Джоан не выходила на связь уже вторые сутки. Нет, не так. Эта чертова Джоан не выходила на чертову связь уже чертовы вторые сутки. Всякий раз, когда кто-то из своенравных девиц, пыталась мнить себя беспрецедентно крутой, востребованной и высокооплачиваемой, с ней явно начинались проблемы...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » .гори огнем мой третий Рим


.гори огнем мой третий Рим

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

первая мировая, революция, вампиры

Катарина и Эрик Ван Лейсен
https://i.imgur.com/y8mvIoi.png

Как сохранить в себе человека, если даже люди превратились в зверей?

авочки

https://i.imgur.com/NMEemeA.png

https://i.imgur.com/zAHRgA2.png

https://i.imgur.com/06LGyXQ.png

https://i.imgur.com/2nGN1tc.png

[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/2nGN1tc.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+5

2

Воздух пронзительно пахнет дымом; сытное смрадное тепло жилья, перья ночных птиц, зимний талый аромат снега, аромат ветвей, аромат льда и ветра. Земля укрыта белизной, под ней холмы похожи на покатые очертания тел спящих подземных женщин. Снег, первый в этом году - тонкое покрывало, исколотое травами. И что-то пронзает до самого позвоночника, до слез, до хриплого крика - так уже было когда-то, вспомни, вспомни! И дома толпились, обступали удушливым уютом, и птицы дремали в своих гнездах, только это были другие дома, только это было десятки птичьих поколений тому назад… время безжалостно и руки безвольны удержать его. Разожми кулаки, отпускай, отпусти…Память - скверный спутник здесь и сейчас.
Ночь приходит с севера и порабощает; ночь растекается по бёдрам земли бесстыдно-жадно. Ночь глядит на нас белесым зраком, сощуренным в полумесяц: узнала своих.

Partout nous sommes. Et nulle part.
Et nous croisons le vent d’hiver,
Qui, jour et nuit, dans les églises,
Chante et souffle sur les cierges.

И ветер, навстречу, зимний ветер, сиплое дыхание промозглой тяжёлой, сырой, больной декабрьской полуночи. От нее нерадостно, и этот оскомину набивший первый снег более не восторгает новизной. Он был, уже был сотни раз на наших жизнях - непростительно, греховно много раз, и потому неважно. Трава, снег, палая листва, жирная грязь распутицы, чья-то кровь - какая нам уже разница, мы уже видели это. И все - просто случайный тюбик в руках живописца, который рисовал наш сегодняшний пейзаж. Белое? Пусть белое. Мои следы на снегу: крупные собачьи лапы. Я оборачиваюсь, и ветер вздыбливает мех, треплет неласковой рукой. Смоляные густые слезы из глаз, капли куда чернее неба над головой - я истекаю ими. Мрачное чудо под покровом ночи: тающий волк. Чёрным промокает и слипается мех, мерзкой жижей стекает вниз, обнажая хребет, тонкие дуги звериных ребер, потоки беззвучной черноты соединяются с ночной тьмой, когда груда отпавших костей жалобным хрустом встречает упавший череп. Все вниз. Это душа моя, холодная вязкая мгла, и не может быть иной у подобных мне.
Бесплотными пальцами тянусь вперёд - где ты, родная? Уже в полях? Постой, дай, обниму мраком себя, дай прижмусь под одеждой и пропитаю волосы, а, когда ты вдохнешь, чтобы произнести мое имя, стану и твоим дыханием.

Тьмой своего сердца чую тебя. Ты прекрасна, ma chérie, ты танцуешь под сощуренной луной, в лучах ее на стылом сквозняке, и смеёшься, когда я налетаю против ветра, и твои волосы мечутся меж двух ветров.
Охота меняет тебя, превращает в квинтэссенцию ночи, женской древней тьмы, в идеал хищницы, лучшую из всех, кто когда-либо посещал эту землю. Достойна ли она тебя, земля эта? Может ли этот мерзлый грунт целовать твои обнаженные ступни, имеет ли право этот прах? Тянусь и поднимаю вверх - как ты легка, ma chérie, соль моего сердца.
Воплощаясь, касаюсь пальцев. Мое дыхание не теплее ревнивого ветра. Когда я смеюсь от радости скорой встречи, пар не срывается с моих губ. 
Показываюсь за спиной: склонись, ночь, вот твои князья.

Тьма пульсирует, точно разбуженное сердце.

_________________________
Мы всюду. Мы нигде. Идем,
И зимний ветер нам навстречу
В церквах и в сумерки и днем
Поет и задувает свечи.

  (пер. с франц., Александр Блок)

Отредактировано Eric Vanlaisen (2022-05-24 23:55:54)

+2

3

для атмосферы

Зима в этих широтах приходит к сроку. Вчера весь лес пылал в огненно-кровавых нарядах, а сегодня ударил мороз, оголил и заморозил. Раздел. Заставил все умирающее отмереть на долгую промозглую вечность. Застыть. Замерзнуть. Выпала сверху то ли белой невесомой пелериной из тончайшего снега, то ли заковала в ледяную броню. Осень борется, хочет продлить себе срок: пролиться последними дождями, размыв дороги и загнав кареты в грязь по самую ось колес. Зима молча гладит сестру по цветастому наряду, усмиряя. Стирая краски, остужая нрав и холодя сердце. Смерть сильнее умирающего. Сон - сильнее уставшего. А жизнь... жизнь всегда найдет свою дорогу, но для начала старое должно превратиться в перегной, пепел, прах.
Декабрь вступал в свои права.
Дыхание сбивается на третьем ударе сердца, вырывается изо рта паром. Глаза судорожно мечутся, любой сделанный выбор может оказаться последним, но не делать никакой - тоже выбор. Тебе не скрыться. Аркан уже на шее: любое движение только сильнее сдавит горло. Cours, - шелестит ветер меж голых веток деревьев. Лес черен, глух к чужим просьбам и страху. Мох губкой впитывает в себя любой шум, но предатель снег хрустит птичьими костьми под ногами. Тишина. Ветер. Скрип и скрежет, так похожие на хохот. Хохот - так похожий на птицу-плакальщицу. Cacher - хрустит под ногами корка льда. Тихий голос звучит как будто внутри головы, заглушая собственные мысли и стук крови в ушах. Или тебе это только кажется?

Тонкие ледяные пальцы с длинными когтями проходятся по щетине на спине огромного волка. Белое переплетается с черным, но не смешивается. Никто не растворяется и не растворяет. Это симбиоз, потому что  один не может без другого. Каждый существует по-отдельности, но только вместе чувствуется истинное равновесие. Ладонь сжимается, но под пальцами уже нет ничего. А был ли? Огромная летучая мышь вылетает из окна - мог бы кто-то описать полет, если бы видел. Если бы только на минуту посмотрел выше своего носа.
Над городом летит тюль занавески, как фата сбежавшей невесты. По ее следу уже пустили гончих, но кто ж ее догонит? Кто не побоится остаться навсегда в плену темных глаз? Беглянка чувствует, что ее шалость не осталась незаметной.
Ветер, ворвавшийся в комнату, опрокинет на пол горшок герани. Разбудит соседей этажом ниже. Разобьет осколками, присыплет землей. Все как в лесу, даже так холодно. Только совсем нет снега. И вас, танцующих под луной.

Смерть - это не всегда конец. Кто-то верит в Будду и перерождение, кто-то в Рай, а кто-то - как вы - знает правду. Среди живых тенями ходят мертвые. Заглядывают в лица, шепчут во снах, поют песни полной луне и оживают в те редкие минуты, когда чужая кровь обжигает обоняние. - Tu es venu? - Спрашивает, как будто удивленно. Ждала. Почувствовала раньше, чем увидела. Ладони ищут чужие плечи, чтобы опереться и оплести собой, как забор оплетает лоза. Можно вот так не удержаться и улететь вслед за ветром. - Quel goût a la peur, mon amour? - В черных глазах тонет луна, а на губах улыбка не сулящая ничего хорошего тому, кто убегает. Пока бледный девичий стан прижимается к мужскому, тянется алыми губами к самому уху, можно услышать, как шелестят палыми листьями их одежды. Голос поцелуем останется на мочке уха: - atou! Déchirez-le... - и этот шепот долетит и до тебя стрелой. Древко страха застрянет меж ребер, оставляя за тобой кроваво-черный след.
Беги. Прячься. Умри.

_______________
*беги
прячься
ты пришел?
каков на вкус страх, мой любимый?
ату! Рви его...

https://i.pinimg.com/564x/bc/fb/07/bcfb0759e1edb71651be889ad1ea6e50.jpg

[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-05-25 02:55:38)

+2

4

- Nous le saurons bien assez tôt, - произнесу почти задумчиво, склоняясь к твоему уху; волосы пахнут ветром, талой водой и, самую малость, духами… вспомнил. “Elsa et passiflore”, я помню эти духи, ты бережешь флакон и носишь этот аромат только в такие ночи, как эта. Жидкий и горячий запах страстоцвета и себялюбивой розы, и пьянящих пачулей, и, на самом краю - тонкая, робкая ваниль. Так забавно, что этот запах, создан человеком для своей жены, создан смертным и для смертной, и оба они уже глубокие старики, если не лежат в земле, но воспоминание о них сделалось на миг заглавной нотой нашей охоты. Вся их жизнь - здесь, на твоих волосах, ma chérie, и теперь это наше и про нас.
Странно до ирреальности - посреди выстывшего поля учуять “Эльзу”. И еще страннее не замечать собственной ирреальности, стоя над землей, посреди ветра. Но это привычно. Нам наша тьма привычна и любима.
Соединяю руки на твоей талии; чувствую холод под жесткой тканью, и движение застывших мышц, когда ты наклоняешься назад, ко мне. Мы больше, чем муж и жена, мы ближе, чем сестра и брат. Неописуемая, невыразимая гармония, что сродни танцу. Только наш танец - это вся наша жизнь, не правда ли? Улыбаемся друг другу в предвкушении. Мы оба знаем, чего хотим, что нам нужно и что мы возьмем сейчас.
Отшатываюсь от дьявольского шепота. Неужели я столько ждал? И у меня были силы терпеть?
Катарина, моя прекрасная, холодная сестра, еще кружится в воздухе, медленно и все медленней, точно фигурка балерины в недрах музыкальной шкатулки, но я уже на земле и снова на четырех лапах. Так я охочусь, так я преследую; ничего не попишешь, человеческое тело неуклюже и не годится, для того, чтобы уместить всю мою беззлобную звериную ярость. Восторг, страсть, выраженная через движения гибкого хребта, глухие удары лап. Быстро? Быстрее!
От бега в начале каждого прыжка воздух заходит в мои легкие и при приземлении покидает их с сухим свистящим звуком. Услышав этот звук, не нужно пытаться скрываться и убегать, это значит, мертвый зверь идет по следу, и он будет бежать так до самого рассвета, не чувствуя ни усталости, ни боли. Только голод. Страшный, крутящий голод небытия, которое ждет всех мертвых зверей, позабывших причаститься теплой кровью.
Не задумываюсь, от каких древних тварей мне досталась эта темная шкура. Не задумываюсь, что за монстры и по какой традиции тысячи раз бежали, как и я, пригибая косматую башку и втягивали воздух, который им, как и мне, был нужен только для того, чтобы учуять жертву. Может, я тоже монстр… хотя кем мне еще быть? Воздух стал теплым, подпустив орехово-козлиный аромат человека, взрослого мужчины, и кислая нотка страха только украшает его. Хочу попробовать его на вкус.
Человек в лесу. Склоняю голову ниже, замедляюсь, глядя мутными глазами в прозрачную для меня темноту. Я видел ряды укреплений - словно гряды братских могил, раззявивших голодные пасти, видел их изгиб, смутно повторяющий линию фронта где-то там, далеко. И этот человек в лесу - он оттуда. Я чую запах земли от него, запах сырости и плесени. Наивный часовой, что среди ночи услышал песни моей сестры, небось, сидел и плакал от ее беззвучного шепота, не знал, что это клич сирены, завлекающей и зовущей. И теперь он здесь, со своей нелепой винтовкой, со своим ужасом наедине плетется и слушает, как приближаюсь я.
Обхожу против ветра; звери так не делают, звери прячут свой запах, но я не животное. И мне нет дела до того, что этот человек на мгновение учует своим жалким обонянием ноты палой листвы, могильной земли и моей звериной шкуры, и своей смерти.
Заступаю дорогу, беззвучно показывая желтые клыки.
Мгновения остаются, истекают, рвутся, точно паутинка. Он бежит. Бежит так, словно все понял, словно узнал в бродячей одинокой собаке не-мертвого волка, который шел за ним и к нему. Срываюсь в бег, взрыв комья замерзшей задними лапами. Последние мгновения погони - самые сладкие.
Голос сестры хлестко звенит в ушах.
Рви!
Рву.

_________________________
*Скоро мы это узнаем (франц.)

+2

5

и я умираю за любовь
и я умираю от любви

На охоту - как на праздник. Лучший наряд, сотканный из тончайшего тумана. Лучший запах, собранный уже давно мертвыми людьми. Лучший компаньон, идущий рука об руку не первый десяток лет. Время стирает из памяти лица и имена, заставляет забыть даже самых важных. Родителей, любимых, друзей. Время окутывает шалью ностальгии только в моменты наивысшего возбуждения: охота, новое увлечение, яркие живые эмоции. Именно живые. Иногда даже не понятно: что нужно больше кровь и плоть или чужой животный парализующий страх. Что пахнет вкуснее? Что на языке слаже?
Шепот горчит сознание, напоминая, что когда-то и они были живыми. Напоминая, что на тяжелых лапах несется рядом человек. Напоминая, что и сама она раскинув руки-крылья совсем недавно была живой и трепещущей свечой на ветру. Погасла, но лишь для того, чтобы разгореться синим пламенем пожарища. Сжечь весь мир в своем пламени, пока он не спалил ее саму.

Корни деревьев торчат на склонах. Ты бежишь, не разбирая дороги. Темно. Жутко. Холодно. Ощущение чужих желтых глаз на затылке. Волк? - мелькнет в подсознании мысль. Рука потянется в оружию, перехватывая его крепче. Вот только ружье - это не щит. Доблести в тебе ни на грош, потому вместо героического "на щите или со щитом", остается лишь попытка к бегству. Война это дело молодых и глупых. Тебе минул тридцатый год. Не молодой, но все такой же глупый. Жалкий. Неосознанный. Желторотый птенец, оторванный от материнского гнезда. Крик не спасет тебя, как и пороховая игрушка, прижатая к груди. Лучше крестом, серебром или светом. Но в темные времена происходят темные делишки. Корни деревьев выползают из-под земли, кидаются под ноги. Ветки цепляются за куртку и ремень винтовки. Зацепиться - дело секунды, споткнуться и упасть. Ружье выпадает из рук, отлетает в густой терновый куст, а сам пропахиваешь землю носом, расцарапывая все лицо. Судорожно ищешь оружие, а находишь чужие зубы... цап, и тебя нет.

Белое одеяние не любит грязи. Тончайшая ткань в миг впитывает влагу, кровь и запах гниения. Женщина не любит погоню, любит приводить жертву к своему темному алтарю, пугать и путать. Любит игры, но не любит грубую силу. Слишком топорно и марко. Слишком неэстетично на ее вкус. Тем не менее каждая охота пробегает по венам электрическими разрядами нетерпения. Набирает силу и бьет из кончиков пальцев в небо. Молния наоборот.
Потому у тела жертвы оказывается позже - не разорвать глотку, но наполнить графин. Иссушить досуха человека, забрав все, оставив лишь несколько капель в самом человеке. Ей не нужна его смерть. Нужна только жизнь. Силы и весь век, уготованный судьбой. - Toi et moi sommes des voleurs de temps, mon amour. - Говорит, смотря в светящиеся демонические глаза брата. Голос сам на себя не похож, проходи мимо случайный путник, подумал бы что слышит змеиный шелест. Тихий, шипящий, неприятный и совершенно неразборчивый. Все меньше и меньше от человеческого в этих глазах цвета кофе. А в душе - осталась ли душа?
Поцелуй со вкусом железа: то ли в песью морду, то ли в губы человеческие. Все сливается и течет, приобретая новую форму. Катарина не разбирает: перед ней чудовище или благородного вида мужчина. Видит суть брата, забывая о физической форме. Забывая об окружающем мире. Слизывая капли человеческой жизни, продлевая тем самым свою собственную. Вой-крик на всю округу. Волчий? Или все же человеческий? Взмывая над кронами деревьев, разбивались о небо.

Вдалеке среди стволов деревьев виднеется покосившийся деревянный дом. В окне мерцает свеча, зазывая ночных путников. Дверь приоткрыта. Огонек дрожит на сквозняке. Дом выстужен, камин забит сажей и каким-то хламом. Но в хижине не пусто. Там, словно лесное чудовище, сидит хозяин этого леса. Ждет детей тьмы на поклон. Не в первый раз позволяет охотиться, ожидает за это дары. Плоть от плоти. Жизнь от жизни. Смерть... для смерти.
________________________
*мы с тобой похитители времени, любимый мой
[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+2

6

…Когда подходит сестра, все уже заканчивается.
Наш gibier корчится на земле, одной рукой зажимая раны на шее. Одной, потому что другую я прижимаю к земле каблуком. И он видит сапог, но ощущает лапу и когти. Все, что рассказывали шепотом в детстве, оказалось правдой: чудовища во мраке, звери, которые хотят сожрать. Все настоящее. И я слышу сиплый шепот, с трудом узнаю “Pater nostrum”, снисходительно улыбаюсь сверху вниз. Не поможет. Он уже не помог - это очевидно, если видишь ухмылку монстра, слизывающего капли тебя с губ кровавым языком.  Единственный вкус, который я могу понимать, он неописуем; вся прочая еда кажется пресной и мерзкой. Сладко. Сладко! Наверное, это сладость, хотя, я читал, что им собственная кровь кажется соленой. Для них это вкус смерти, нам - вкус жизни. Крадем ли мы ее?
- Est-ce que cela ressemble à un vol?*
Смеюсь, потому что смешно. Она хищник, и я хищник, но в самом корне этих слов есть обидная ошибка. Украсть можно предмет, вещь, а мы похищаем жизнь. И зовемся убийцами. Каиново семя.
Сестра подходит ближе, подносит графин и мы склоняемся вдвоем, едва не соприкасаясь головами. В две пары рук, и каждый наперед знает, что делать; вместе мы держим, вместе запрокидываем голову человеку, дрожащему от смертного холода, вместе подставляем графин. Крови мало и, склонившись, я разрываю дальше, ловя драгоценные капли. Оторвавшись, смущенно улыбаюсь - знаю, что зубами некрасиво, и я как дикарь… ты собираешь кровь с моего подбородка и находишь губами губы. Сестра моя, любовь моя… с тех пор, как мы стали теми, кто мы есть теперь, я не знаю существа ближе. А до этого и не мечтал узнать. Снег горячий, ma chérie, попробуй, как горяч этот снег…

Закончив, мы идем. Смиренно и слегка виновато, оставив позади растерзанное бледное тело, забрав с собой воспоминания об еще одной безумной охоте и сосуд, полный еще теплой, живой крови. Ты бы прижала его к себе, чтобы не дать теплу улететь в стылую ночь, но ты холодна, ma chérie, как это зимнее небо.
На пороге мы застываем, ожидая. Это не необходимость, в которую так наивно верят люди, это наш этикет. Свой и для своих.
Ждем дозволения.
Чуем его - движением той тьмы, что недосягаема для глаз, видящих в темноте, чуем бесплотным касанием, словно огромный зверь дохнул в лица. Признал.
Склоняемся вместо приветственных слов - это куда полнее показывает и наши чувства, и нашу связь…
- Август... - опуская глаза, сестра оставляет наш сосуд; слышу стук и шорох.
Хочу перекинуться, лечь у холодного очага и дремать на морозе, слушать, как стонет покинутый дом и леденеющий лес, но не стану. Он не то, что осуждает, но смотрит на это без особой радости. Считает, что звериное - постыдно и мне неловко. Бывший римский легионер, видевший всю историю мыслимого и немыслимого для меня мира, древнейший из тех, кого я знаю. Теперь, я думаю, может быть понятней, отчего война, бороной прошедшая по французской земле, для меня не значит ровным счетом ничего. Я считаю честью находиться рядом с ним и все происходящее - не более чем искры в грязи у его ног. Мы просто наблюдаем, не вмешиваясь, в безумие, отплясывающее посреди Европы, но, оторванные от своего времени, мы не станем проливать слез.
- Сядьте со мной.
Движение тьмы. Бархат истинно черного: могущество подлинного монстра.
Приблизившись, опускаюсь на старую лавку следом за сестрой.
- Вы вернетесь в Париж.
_________________________
*Разве это похоже на кражу? (франц.)

+2

7

Сильный забирает то, что по праву считает своим. То ли чудовища, то ли боги вышли на охоту, вынужденные скрываться от людских глаз. Сколько тех, кто хотел бы отринуть человеческое и за одну ночь приобрести бессмертие, силу, красоту? Все, как один подставили шею. Все, как один вкусили чужую кровь. Умерли, чтобы переродиться в идеальный организм.
Их никто не спрашивал - хотят ли они жить так. Их никто не спрашивал - готовы ли отнимать чужую жизнь, чтоб продлить свою. Оказавшись между выбором умереть от чумы или выжить - любой выбрал бы жизнь, несмотря на цену. Несмотря ни на что? В глубине карих глаз женщины клубится тьма. Молодое лицо утратило как будто возраст. Одна улыбка и щепотка наивности в глазах - девочка шестнадцати лет, сведенные у переносицы брови и мудрость во взгляде и вот уже дряхлая старуха. Но лицо разглаживается, принимает слегка задумчивое выражение и становится понятно, что ей не больше тридцати. Обмануться так легко.

Отец, нет, скорее наставник. Угрюмый дед - основатель рода. Властный, мудрый и бесконечно утомленный почти детской горячностью порождений тьмы. Август не любил современные города, предпочитая глухие деревни или забытые имения в сердце Европы. Он не переносил жару и палящее солнце, но и Скандинавские морозы не жаловал. Семье приходилось подстраиваться. Изъездив почти весь мир, они привыкли не только к дорогим и красивым особнякам, но и подобным домам. Комфорт не так важен, как кажется первую сотню лет человеческой жизни.
Если Август говорит - все слушают. Выполняют его просьбы, которые на самом деле - команды. Становятся в звериную стойку, оставаясь при этом как будто человеком. Сесть? Садятся. Слушать? Молчат и внемлют. Убить?..
Женщина как будто не из лесу зашла в домик, а только что из гардероба: платье струиться по ее фигурке белоснежным облаком. Чистое, невесомое, полупрозрачное. Видно, что под тонким тюлем нет ничего. Поджарое тело гибкой кошки - люди не бывают столь пластичны. Разливает напиток по кубкам, рука даже не дрогнет, когда Август заговорит. Она же - вся прямая, как жердь. Кувшин на стол, а фужеры с эликсиром вечной молодости своим мужчинам. - Только нам? - Жрица ночи все поняла и без уточняющих вопросов, но тон совершенно не понравился. Это не совет и не предложение - приказ, который невозможно оспорить. Август как будто что-то задумал или узнал нечто такое, что пока скрыто ей с братом. Мужчина делает глоток, по его лицу как будто идет рябь. Моргни - и ее уже и нет. Показалось? Кивает, - у меня здесь еще есть дела. - Кто они чтобы спорить? Никаких подробностей. Никаких объяснений. Делают, что велено. Лишь переглянуться, и кивнут как будто друг другу. Вдали от Августа дышится легче. Вдали от него можно совершать свои собственные ошибки.

спустя несколько дней
Балетный зал залит ярким светом ламп - новое изобретение Эдисона набирает популярности стремительно и неотвратимо. Все прогрессивное человечество собралось в Париже: пируют, а кругом бушует война. Мужчины в черных фраках, женщины - пышных платьях. Нынче в моде темный цвет: синий, зеленый, бардовый, черный. В такое время веселится могут только чудовища, но как ни забавно - самыми страшными существами оказались люди.
Катарина улыбается знакомым джентльменам, здоровается со знакомыми дамами. Выглядит беспечной и расслабленной, как и все здесь. Ее как будто не заботит ничто в этом мире. Разговоры о войне огибает стороной, как будто не они с братом из Российской империи. Такова легенда: аристократия, сбежавшая от войны. Кто бы мог подумать, что они - хуже войны и чумы вместе взятые.[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+2

8

Расставшись с сестрой, Эрик обходил зал, щурился на свет: слишком ярко, слишком обжигает глаза это марево цвета подсолнечного масла, и тени роятся под ногами как скопища выдуманных демонов Данте. Тени обреченных...
Это время? Скажи, это неприятие, эта напряженность внутри, отторжение перемен – это время так наказывает нас, забывших умереть наглецов? Или просто хищная натура стережется света, прячется дальше, рычит угрюмо... или что еще? Или просто повод добавить еще лист в растрепанную тетрадь со странными стихами.
Эрик рассматривал лица – неуловимое сходство породнило их в этот тяжелый вечер. Скованность жестов и слов. Эльза Минеер, их веселая подруга, кружится с ним несколько тактов, по-бальному приседает в запоздалом приветствии, но напоказ красиво не получается, фальшь везде. Она боится. Они все боятся и сгрудились здесь как напуганные звери, заслышавшие гром. Это не наглость, закатывать прием в ожидании врага, не воспетая отвага, не насмешка над смертью, которая подобралась совсем близко, это просто древний инстинкт испуганной толпы – сбиваться плотнее. Приметив чету ле Фруа, Эрик в поисках развлечений приблизился, тщательно обходя пышные юбки и их стражей – «рад видеть», «рад видеть», «о, мсье Дэр, и как ваша младшая?». Неинтересно. Никак. Ни младшая, ни старшая, ни один из детенышей выводка Дэров его не интересовал. Приличия, будь они прокляты, лицемерие в ранге этикета. Но пусть... пусть.
– Анри? – вторгаясь в чужую пару, Эрик, дразня, увел его миниатюрную жену, обернулся через плечо: – Вы же собирались уехать?
– Друг мой, ты давно был на вокзале? – выпав из танца, тот остановился, внеся еще больше дисгармонии в происходящее, стоящий столбом молодой человек, обремененный наметившимся брюшком и круглыми щеками, явно доставшимися по наследству от родичей – любителей булочек и жареного мяса. Нелепые темно-рыжие кудри, еще более нелепые очки съехали на кончик носа и Анри уже не выглядит тем вкрадчивым весельчаком, что развлекал их с Катариной ночи напролет. Он тоже растерян и тоже напуган. И именно эта перемена, а, может, его слова заставили остановиться и самого Эрика, в извинении коснуться губами воздуха над перчаткой мадам...
– И что я мог бы увидеть на вокзале, если бы оказался там?
Анри вздохнул, поджав губы, ловя рукой плечи жены; притянул ближе. Вчерашний Анри нашел бы метафору, над которой смеялись бы все трое, а теперешний...
– Париж. Весь Париж, Эрик.
Он слегка пожал плечами – откровенно, по-деревенски, улыбнулся по обычаю детей ночи, не показывая зубов, заглянул в лицо. Почему ты испугался, Анри-весельчак, беспутный Анри-приятель чудовищ и покоритель богатейших домов, куда и ван Лейсенам-то закрыта дорога? Неразрешимая загадка.
– Ces jours sont révolus, кто нас тронет? Взгляни, где здесь гунны, и скифы, и древние варвары со свирепыми глазами, которые станут грабить Париж и жечь его? Время изменилось, мы танцуем и смеемся, друг мой, ныне просвещенное время.
– Не думаю. Прости, но не думаю, – тот не поддержал тон и только покачал головой. – Друг мой, я помню, что ты безобразно безрассуден, а сестра твоя и того хуже. Но постарайтесь повести себя благоразумно в этот раз. Ради нашей дружбы, я верю, ты ее ценишь. Эрик?
Он кивнул по привычке. Легкомысленно, удивленно – эй, что случилось с Анри? Где он? Что за подменыш стоит в этом ядовитом свете и просит его быть благоразумным? Как все нелепо, как нелепо и глупо... Распрощавшись, избавившись от этого липкого разговора, он прикрыл ладонью усталые глаза, постоял так, вслушиваясь в гул голосов и шорох многочисленных шагов по медовому, желтому, ядовитому паркету. Сердце тьмы... благородно-черный посреди этого ревнивого и навязчивого цвета, света, яда... отыскал. Тревожно и нервно, хищно, привкус чужой охоты. Она охотится?
Чтобы не мешать, Эрик не стал подходить, прошел через зал и выбрался через анфиладу бессмысленно пустых дворцовых комнат на улицу. В пустом саду темно, и небо хмурится. 

____________________
*ушли те времена

+2

9

Мы на расстоянии вдоха - застряли - глядим, без слов и реверансов. Я почти улыбаюсь, ты почти покорен. Париж в огне. До этого осталось два рассвета, не больше. Война дело молодых, только мы вечно молоды, а кто-то рождается уже старым. И я падаю, падаю, падаю... к твоим ногам. По щекам срываются слезы. Мне так страшно. Тебе - уже давно нет. Мне так хочется впиться зубами в твою шею - превратиться из человека в животное, забрать твою храбрость. Мне ведь больше и не нужно ничего. Чувствуешь?
Брат лавирует между всеми этими напыщенными баранами высшего общество. Чувствую их страх, заражаюсь им, как самой страшной болезнью. Только ты - и мой Эрик - не источаете этот яд. Он всегда будет рядом, а ты, так хочется, чтобы ты стал частью меня. Отдал то, чего так не хватает. Слышишь меня? Мы кружимся в танце. Смотрим в глаза друг другу и я вижу в отражениях не свет, а взрывы. Лампочки целы, но у тебя внутри война. Один раз увидев не забыть. Да? Ты не отвечаешь мне. Я не спрашиваю. Мы просто танцуем. Чей-то смех - как воздушная тревога. Разговоры становятся тише, головы вжимаются в плечи. Мы танцуем, а лучше бы бежали на один из тех поездов, которые унесли бы нас в Португалию, а оттуда - на корабле да с Америку.
Но мы танцуем. А после - когда ты отдашь мне всю свою храбрость - я под руку с Эриком отправлюсь навстречу войне. На том одном-единственном поезде, который будет ехать в Россию. В холодную голодную Россию, с Революцией, большевиками и семьей. Распутина не зря пытались убить. Распутина зря - не добили. Древний и мудрый, он не стал выскакивать чертом из табакерки, разыскал нас, отправил на защиту дома и Царской семьи. Мы же как будто и не спешили, уверенные, что наше поместье точно обойдут стороной.
- Вы так печальны сегодня, Катарина. - Ты нарушаешь тишину, а я улыбаюсь. Срываюсь с твоего плеча, но левая рука переплетает пальцы с твоими, уводит из зала в одной из смешных комнат. Когда мы оказываемся наедине, льну ближе, и шепчу на ухо: - мы завтра уезжаем, едемте с нами. - Острый клык царапает кожу на шее, а язык быстро слизывает выступившие капельки крови. Ты ничего не замечаешь, посчитав это все лаской, которую невозможно было сдержать. Ведь завтра, ты тоже это знаешь, мы больше не увидимся.
- Я не могу... сестры, родители. Я обязан. - Все мы преданы кем-то или кому-то. Я предаю твою любовь, а ты - мне. Еще своему слову и семье. У тебя слишком много ответственности, и потому - забыв, что я не зверь - кусаю шею, впиваясь тонкими клыками в шею. С каждым глотком храбрости в тебе все меньше. Она теперь вся во мне. Слабеешь, закрываешь глаза, засыпаешь. Отпускаю тебя, опуская на кресло. Завтра ты обо мне даже не вспомнишь, а слабость и головную боль спишешь на алкоголь. Теперь в моих жилах текут воспоминания о взрывах, разрушениях, слезах женщин и детей. Мне не страшно. Мне не жалко. Я - почти - в ярости. Не хватило одного глотка, который бы забрал твою жизнь. Но мне она ни к чему. Без храбрости тебе останется только прятаться, увозя семью дальше от линии фронта. Куда ты денешься, когда фронт постучит в твою дверь?
Берлин еще ни раз падет. Берлин еще ни раз восстанет из пепла. Берлин - второй Рим, что же будет с третьим... что же будет. Доживем ли мы с Эриком?

В уголке губ застывшая кровь, но мне этого не заметить без взгляда к зеркало. Вместо него смотрю к глаза брата. - Нам нужно уезжать. Здесь все воняет страхом и поражением. Пусть вся Европа сгорит, нам здесь делать нечего. - Мы могли ехать через Сербию или юг Пруссии, но вместо этого самый опасный маршрут - через всю Европу к Петрограду. - Нам нужно торопиться, пока Париж не окружен блокадой. - Беру руки брата в свои. - Они все ждут, что Париж будет сожжен. Хотелось бы посмотреть, но... мне снилось, что мы опаздываем - уже сейчас. - Можно ли опоздать ко дню своей смерти? А если смерть - чужая? Остановившись на распутье, остается решить для себя бежать крысой с корабля или дождаться прихода варваров с северного моря и прорываться вперед как будто минуя линию фронта, оставив ее позади. Я ничего не понимала в тактике. И не знала, сумеем ли выехать, если здесь будут немцы. Страну раздирало предсмертными конвульсиями, а мы как будто присосались к наполненной адреналином и болью горькой крови. Странный вкус. Страшный.[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+2

10

Черное впереди, желтое – за спиной. Страж границы и его запоздалая пара-половинка: силуэты желтым на черном, черным на желтом. Нужно закрыть глаза, они лгут, они вечно лгут, и только первозданным мраком под веками увидеть правду: там двое мрачных призраков, посланцев хищной ночи остановились в растерянности.
Он слушал внимательно. Ее голос и ее взгляд, через перчатки слушал ее руки. Сны Катарины подобны клинку древнего меча: грубо вскрывают то, что должно быть сокрыто. Будущее должно интриговать и медленно показываться, как с танцовщицы спадают покрывала, но сестра нетерпелива.
Эрик долго не отвечал. Думал, пытался представить, куда они опаздывают и не лучше ли опоздать, в самом деле. Думал о двух сортах страха: о том, который они пьют и о том, которого они не знают. Первый заразен: один глоток, одна капля у губ – протянув руку, он аккуратно стер ее, застывающую, оставил на перчатке. Темное на темном – это человеческие мысли. Второй страх должен быть понятен им, страх света и толпы, страх встретить разгневанного сородича, может быть, что-то еще, какие-то умозрительные варианты опасности, и все они не вызывают ровно ничего, даже интереса. В таких вещах Катарина была лучше него; имела достаточно фантазии, чтобы объяснить своему глупому родственнику, чего им следует бояться сейчас, в этом году, в этом месяце, этой ночью.
– Уедем, – пообещал он, растягивая губы в улыбке – как маска, тянется требование быть приличным, вести себя достойно, не раздражать Августа, и нет, напрасно, все напрасно, напрасно – Эрик скалится и смеется, и кружит сестру в повторяющемся па: – Уедем, уедем, уедем... а не уедем, так сбежим. Мы подобны им, но мы не они. Взгляни на нашего Père, как только ему покажется, что гром артиллерии слишком раздражает его слух, он обернется и уйдет туда, куда сочтет нужным, через все леса, горы и реки Европы. Он не тревожится, и нам не следует.
Его легкомысленность не наиграна – Эрик не представлял себе своей жизни без свободы, без воли в каждый момент делать выбор и оставаться среди всех этих цивилизованных условностей только потому, что он так пожелал. Снизошел. Война его зачаровывает и интригует, как все огромное, как дорога Млечного Пути, как океанский прибой, как нескончаемый завод механизма, который приводит в движение всех этих людей, и их желания, и их судьбы... Он хотел бы наблюдать подольше, убежденный в собственной роли праздного зрителя. Уедет только потому, что требует сестра... она что-то знает. Чует, и Эрик не собирается роптать и требовать объяснений, это не стоит ни споров, ни даже вопроса. Со всем заранее согласен: найдет игрушку интересней.
Для него война это потенциальный набор метафор, материал для его тетради. В другое время и в другом обществе найдутся слушатели оценить холодный, отстраненный взгляд бессмертного, но не сейчас и не здесь.
– Уедем, – в последний раз повторил, словно припечатал. –Я видел Эльзу, она неплохо держится. Завтра уедем, а пока что еще так рано... и с ними так скучно. Они боятся так дружно, что, по-моему, я чувствую зависть.

+2

11

Noize MC — Век-Волкодав

Брат никогда не спорит. Да и зачем спорить с Наполеоном в юбке? Страстная и решительная, я всегда находила путь ведущий нас дальше. От города к городу, минуя чуму и суму, минуя лишения. Красивая жизнь - она вот здесь, на кончиках пальцев, искрится, переливается золотыми нитями вплетенными в ткань. А если снять перчатку, то бледная ледяная кожа. Я не снимаю перчаток, да и лицо на ветру прикрыто тюлью, опущенной на лицо. Ветер колышет ее, придавая загадочности, когда в темноте блеснут кошачьи глаза. Ох, нет, показалось!
- Я пробовала этот страх на вкус, - произносит одними губами, но брат и без слов способен это понять. Видел. Чувствовал. Мог даже ощутить на вкус, если бы смахнул капельку голой рукой или облизал. И пусть, кто-то посмотрел бы с удивлением - оно того стоило. Не рискует: смазывает тканью перчатки, растирает меж пальцев. - Сегодня - уже поздно, - а это уже громче. Как будто бы для всех, но на самом деле вряд ли кто-то поймет. Какой дурак будет бежать навстречу войне? Кому там нужно нырнуть в это пекло?
Но я не спорю, скорее содрагаюсь внутренне тому, что сценарий развивается не лучшим образом. - Ты уверен, что это не голод? - Снисходительно, как будто журю по-семейному младшего несмышленыша. А сама впиваюсь в него взглядом, понимая, что я самая счастливая в этом гребанном мире, ведь рядом со мной тот, кто мне так нужен. Вечность становится не такой уж тягостью, если рядом всегда тот, кто понимает. Кто чувствует как будто бы тоже самое: к тебе, миру и окружающим людям. - Развлекайся, а завтра у нас не будет выбора. С закатом - мы должны сесть на поезд, возможно, это будет последний поезд. Понимаешь? - Мы тогда еще не знали, что происходит в России. Мы только могли догадываться по обрывкам новостей, что доходила до нас так или иначе. Кровавая расправа - октябрь в этом году горел не только золотом листвы, но и кровью знати. В ноябре - все смоет их кровью. Прежний мир, прежние порядки. И только мы еще попытаемся удержаться на этой волне. Но пока - это где-то далеко, и остается только предполагать, что значат кровавые сцены в моих снах. Мы ощущали, как долетают и до нас отголоски революции, но сами не могли осознать масштаб трагедии. Европу захлестнула своя кровавая баня.
Торжество человеческой глупости!
Торжество человеческой алчности!
Торжество... нам!

Звездное небо искрится, подмигивает. Совсем скоро все будут с ужасом поднимать глаза вверх. Самолеты и летящие вниз бомбы - вот что ожидает всех людей, оставшихся в Париже. - Я замерзла, - сообщаю, когда рядом оказывается какая-то очередная знакомая брата, имени которой я не запомнила. Обнимаю себя руками, потирая тонкие плечи ладонями. Если прикоснуться ко мне, попытаться согреть, можно заледенеть следом. Холодно. Невыносимо холодно... - буду ждать тебя дома, mon chéri. - Легкая улыбка на губах. Мне все равно чем он тут займется. Наша жизнь лишена прошлых чувств. Ревности - ее просто нет. Есть только знание, что ему никто меня не заменит. Никто и никогда.

В доме я ношусь по комнатам и собираю вещи. Их немного. Я беру только то, что было "нашим" еще до того, как мы получили вечную жизнь. Украшения и мелкие безделушки. Деньги, какие-то документы - мы ведь играем в людей. А еще несколько платьев и нарядов брата. В два чемодана - уместилась вся наша жизнь. Даже как-то грустно от этого. Неимоверно грустно.
Под утро Эрик пришел домой. Я сидела с двумя чемоданами в центре большой комнаты, а везде были разбросаны какие-то вещи, как будто в дом ворвались грабители, но ничего толком не нашли. - Не смогла уснуть без тебя. - Ложиться с рассветом и просыпаться с закатом - вот реалия нашей жизни. Мое волнение было связанно и с поездкой в поезде в том числе. Раньше мы путешествовали на карете, но сейчас все очень изменилось и на карете - слишком долго. - Посмотри на меня, привязалась к вещам... - мои чувства оказались на пределе восприятия, подступающая трагедия холодила кровь и опьяняла. Могло показаться, что я поддалась общей панике, но на самом деле - это было какое-то другое чувство. Я просто еще не знаю, как его можно было бы описать в полной мере.[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+2

12

...Когда он пришел, за плотными портьерами уже становилось серо. Припозднился, загулял – так это называется у тех, у кого все наоборот.
Эрик стоял, небрежно прислонясь плечом к двери – на щеке поджившие царапины, пуговицы на рубашке оборваны. Кровь на белом, смердящая на всю комнату. Трогает щеку, с любопытством ищучая ощущения, улыбается – и это тоже наоборот.
Вдохнул, собираясь что-то сказать, и растерял половину того, что превратило его из благородного хищника в человеческого маньяка и убийцу. Промолчал, стирая с губ улыбку. И как будто ничего и не было. Снова прежний, кто танцует на приемах и спрашивает у полузнакомых франтов о здоровье их младшей.
– Хочешь, спалим их? – он почти прошел мимо, но встал за спиной, вполоборота; краем глаза видно – не улыбается, это он серьезно. Словно древние дряхлые предметы как-то их заразят, словно в них копится какой-то диковинный яд, что тащит назад, в прошлое, в тот особый сорт мрака, что неподвластен им. И так уже было, он уже спрашивал это перед грандиозным пожаром... когда-то, давно, когда богатство и праздность затягивали и в итоге затянули на горле удавку.
Не дожидаясь ответа, не нуждаясь в нем – это просто напоминание о том, что такой выход тоже имеет место, Эрик бухнулся на пышную кровать, не разуваясь, приподнялся на локте, задумался:
– Знаешь, я вот пытаюсь понять это все... мне кажется, они так боятся, потому что не знают, что из себя представляют их жизни. Как и мы, они видят ее как привычные предметы, которыми себя окружают, и теперь с ними приходится расставаться. Но самое ценное, что есть у них – это они сами. Иди ко мне, ma chérie. Ты и есть моя самая большая драгоценность, и я за тебя не боюсь... бояться надо тем, кто попробует на тебя посягнуть.
Снова улыбается. Вкус дичи этой ночью наводит на разные мысли, об огне и о смертельной борьбе, о громе среди пасмурного серого грязного неба, в котором попрятались все человеческие божки, кроме Марса.
Потом – тишина. Она опустила голову на его грудь, застыла, замерла.
Потом – тусклый луч полуденного света медленно ощупывал комнату, безвольную руку, бледное запястье, видное из-под перчатки, край юбки, разворошенную постель.
Потом – хлопнула дверь внизу и через несколько минут горничная робко заглянула в комнату, застыла в ужасе, глядя на двоих мертвецов в объятьях друг друга, но зашла. Быстро окинула взглядом комнату, потянулась к разоренному трюмо, потом сделала несколько робких шагов туда, где тускло поблескивало на груди у Катарины ее бриллиантовое колье. И спасла себе жизнь, потому что отказалась от идеи и, сдавленно всхлипнув, выбежала прочь. Распахнутые двери зияли сквозняком.
Потом – что-то разбилось над крышами, как исполинская чашка, раскатилось осколками, черепками, грохотом. И еще. И еще. Дом дрогнул как эпилептик, как смертельно раненый пес, застонал гулко, скрежечуще. Что-то покатилось, брызнуло стекло.
Он почуял опасность с запахом дыма. Медленно, мучительно, как из колодца выкарабкиваясь, начал приходить в себя. Начал вспоминать, как это – быть, смотреть, двигаться, бежать, сражаться, после глубокого страшного сна без сновидений, который и не сон вовсе, но проклятье их рода. Медленно. Вспомнил, как это – смотреть. Муть перед глазами, или дым, или что это? Медленно пошевелился, больше передернулся, пытаясь понять, как нужно вставать. Не смог, и, беззвучно вскрикнув искривленным ртом, наполовину перекинулся, наполовину свалился с кровати – пасть, прижатые уши, человеческие руки, одежда, шкура, лапы, и все растекается, потом собирается вместе – медленно.
День. Сил нет никаких, благословленный мрак исчез, почти застыл, и хочется только закрыть глаза и кричать от беспомощности, от того странного, что сковывает все тело и что, кажется, называется боль...
Дым. Это дым. Что-то горит.
– Просыпайся, – так и не сумев подняться, он с пола достал до ее руки, дотронулся: – Катарина!
Эрик ткнулся виском в паркет, пытаясь соображать, что делать, что он сейчас должен сделать. Наверное, нужно бежать, куда-то бежать, спасаться, и лучше сделать это в облике зверя, так быстрее, но на это нет сил. Наверное, он не сможет сейчас даже встать. День безжалостен к тварям ночи. Попытка подняться – и он валится набок, снова схватывая воздух, чтобы кричать и забывая, как это сделать.

+2

13

Этот мир таких как мы не принимает. Совершенно и никак. Как будто все это - создано для какого-то, но не для них. Тупиковая ветка развития. Может ли такое быть? Может же, верно? Кто-то совершенно непонятный смешивал, крутил, вертел и насоздавал совершенно странных существ. Нуждающихся в крови и жизненной энергии других людей. Мы - охотники, но нас настолько мало, что мы сами с легкостью станем жертвами. Дыши ровнее, держи лицо и никому никогда не рассказывай о том, что в глубине души - ты самое настоящее чудовище. К этому привыкаешь, но люди никогда не привыкнут. Не смиряться с долгим существованием, молодостью, силой и красотой. Зависть и желание обладать тем же станет для них двигателем прогресса. Двигателем, который запустит маховик, и машина раздавит. Хотелось жить. Как же хотелось жить. И несмотря на это, даже мы не всегда бываем осторожны.
- Нет, пусть будут... нам нельзя отходить от легенды. Представь знать, которая путешествует без вещей. Где это видано? - Мы проживем и без еды, и без воды. А вот без чего точно не получится - так это без прикрытия этих самых людишек. Потому и поезд, потому и вещи, потому и спешный бег из Парижа на закате. Сердце разорвалось бы от волнения, если бы могло биться в таком темпе, как человеческое. Но оно тихо и мертво. - Ты поужинал? - Вопрос больше риторический, по внешнему виду и так все понятно. Брат был совсем неосторожным, не удивительно, даже если его кто-то заметил. Это даже пугало, ведь если след приведет к ним в дом, что устроят темные люди? Сожгут дом? Или сразу весь Париж?.. хотя, стоит подождать немного, Париж и так сгорит. Все сны говорят об этом.
- Им страшно, потому что война - это худшее, что придумало человечество. - У нас с братом совершенно разное представление о жизни, смерти и людях, мы часто вступаем в дискуссии. Даже не спорим, но как будто пытаемся переубедить. Прогнуть под свою точку зрения. Совершенно не заботясь о том, чтобы услышать другого. В этом тоже состоит игра, потому что ни о каких глобальных и важным вещах споров нет. Только о таких вот - совершенно неважных. В тех моментах, которые непосредственно касаются их, споров нет. Если что-то нужно сделать, сделают. Как сейчас. Вещи собраны, а им остается только прижаться друг к другу теснее, словно в попытке согреться.
Им не холодно.
Их уже ничто не согреет.

Фатальная ошибка - оставить расшторенными шторы. Солнечный свет токсичен и радиоактивен - как будто бы. Иссушает тело, доводит до той степени, что ни пошевелиться, ни очнуться. Если бы не служанка, пришедшая так не вовремя, к вечеру эти двое иссохли бы полностью. К сожалению, дневное светило безжалостно к детям ночи. К счастью, они вчера хорошо поужинали. Первым очнулся Эрик, Катарина, лежавшая под ним меньше была подвержена солнечным лучам, потому когда услышала его слова, почувствовала прикосновение, смогла куда больше, чем он. Скатилась с другой стороны кровати и ползком по тени - к окнам, чтобы одним мощным взмахом руки закрыть шторы. Все тело болело, но больше всего - голова. - Что случилось? - Девушка так и осела на пол. В полумраке было куда комфортнее, но в голове все еще каша. Хуже - что солнце не самая большая опасность. На улице стоял шум, пахло гарью.
Слабость и ломота во всем теле. Срочно нужно было найти где-то кровь. Живую и горячую. Только где?! На улицу не выйти. А ждать манны небесной не приходилось, не им поможет Бог, если он существует вообще.
Ползком приблизиться к брату, сжать пальцы на его плече: - нам нужно в катакомбы. - Даже если там не встретиться ни одни человек, всегда есть крысы, они помогут восстановиться. Они помогут дотерпеть до вечера. - Давай, пойдем. - Мне повезло, что брат закрыл меня от солнца, иначе я бы чувствовала себя даже хуже.
На первом этаже - клетка с птичками. Оказавшись перед дверью в подвал, оставляю Эрика, - жди. - Запускаю руку в клетку и выуживаю обоих попугаев. Маленькие такие, но сердечка бьются, чувствую. Возвращаюсь к Эрику и вручаю ему. - Ешь, тебе нужно. - Кровь зверей - это не тоже самое. Но это все равно кровь и все равно жизнь. Сейчас нам бы продержаться пару часов и мы окрепнем, а после и человека выцепить из толпы можно будет.
Неожиданно вдалеке прогремел взрыв. - Что это? - Вдалеке гремела артиллерия. Битва за Париж началась.[LZ1]КАТАРИНА ВАН ЛЕЙСЕН, 231 y.o.
profession: графиня;[/LZ1][NIC]Katarina Vanlaisen[/NIC][STA]больна тобой[/STA][AVA]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/AVA][SGN]инквизитор тебе не помог[/SGN]

+2

14

Не помнил, как оказался внизу. Не помнил, как падал и как его держала сестра – хваткой, совершенно ненормальной для миниатюрной леди.
Не помнил, как нужно дышать, чтобы выдавить из глотки хоть одно слово. Впрочем, это такая ерунда – он не помнил, о чем хотел сказать.
Не помнил как жрал их, отрывая головы, как по каплям выдавливал жидкую птичью кровь – зрелище, слишком мерзкое, чтобы вспоминать о нем.
Ее вопрос казался первым, что прозвучало и что случилось в этот невыносимый день, в невыносимую рань и свет снаружи. Мучительный белый свет… о чем она? Что?
– Что это?
– Мы опоздали бежать, – тихо, едва слышным шепотом. – Мы не сядем на поезд, нам просто не пробиться через толпу, даже если поезда еще ходят.
Эрик медленно сполз по стене на пол – на полу хорошо, на полу можно сидеть и не думать о том, как бы не свалиться. Есть время подумать гудящей головой, что делать, куда и как бежать, куда прятаться, подобно животным, подобно насекомым...
Он знал эти улицы лучше, чем она. Знал лапами и нюхом, узким как клинок сознанием мертвого зверя, который никогда не знает зачем, но точно знает, куда. Трудно, трудно, трудно… было бы проще провести Катарину, перекинувшись, но тогда проклятый белый свет выжжет его шкуру, не защищенную даже этими смешными тонкими тряпками. Вспоминать. Сырая стылая полночь, путешествие без цели – охота или прогулка, из которой требовалось вычленить вонь сточных вод, сложнейший запах, в котором мешались и клубились обрывки памяти – мясные обрезки и стоки крахмальной фабрики, человеческое дерьмо, гниющая еда, щелочь, сладковатый запах трупа, мокнущего в воде... Было, да, было – решетки и дыры, но слишком узкие, чтобы в своем нынешнем состоянии они могли проникнуть внутрь. Он вспомнил – две недели назад, еще до встречи с Августом, ранним вечером он обходил толпу и все не хотел изменять облик, он спрыгнул в воду и, по брюхо в ней, пробежал по обмелевшему каналу, нырнул в темноту, под свод… где же это было?
– Мы не пройдем два квартала, – тихо и раздельно проговорил Эрик, глядя на шелестящую шумную юбку сестры, но все равно повернулся, ладонями в пол, медленно… нужно встать. Нужно попробовать. Нужно только подумать, что бы сделал Август на их месте – выживал бы любой ценой. Другое дело, что Август никогда бы не оказался на месте двоих глупых детей, заигравшихся, потерянных…

*   *   *

…Спустя сорок минут и три страшных залитых светом улицы, кутаясь в манто женщина в некогда дорогом платье без сил сидела на брусчатке – то ли раненая, то ли умирающая. Сжимала дрожащими пальцами край плотного сукна, полу пальто, под которым что-то лежало. Наверное, что-то очень дорогое для нее – от свиста снарядов она только вжимала голову в плечи, вздрагивала от неизвестного ранее страха. Но пока далеко… наверное, далеко.
Наверное, если бы кто-то попытался ей помочь, спасти, поднять с камней и увести с собой, она бы вырывалась изо всех оставшихся у нее сил, не желая оставлять свой нелепый пост. Наверное, если бы кто-то подобрался ближе и поднял тяжелую ткань, то отшатнулся бы в омерзении – на брусчатке лежала, вытянувшись на боку, большая дохлая собака с провалившимися глазами и клочьями вываливающейся шерстью.
И кто-то действительно приближался, топот, шаги по улице.
Под пальто что-то шевельнулось с сухим шуршанием.

+2

15

Дети по сути, хоть уже их век давно перевалил за сотню лет существования, если считать с жизнью. Дети, поверившие в свое безграничное и безоговорочное могущество. Дети,такие же напуганные и беспомощные, как и все вокруг. Дождаться бы времени, пока сядет солнце, и только тогда - бежать, превратившись в тварей, какими бродят по земле уже даже дольше, чем топтали в своем человечьем обличье. Было бы неплохо, но они раскрыты, оставаться никак нельзя, совсем скоро в дом нагрянет жандарм или знакомые гувернантке мужики, чтобы разобраться с нечистью, так напугавшая женщину. Технический прогресс, захвативший Европу, пока еще не добрался до самого главного - предрассудков в головах. Не выкроил из их сознания искреннюю веру в сверхъестественное.
Катарине страшно. Безумия в ней больше, чем обычно. От Эрика не скроется запах страха, которым пропитана ее кожа. Страх и безумие толкают на необдуманные решения, так слова становятся действиями. Действия же далеко не всегда верны. Она не думает, но поддается порыву, который заставляет бежать. Эрик, видимо, тоже не думает, потому что сам же и озвучивает план. Неразумные дети подвергают себя опасности, как будто не верят, что действительно могут умереть. не оценивают свои силы.

Пальто, перчатки, шляпка с вуалью - Катарина закрыта не хуже швейцарского банка, тем не менее слаба и безоружна. Беззащитна, как рыба на берегу. Волк под ее юбкой жалкий и хилый. Ему тяжело. Нос и лапы обожжены. Катарина подобна бабе на самоваре - из под ее юбки валит дым. Их счастье, что прохожим совсем не до этой странности. Канонада заставляет вжимать голову в плечи и бежать по своим делам - быстрее из города. Кто посильнее и половчей уже грабит магазины. Кто баррикадирует дома, в надежде переждать. Кто пытается убежать из города, хот бы пешком.
Когда волк падает, Катарина останавливается и шепчет: идем, нам осталось совсем чуть-чуть. Но он не реагирует. И ее охватывает второй приступ страха. Понимает, что если достанет его сейчас из-под юбки и потащит в переулок, зверь пострадает еще сильнее и тогда выбраться у них не поучится слишком долго. А им нельзя, просто нельзя здесь оставаться и дальше. Слишком долго тянули и ждали чего-то. Что делать теперь?

Мальчик-бродяжка бежит по улице, торопится куда-то, женщина принимает решение тут же: - эй, мальчик, помоги мне. Каблук в чем-то застрял, никак не вытащу... я тебе золотой дам. Или буханку хлеба с кухни. - Мальчишка затормозил, принимая решение. Ему нужно было торопиться, но золотой или целая буханка хлеба на дороге не валялись. Потому решил, что поможет дамочке, раз она так щедра.
- Монету вперед, - пытается в торг, Катарина хмыкает, достает из кармана монету: - отдам, как вытащишь каблук! Знаю я таких, схватишь монету и будь таков. - Мальчишка забывает обо всем и широко улыбается, будто хочет показать, что он самый добрый и честный мальчик в мире. Подходит ближе, и на щеках появляется румянец. Он представляет - заранее - какие красивые ножки у мадам. Но не успевает паренек поднять подол, как женщина с нечеловеческой хваткой сжимает пальцы на его шее, надавливая на сонную артерию с такой силой, что того вырубает в момент. В следующий, женщина оставляет на шее невидимый порез, а после сует под подол и мальчишку. Кровь с шеи попадает на язык волка и мелкой струйкой льется в его горло. - Очнись... - почти умоляет Катарина, понимая, что если это не поможет, то она останется на этой мостовой вместе с волком. Солнце скрывается за тучами, оставляя детей ночи в тени. Но менее страшно не становится. Женщина знает, то заката еще далеко, смертельно далеко.

[nick]Katarina Vanlaisen[/nick][status]больна тобой[/status][icon]https://i.imgur.com/zAHRgA2.png[/icon][lz1]КАТАРИНА, 231 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> графиня<br><b>brother:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=8632">Eric</a>[/lz1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » .гори огнем мой третий Рим


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно