Сегодня в Сакраменто 30°c
Sacramento
Нужны
Активисты
Игрок
Пост
Конечно же, он не мог. На что только надеялась? Ответ был дан раньше, чем задан вопрос, но Алиса все равно спрашивала и просила.
Читать далее →
Дуэты

    SACRAMENTO

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



    shuryō

    Сообщений 1 страница 2 из 2

    1

    SONG

    ? & Томэ
    https://i.ibb.co/yV0pp1b/image.png

    Green Apelsin - Охота на лисицу

    [NIC]Томэ[/NIC]
    [STA]пусть сказание несётся[/STA]
    [AVA]https://i.imgur.com/3uddOXf.png[/AVA]

    +2

    2

    Зрение его уже не то, что раньше. Уставшие глаза прикрыты для лучшего слушанья мира. Он уже привык жить один. В тишине, лишь играет колокольчиками морозный ветер — частый обитатель вершины небольшой горы, где находится позабытый всеми, даже богами, храм. Стены его хранят дух угасающей эпохи, один лишь смотритель живёт здесь, молится среди этих стен, меняя благовония, сметая опавшие листья и мусор с вьющейся к воротам пустого храма дороги. Это его наказание. Его искупление страшного греха, которым он затуманил свою голову, который больше не дал спокойно жить, существовать с женщиной, что предала его, толкнула на предательство другой женщины.

    Любимой горячо и страстно.

    Любимой нежно и трепетно, что открылось лишь с годами, пробилось сквозь не согретую ещё солнцем землю юными ростками, ведомыми таяньем снегов.

    Чавкающие шаги нарушают гармоничный тоскливый перезвон колокольчиков, ветер замирает, предвещая гостя. Представляя его. Старик открывает глаза. Слабое зрение едва ли позволяет выловить среди белого полумрака снежного вечера неясный силуэт. Предчувствие сдавливает ледяной рукой сердце, как делает это печальная трель садзаки — маленькой птички, что по преданиям связана с потусторонним миром. Руки нащупывают недоделанную фигурку, оброненную невзначай, стоило только переливу колокольчиков затихнуть. Лишь тихие шаги. Скрип смешивается с причмокиванием влажного снега. Грубые, покрытые мозолями и зацелованные солнцем пожелтевшие руки старца сжимают обработанное наполовину дерево. Нож где-то рядом. На ступенях. Его лезвие поблёскивает в робком сиянии полумесяца. Скорбном, словно эта ночь станет последней, словно сама природа чувствует приближающийся конец глупого мудреца.

    В центре бумажных фонариков, закреплённых на столбцах под защитой крыши храма теплится и подрагивает огонь. Спиной он чувствует его трепет, однако позволяет завившемуся лентой ветру трепать седые волосы, украшать их хлопьями влажного снега. В груди тлеет такой же огонёк, теплится на дне зрачков, оживляет тронутую матовой пеленой мутную радужку глаз. Старик вперёд не смотрит, опускает понуро голову, пытаясь вновь выловить в тревожной песне ветра чавканье приглушённых снегов неторопливых шагов.

    Шаг.

    Ещё один.

    Старик откладывает вырезанную наполовину фигурку, ставит её рядом с ножом на присыпанные снежной пыльцой ступени у входа в храм. Встаёт, пошатываясь, щуря едва видящие глаза, словно это может как-то помочь разглядеть того, кто потревожил его одиночество. Он так же стар, как и этот храм, как и кимоно, складки которого старик расправляет на коленях, стряхивая оставивший смазанные влажные пятна снег с пропитанной пылью дорог ткани, не тронутой ни единой нитью узора. Однотонной, как и вся его жизнь. Лишь на левом рукаве тянется выцветший уже узор: цветущая ветвь персикового дерева — символ чистой и неприкаянной любви. Медленный поворот чуть в сторону, к источнику неспешных шагов. Ладони на колени, ноги прямые, лишь наклонены по диагонали.

    Вдох.

    Поклон. Сэйрицу.

    Безмолвное приветствие перед тем, как проронить первые слова. Дань уважения гостье, традициям, от которых веет сыростью и могильной прохладой. Которые продолжают согревать сердце холодными ночами. Старое, едва бьющееся, но всё ещё качающее кровь по сосудам. Он едва ли вспомнит слова, едва ли сложит их в предложения. Вздрогнет от звучания собственного голоса. Такого чуждого после долгих месяцев, — или уже лет? — молчания. Одиночества, разбавляемого лишь редкими гостями да разговорами с самим собой, с воплощением духовности и перезвоном колокольчиков.

    — Госпожа Томэ, — и действительно вздрагивает от звука собственного голоса. Тихого и хриплого, словно обломком кости по деревянной доске провели, будто он вновь взялся за нож и продолжил занятие, от которого был отвлечён. Неясный силуэт обрёл размытые очертания в его глазах, стал на мгновение чётче, и этого мгновения хватило, чтобы убедиться в своих догадках. Она пришла. Явилась шелестом и воющим смехом наступающей зимы. Зимы, которую старик вряд ли переживёт. — Ты пришла.

    Голова наклонена, он всё ещё не разогнул спины. По-прежнему в поклоне, ждёт, пока она подойдёт поближе, пока не зашелестит на поверхности влажного снега, скрывающего землю и каменные плиты, переливающаяся на свету лисья шерсть. Он знает, что лиса хромает на одну лапу. Знает, какую цену кюби заплатила, чтобы избежать смерти. Теперь она вечность будет припадать на неё. В девичьем обличие скрывать под длинным рукавом, дополнительно изолировав бинтами. Будет прижимать к груди, баюкая хроническую боль, приходящую и уходящую, как очень старая подруга, которой больше не нужно приглашение.

    — Прости меня, — голос его скрипит, как расшатанные колёса крестьянской телеги, волосы его почти сливаются со снегом, с серыми тенями, что залегли у основания сугробов, в неровностях снежного покрова. Кожа его желта, словно окрашенное временем дерево. Бородки морщин изменили некогда юное и привлекательное лицо, сделав его неузнаваемым. Свет в глазах поблек, спину согнула тяжёлая работа, сверху насела старость. — И… здравствуй? — после медленного поклона вперёд, пока ладони не остановятся на ноющих от боли коленях, когда старец чередует вдох и выдох, а гостья, кажется, и вовсе перестаёт дышать.

    Дань уважения. Раскаянье, читающееся в его позе, в медлительности движений, каждое из которых отдаётся тупой болью в ноющих старческих костях. Ветер доносит печальную трель. То садзаки? Вестница входа в потусторонний мир? Старцу нехорошо, перед глазами проносится вся жизнь, замедляясь на самых сладостных и самых стыдливых моментах, мешая наслаждение со стыдом раскаяния, памяти о собственной глупости.

    — Проходи, — выпрямляется с трудом, ощущая треск в изношенных суставах. Медленно бредёт под навес безопасного и уютного помещения, где теплится огонь очага, на котором, испуская струю дыма, уже закипает чайник. — Присаживайся, — сморщенная рука указывает на изношенный и выцветший со временем дзабутон; на чайном столике уже стоит тяван. Для гостьи и для смотрителя одинокого храма. Такого же забытого, как и он сам. Таков закон кармы.

    Старик возвращается. Разливает ароматный чай по чашкам, сдерживая дрожь в руках и трепет во всём теле. Будто снова молод и подчинён её чарам. Словно душа не разрывается от бесконечного раскаяния, а очи уже не могут увидеть деву во всей красе. С трудом садится. На колени. Как положено. Вздыхает тяжело, словно после тяжкой работы. Не смея расслабиться. Не смея поднять глаз, когда она напротив.

    Готова ли ты, госпожа, вспомнить нашу историю?
    [NIC]Jiraiya[/NIC]
    [STA]мудрец раскаявшийся[/STA]
    [AVA]https://i.imgur.com/Meckout.jpg[/AVA]

    [LZ1]ДЖИРАЙЯ, 55 y.o.
    profession: смотритель полузаброшенного храма, резчик по дереву;
    pain, shame, regret: кюби[/LZ1]

    +1



    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно