Сегодня в Сакраменто 30°c
Sacramento
Нужны
Активисты
Игрок
Пост
Конечно же, он не мог. На что только надеялась? Ответ был дан раньше, чем задан вопрос, но Алиса все равно спрашивала и просила.
Читать далее →
Дуэты

    SACRAMENTO

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » how frightening that one person could mean so much


    how frightening that one person could mean so much

    Сообщений 1 страница 7 из 7

    1

    Сакраменто | 13/14 января 2022 | ночь

    Kristof Mor, Lisa Clover
    https://i.imgur.com/SUmzUbE.jpg

    Как это страшно, что один единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.
    "Поющие в терновнике" (К. Маккалоу)

    Предыдущий эпизод it must be the demon of destructiveness in us

    Отредактировано Lisa Clover (Вчера 20:14:10)

    0

    2

    Кристоф перекочевывает взглядом с телевизора на лицо женщины, усевшейся на белом диване среди ярко-бирюзовых подушек. Он стоит над ней уже с пультом, готовый переключить на другой канал. —Ты что-то имеешь против виргинских опоссумов? - отзывается эхом, снова глянув на забавные розовоносые мордочки сумчатых под размышления Лиз о концерте Меркьюри. Сравнение с Папой Римским вызывает ухмылку. —Он, конечно, не рок-звезда, но тоже собирает немаленькую толпу. Не поверю что ты не видела в записи второй конклав двадцать первого века, где избрали Папу и пусть в итоге там не кричали ООО-АаааААА, - дразнится. —Но ликовали viva il papa, ты же любишь всякие познавательные передачи, точно видела, - меняет пульт на бутылку пива и усаживается на диван, закидывая ноги Кловер на свои, пока она раскуривает косяк. Воздух наполнился специфическим горьковатым запахом, который сложно перепутать с чем-то другим. Плотная завеса дыма поднимается вверх вместе с предложением испробовать марки. И то, и другое, зависает в пространстве, поглощая собой свежий воздух и здравый смысл. Кристоф подносит горлышко бутылки к губам, делает глоток, скрывая за стеклом вытянутое от удивления лицо. Ни то чтобы это стало открытием века (что Лиз близка к наркоте) и Кристоф даже не стал бы читать нотации о влиянии лсд на женскую репродуктивную систему (ок, на все, блядь, системы любого человеческого организма) и конфликт противозачаточных если смешать их с такого рода наркотиками. Травка на фоне марок выглядела просто детской шалостью. Её то Кловер и протягивает, позволяя теперь затянуться и Кристофу. Перекидывается через длинные женские ноги на своих коленях, отставляя пиво на столик. —Лет десять подобным не баловался, где мои двадцать шесть, - невнятно пробормотал, наполняя легкие дымом и запрокидывая голову на подголовник. На потолке в полумраке прыгают разноцветные блики от включенного телевизора, но его громкости даже не хватает разобрать речь повествующего о животном мире.

    Долгий ответ Криса и молчание только лишь держат в напряжении, говорить не торопится и после, пока дым с задержанным дыханием не выскользнет через губы и нос плотным облаком. —Если тебе хочется, то поддержу, - странно было отказываться, потому что Мору кажется, что так он станет для неё скучным и угрюмым дедом, с которым можно разве что посмотреть телек и почитать газеты под утренний кофе. Девушка соскочила с дивана как пружина и скрылась за дверями комнаты, пока Крис встал и, проникнув на кухню к своему телефону, написал короткие смс-ки: одну Эмили что чувствует себя неважно и завтра не приедет за документами, вторую - отцу Михаилу, что весь день проведет в покупках для детей и остаток вечера в приюте, так что может быть недоступен (в приюте за городом действительно связь ловила через раз).

    Кловер выскользнула из комнаты змеёй, рассматривая марки на своей ладони. Кристоф перехватил девушку из-за спины за талию на входе в гостиную, приобняв и протянув руку через плечо так, чтобы она крепко затянулась. Падая на диван, раскуривают остатки, путаясь в сизом дыме, повисшим вуалью над головами. Хихикающая Лиз вызывала ответную реакцию - улыбку сдержать сложно. —В следующий раз вместо наркотика просто спой для меня, думаю эффект будет не хуже, - саблезубо улыбнулся, помогая женщине взобраться на свои колени. Смешливость ненадолго отступила и максимально сосредоточенный взгляд обкуренного человека расползся по собственному лицу, почти осязаемо касаясь выбритой кожи. Мор отклонился назад к спинке дивана, запрокинув чуть голову и позволяя Лиз уложить на язык кусочек яркой бумаги. Придавливает её пальцем и мужчина смыкает губы, облизывая изымаемую изо рта подушечку. Тот же ритуал проводит себе, повторяя точь-в-точь.

    Кловер близко. Он ощущает аромат шампуня с горьким привкусом выкуренной травки. Теплые ладони поглаживающими движениями по плечам и груди доставляют почти медитативное наслаждение. Кристоф тоже касается женщины, только бедер, которыми она плотно обхватила его. Пальцы то забираются за край белья по бокам, то покидают территорию, продвигаясь вниз до согнутых коленей, чтобы повторить этот замкнутый круг ещё, и ещё. Каждый сконцентрирован на собственных самоощущениях и скоро восприятие времени начинает искажаться, а доселе тусклые цвета приобретают невероятно яркий оттенок. Даже блики сменяющихся картинок телевизора позади Кловер насыщаются, словно кто-то добавляет красок вот прям сейчас. Язык липнет к небу, а склонившаяся к лицу девушка двигается с эффектом подобия заторможенности. Мозг, подернутый кислотой, расценивает жест как попытку поцелуя, но вместо этого женщина отклоняется и заваливается набок в ворох декоративных подушек. Стадия эйфории не менее приятна, чем следующая за ней. Ноги остаются на коленях Мора, руки чуть расправлены в стороны, на губах - странная, искаженная улыбка. Кристоф чувствует прилив странной тяги и воодушевления, по ощущениям сравнимо с теми пресловутыми бабочками. Такое чувствуют когда влюблены и смотрят на объект вожделения, но Кристоф не влюблён - его чувства уже устаканились и приняли свою собственную нишу в восприятии их общения. Эта сумасбродная женщина уже часть его самого и если её изъять теперь, то значит остаться инвалидом.

    Взгляд ползет по плоскому животу вверх до надписи на короткой футболке, которая будто бы даже вибрирует, словно заигрывая с чернеющими татуировками на коже. Кажется, что взгляд цепляет даже биение артерии под ней и потоки вдыхаемого Лиз воздуха. Чувство невесомости в эйфории всё делает таким…безмятежным. Отворачивается и снова поднимает взгляд к потолку, где ранее тусклые блики трансформировались в такие яркие, что напоминали собой гирлянду. Как в Рождество. Улыбка расползается по лицу, а рука продолжает гладить подставленную девичью ногу от голени до ступни. Каждое прикосновение от минуты к минуте словно даже усиливается и сознание по венам скользит к подушечкам пальцев - ими он ощущает каждый сантиметр. Теперь его очередь проваливаться в ту ультрамариновую бездну.

    +1

    3

    Виргинские опоссумы пищат viva il papa и водят хороводы вокруг Фредди Меркьюри. Наверное, так выглядит конклав, потому что Кловер в душе не ебет, что это такое, но ей нравится слово – конклав. Оно перекатывается во рту как леденец, и она его рассасывает вместе с маркой. Конклав тоже расщепляется в ее слюне. Она делится его вкусом с Мором, передавая с языка на язык. Он чувствует сладость? Чувствует, как этот вкус возникает из ниоткуда и обволакивает нёбо? Он сказал, что чертовски давно не баловался ничем подобным, но то, что происходит сейчас, не подобное. И Кловер бы возразила вслух, но ее рот занят, в нем конклав и чужой язык – тесно для слов.

    Ультрамариновые глаза Кристофа
    затягивают воронками черных расширенных зрачков,
    в них можно просунуть голову
    и исчезнуть как в черной дыре.

    Лизу уносит.

    Она раскидывает руки в стороны и позволяет себе лететь. И если Мор наблюдает, что она опрокидывается на подушки, то ей самой кажется, что она парит. Чтобы ее тело стало еще легче, легкие выталкивают через горло клубы кислотно-зеленого марочного цвета с терпким запахом травы. Если сложить губы правильно, то из них могут сложиться кольца и охватить ее голову как планету. Круто. Кловер окунает пальцы в этот дым, ведет по нему и выписывает viva il papa. Кто такой этот папа? Она не знает ни одного, у нее его никогда не было, а мать даже не пыталась его найти. Мужики, которые появлялись в их трейлере, все имели дурацкие короткие имена и никак не просили себя называть, кроме как по этим именам. Им не нужна была дочка. Никому не нужна была дочка, даже ее матери. Лиза теперь не помнит ни их имена, ни их лица, но помнит руки некоторых – как они выглаживали ее ноги и лезли под подол. Она и теперь пытается их стряхнуть, и ее лицо становится недовольным – в трейлере всегда жарко, кожа плавится. Ей не нравятся эти воспоминания. Они лишены красок, они трескаются внутри нее как высохшая техасская земля. Кловер проводит ладонями по лицу, тщетно пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Где виргинские опоссумы? Почему Фредди Меркьюри не поет? Она бы запела сама, как просил Кристоф, но голос выключился. Так сухо во рту, и песок скрипит на зубах.

    Кристоф.

    Его имя цепкой пятерней хватает ее и поднимает с койки в душном трейлере, бросая обратно на диван. Телевизор показывает картинки дикой природы, элэсдэ – просто картинки. Лиза садится, таращится в экран, а потом смотрит на мужчину рядом с собой так, словно не узнает после долгого расставания. Блядь, ее ведь долго не было – събаться в Техас двадцатилетней давности это пиздец какое приключение. Но Кристоф ее дождался. Кловер улыбается и кладет ладонь на его щеку, этот порыв нежности запредельный. Потом она его целует, исследуя каждый дюйм его рта. В нем влажно и хорошо. Ей нравится целоваться, а еще ей нравится трахаться.

    Его футболка трется о нее как наждак, Лиза стаскивает тряпку и комком бросает в сторону. Всклокоченные волосы Кристофа лежат очень смешно, она поэтому смеется и запускает в них свою пятерню, едва ощутимо тянет. Запрокидывает его голову, чтобы куснуть за кадык, но тот ускользает от нее, опускаясь вниз. Она прихватывает кожу и отпускает. Вкусно. Пахнет мылом – от него, и кондиционером – от ее футболки. Лиза снимает тряпку и с себя, чтобы прижаться к Кристофу проколотой грудью. – На тебе просто дохуя волос, – шепчет, просовывая между им и собой руку, ведет вниз, за край подхваченных ремнем джинсов. – И до хуя, – хихикает. Шутка кажется ей ужасно смешной, она смеется дальше и не может остановиться. – Если мне хочется, ты меня поддержишь? – скользит носом от плеча к основанию шеи, а оттуда – вверх к мочке уха. Языком – по виску. Кловер без ума от каждого дюйма его тела, он кажется ей фантастическим даже не под веществами. Под ними эффект только усиливается, они добавляют чувствам резкости. В ее вопросе насмешка, Кристоф как будто не хотел мешать косяк с маркой, но сделал это ради нее. Так романтично. В самый раз, чтобы заполучить девчонку, выросшую в парке трейлеров, и различающую ебарей своей мамаши по кислости их пота. Может быть, поэтому ей так нравится запах мыла на чистой до скрипа коже?

    Мысли Кловер начинают скакать с частотой ряби в телике, когда телеканал завершает вещание.
    Она оборачивается, но через экран на нее таращатся опоссумы.

    Лиза закрывает глаза.

    – Почему я тебе нравлюсь?

    ООО-АаааААА.

    – Ведь я тебе нравлюсь?

    ООО-АаааААА.

    – Почему?

    ООО-АаааААА.

    – Ты меня любишь?

    ООО-АаааААА.

    Отредактировано Lisa Clover (2022-06-05 20:59:50)

    +1

    4

    Под закрытыми веками полыхают яркие вспышки гирлянды. Они перекатываются по белому потолку, смешиваются и снова отделяются, словно ускоренное видео колоний бактерий, выросших в чашке Петри. В ультрафиолете смотрятся так красиво, хочется коснуться, тянет руку, но не достает этих звезд. Каждый вдох наполняется характерной каменной сыростью, просачивается следом и ладан, проникая через нос к каждой альвеоле, растягивая её стенки с каким-то лопающимся ощущением, а после - звуком.
    Щелк. Щелк. Щелк.
    Кажется, те не выдерживают.
    Переливающиеся огоньки становятся одноцветными, тепло-желтыми, Мор присматривается: это свечи. Даже пахнет воском и от них тепло расползается по лицу, трансформируясь в касание ладоней. Он ныряет в них щеками, знает чьи руки дарят это благоговейное возвышение, слышит даже голос, но вопреки ощущениям никак не разберет. Приятно и одновременно совершенно инородно, нутро хочет отвернуться, но вместе с тем беспечно тянется в объятия, которым подставляются так охотно, жадно, эгоистично. Кончики пальцев невыносимо сильно обжигают, на места прикосновений капает горячий воск. Не больно, скорее неприятно (останутся ожоги?), хочется увернуться.
    Уворачивается и открывает глаза словно пытаясь спихнуть с ресниц тяжелые бессонные ночи, они тянут их как гири. В ногах безумно тяжело, на каждый сантиметр кожи что-то давит, но посмотреть на них не может - аккурат перед собой на расстоянии вдоха лицо с глубокими, карими глазами. Кристоф видит в них своё отражение не понимая, где заканчивается зрачок и начинается радужка. Его затягивает в них, он цепляется руками за кожу женских бёдер усевшихся на его колени сверху так сильно, что болит каждая косточка в собственных кистях. И пока затягивает в эту черную, бесконечную дыру водоворотом, коже становится холоднее. Каждый удар сердца в ушах - тело погружается в ледяную воду будто в прорубь огромного озера. Мор купался в нём, это было крещение. Лестница уходит в синеву, контрастирующую с сероватым льдом, присыпанным снегом. Вокруг много следов и чуть меньше - людей. Они все незнакомы, их лица смазаны, будто художник не стал концентрироваться на деталях, рисуя холст. Они все постепенно исчезают при медленно погружении и холод продолжает обволакивать стремительно быстро; стайки рыб с переливающимися брюшками в бликах солнца через толщу воды проскальзывают рядом с кожей, касаются плавниками её, щекотят - от них тепло распространяется по груди и животу, исчезает где-то в его глубине и становится как-то не по себе. Это неожиданно возбуждает. Приглушенный голос говорит что-то о волосах, Кристоф не понимает - ему же только восемь лет, какие волосы? При чем здесь хуй? Опускает глаза на свои ноги, но вместо этого замечает джинсы. Те самые, привычные, в которых он проходил летом когда познакомился с Лиз. Она стоит рядом, они вместе облокачиваются на капот красного мустанга, припаркованного рядом с домиком в лесу. Пахнет сыростью, но теперь другой, - древесной. Еще мхом, хвоей и ароматом лесных цветов. Губы Кловер на вкус солоноватые и похожи на попкорн, исследует языком каждый сантиметр, не оставляя без внимания даже висок. Кристоф горбится чтобы ласка достала везде и всюду, чтобы девушке не испытывать дискомфорт, когда она будет тянуться. —Почему ты спросила про поддержку? - её вопрос о поддержке звучал эхом будто даже через года, но голос - из будущего. Собственный же тембр как несмазанные детали, - скрипучий и противный на слух. —Я всегда поддержу тебя, - будто даже удивляется словно может быть как то иначе. И ведь действительно поддерживает, только за ягодицы. Лиза, почему-то, только в трусах. Местность безлюдная, а тени от листвы, что движутся монотонно туда-сюда от ветра, живут на светлой коже девушки собственной жизнью. Кристоф целует тонкую линию острых плеч, ловит их и блики, но они непременно ускользают.

    В ушах переливается шум речной воды и шелест прибрежной листвы.
    У Лизы свой собственный звук, он звучит так умиротворяюще хотя внутри извергается вулкан. Чувство обиды и злости горчат на корне языка, под пальцами рвется тонкая ткань нижнего белья. Выглянувшее из-за тучи солнце слепит, а голубое небо слишком яркое. Мор щурится и выдыхает, а когда снова попытается поймать образ Лиз обнаружит её отвернутой в сторону. Смотрит следом будто в замедленной съемке, но ничего не видит кроме угла дома, выставленных на ящиках в линию бутылок и подсобное помещение, где хранится генератор. Хриплый голос девушки звучит в голове, но губы не шевелятся. Она снова оборачивается, пока смысл вопросов доходит до сознания, а хватка на члене усиливается. Каждая подушечка её пальцев ощущается так, словно весь Кристоф сконцентрировался под ними. В глотке пересыхает, выдох - теряется. Он говорит, что любит, но голос не звучит, только яркие бирюзовые глаза выжидательно пытаются отыскать ответ. Пытается ещё раз.
    Словно кто-то убрал звук на минимум, себя не слышно.
    Склоняется и целует выпирающую ключицу, губами вниз по цепочке к нательному крестику, захватывает его между, но вместо этого обхватывает пирсинг в соске. Теплый металл перекатывается на языке, бьется о зубы. Снова пытается сказать, но теперь голос внезапно прорезается. —Какой смысл от любви, если любит только один? - смотрит на выпирающие ребра, но до самой шеи не находит подаренного крестика. Лиза ведет пальцами по своей груди, завлекая, а после словно между ребер достает и показывает стеклянный шар, тот, что он подарил ей. Если так выглядит её сердце, то Кристоф бы достал его из угла настенного шкафа на кухне.
    Опускает взгляд.
    Внутри лежит крестик, его не достать теперь. Мор тянется за своим подарком, но девушка замахивается и со всей силы бросает о землю. Вверх подскакивают осколки стекла, а жидкость типа геля выплескивается наружу. В пластмассовом домике теперь нет людей, а деревья, животные и крестик исчезают в высокой траве. Всё содержимое шара безвозвратно утеряно. Кристоф ощущает себя каждым осколком, они впиваются в пятки и зелень под ногами становится красной. В яркости с кровью может соревноваться, разве что, мустанг. Пальцы со злостью впиваются в тонкую шею и мужчина рывком отправляет Кловер об капот. Тот мягкий как кровать на втором этаже домика, лицо девушки утопает в подушках. Бирюзовые, синие, аквамариновые. От них болит голова и сводит живот. Пальцы путаются в светлых, короткостриженных волосах, соскакивая с шеи на затылок. Давит так сильно, будто бы хочет раздавить, но вместо этого свободной рукой расстегивает свои брюки, заканчивая то, что начала раньше Лиза. Трахаться хочется так сильно, что подкашиваются ноги. Почему мустанг такой низкий? Кристоф моргает.
    Это не мустанг.
    Белый диван и знакомые блики телевизора скользят по светлой коже, пальцы другой руки сжимают ягодицы, пока член рывком погружается в теплую влагу. От спектра ощущений срывает крышу - настолько приятно каждое, пусть и стремительное, но движение. Концентрация достигает пика, закрывает глаза. —Лиза… - сдавленно отзывается, толкаясь до, мать его, основания, до самых, блядь, яиц.

    Голос.
    Голос над ухом чужой, он говорит, что это не Лиза. Сердце пропускает удар до ощущения тошноты, и вместо дивана перед ним снова карие глаза, пахнет больницей, ветер забирается под одежду. Лифтовые шахты, кирпич - снова на крыше городской больницы. —Ты же была беременна? - спрашивает и отстраняется будто даже брезгливо. Сердце заходится в грудной клетке, ломает изнутри ребра, скручивает желудок в узел. Стояк - неуместен, он не хочет этого, но женщина перед ним на коленях, смотрит снизу, лицо влажное от слёз. Она просит не делать этого. Чего не делать? Между её пальцами гвоздь, вместо ответов саданет по коже и снова под ногами лужа крови. В пятки впиваются осколки стекла.
    Что он не должен был делать?
    Пальцы снова болят, их сводит от хватки.
    Опускает взгляд. Опять цепляется за ягодицы и волосы с такой ненавистью, словно кожа могла впитать те эмоции, которые не способна поглотить больше ни одна клетка своего собственного организма. Придавливая женщину к мягким подушкам дивана он ебёт её так отчаянно словно это последнее, что сделает.
    Приятно.
    Приятно трахаться.
    Именно трахаться.
    Накручивает черную копну волос на пальцы туже, стягивая вместе с собой так, что спина Лиз выгибается дугой, касается мужской груди и живота. Липкий пот склеивает кожу, пахнет им, возбуждает через каждый шлепок о ягодицы собственных бедер. Низ живота, пах характерно сводит, не может кончить. Возбуждение выворачивает изнутри всё приятными волнами и плавным скольжением. Кловер как воск плавится на члене, он не слышит ничего кроме журчания речной воды и шелеста ветра в листве прибрежных кустарников. Если прислушаться, можно услышать какофонию звуков из трели птиц и какого-то мужского голоса. Почему диктор рассказывает о сурикатах? Какие, блядь, сурикаты?
    Бросает расфокусированный взгляд на небольшую плазму квартирки-студии, затем на окно и пожарную лестницу, ведущую наверх. На подоконнике в пепельнице тлеет недокуренный косяк. Знакомый запах травы достигает носа, но быстро растворяется и исчезает. Этот диктор снова что-то говорит, его голос раздражает. Кристоф не унимается и каждое его поступательное движение более резкое, настойчивое, оно доставляет оргазмы просто от скольжения члена. Носом зарывается в темные, спутанные волосы.
    Надо сильнее.
    Они пахнут до боли знакомо, хочется замереть так в невесомости, но он продолжает вторгаться в лоно словно это спасёт чью-то жизнь. Его, разве что. Потому что если он сейчас не кончит, то в легких закончится воздух. Капли пота попадают в глаза, щиплет склеру, пытается скинуть влагу, вытереть её о подставленное плечо.   
    Надо сильнее.

    Отредактировано Kristof Mor (2022-06-15 19:27:43)

    +1

    5

    От жара, наполняющего тело, Кловер плавится словно восковая свеча, и губы Мора, прижимающиеся к ее плечам, могут оставить на ней следы как печатка. Эти оттиски будут уникальными подобно следам пальцев, и если она когда-нибудь вдруг потеряет его, то отыщет именно по ним. Или если пропадет она сама, то ее по ним опознают. Лиза берет Кристофа под затылок, как если бы его голова могла существовать отдельно от тела, и целует. Внутри него тоже жарко, на кончике его языка – язычок пламени.

    Однажды глухой осенней ночью она подожгла католическую школу в сраном городе Лидсе, что за океаном. Когда школа полыхала, в сыром сраном городе Лидсе стало на чуточку градусов теплее и суше.

    Лиза смеется Кристофу в рот: она сожгла католическую школу.

    При пожаре никто не пострадал, разве что коллекция лягушек и других тварей в стеклянных банках с мутным раствором и репутация Бога, но что Ему до нее? Где-то люди тысячами принимают смерть, и этому находят оправдание: на все воля Божья, это испытание. Тогда почему аборт – убийство? Может, это тоже проверка веры? Ведь если на все воля Божья, то никто не виноват. Мысли Кловер скачут, ее голова кружится еще быстрее. Она больше не смеется, а смотрит Мору в глаза, в этот сумасшедший ультрамарин, до тех пор, пока от кислотной яркости не становится больно.

    Чувствительность всех ее рецепторов обостряется в миллионы раз, и есть угроза быстрой смерти от чрезмерного чувствования. Ладони Кристофа выглаживают кожу на ее бедрах, мнут ее задницу. Чуть сильнее – и раскрошатся кости. Его губы продавливают ее грудную клетку, и ребра гудят словно провода высоковольтной линии под натиском грозовой тучи. Лиза подставляется под них, врезаясь ногтями в его плечи. Взаимная боль сближает сильнее, чем экстаз, а вместе они очень крепкий наркотик, в сравнении с которым трава в самокрутке и марка лсд – чепуха, смесь при бессоннице. Кловер знает об этом все, хотя предпочла бы не.

    От рывка треснуло кружево. Жаль, потому что ей нравились эти трусы – красный лоскут от виктории сикрет. Цвет такой яркий, что одного взмаха было бы достаточно, чтобы бешеный бык с прожилками крови в налитых глазных яблоках поднял ее на рога. Лиза морщится – на коже остался след оттенком потусклее. А Мор смотрит на нее так, словно хочет сожрать, и она не различает – открыты ли сейчас ее собственные глаза или он уже забрался под ее веки так же, как вторгается теперь в ее тело. …Или это треснули позвонки в ее шее, которую он сжимает? Она не узнает, пока Кристоф ее не отпустит. Это – тоже поддержка, о которой он сказал сдавленным голосом? Лиза обхватывает его голову руками и целует так, что бьется зубами. В этом есть что-то каннибалистское – в ощущении голода, сжимающего желудок, и в ненасытной пустоте, ощущающейся во рту, когда в нем только один язык. Вкус собственного ей не нравится, она его знает, она им перенасыщена. Он начинен металлом и скверной. Язык Кристофа другой – им он молится Богу и потом целует ее. Так, наверное, львы вылизывают детенышей, а потом снимают кожу с костей добычи. Картинка телика плывет перед взглядом, смена программы. Смена положения.

    Кристоф опрокидывает ее на спину и наваливается сверху, множественно врезаясь в ее тело. Членом – она бессовестно раскидывает ноги, принимая его. Пальцами – он отпечатывает синяки как штампы. Поцелуями – они больше похожи на укусы, будто Мор пробует, где она вкуснее. И он вколачивается в нее так сильно, что нутро крупно и часто дрожит. Так сильно, что не хватает мгновения на вздох. Кристоф, в отличие от нее, может говорить – сквозь стиснутые зубы и сведенные до искр в синих глазах скулы. Ее имя тоже требует от него усилий. Лиза. Ей нравится, как звучит эта з – ею можно вспарывать животы. В ее собственном, впрочем, нет ничего интересного – в нем пусто. И он подбирается под ребра, проваливается и липнет, кажется, к самому позвоночнику, когда Кристоф спрашивает, была ли она беременна. Откуда он мог узнать? Она закрывает рот и сжимает губы, как будто язык, начиненный металлом и скверной, сможет ее предать. Отворачивается от поцелуя, и тот приходится ей в сонную артерию. Кристоф Мор может убить ее в наркотическом угаре, на все воля Божья.

    Лиза Кловер сожгла католическую школу, но сперва разбила все склянки с лягушками и прочими тварями. Там внутри был, наверное, спирт. В таких банках еще демонстрируют человеческие эмбрионы в серьезных музеях – нормальные образцы и уродцев в целях профилактики разных зависимостей. Лиза видела такие на школьной экскурсии в старших классах, но не видела, что достали из нее почти полтора года назад. Ведь если бы это хотели поместить в банку со спиртом и показывать потом кому-то, то у нее бы спросили разрешение? Подписать что-то, например? От острого приступа непонятного страха внутри подсасывает. Образуется вакуум. Кловер открывает рот и хватает воздух. Пахнет терпким потом и сексом, и это реальность, а не воспоминания. Не возникает тошноты, а наоборот. Лиза ловит лицо Кристофа в ладони и снова целует, пока легкие не пустеют.

    Кожаная обивка дивана скрипит под ними в унисон с толчками и вскриками. Кловер вот-вот догорит. Ее взбитое тело сжимается в спазмах, пульсируя каждой клеткой. Тяжесть Мора заключает ее в тиски, и их запахи смешиваются. Она пальцами собирает испарину из впадины его позвоночника – ведет ими от пояса до роста волос, липнущих к шее, и потом мажет себя на манер духов – за ушами, чтобы аромат раскрылся. Кристоф прогибается вслед за ее движением как прирученный хищник, которому одновременно и нравится, и не нравится несвобода от своих ощущений, жадно облизывает губы и кончает в нее. Его тяжелое дыхание опаляет ее кожу горячей волной. Кловер чувствует, как сокращается его член, заполняя ее спермой, а у нее во рту – сухо.

    – Как ты узнал?

    +1

    6

    Лиза под ним становится податливо мягкой, её язык острый как лезвие ножа, она способна впрыскивать яд одним только словом, но в такие моменты на его кончике стоны разной тональности. Это даже при желании не способно отравить, оно лишь распаляет как ветер вот-вот разгорающиеся угли, заставляет двигаться быстро, не останавливаться словно мир перестанет существовать. Кристоф перекатывается то на одну сторону, перенося вес на руку, затем на другую, запускает пальцы в волосы, потому что голова девушки лежит на сцепленных ладонях под затылком. Черные пряди обвивают ладони как сотни мелких змей, но они ластятся, смотрят глазами-бусинками, щекочут кожу своими языками. Мор жмется к девичьему телу как к единственному источнику тепла так, если бы вокруг лютовали снега и завывала колючая вьюга. Завывает в этой комнате только лишь одна Кловер, протяжно так, с появившейся хрипотцой на выдохе. Находит губы, целует, проглатывает голос и степенно отстраняется. Губы женщины теплые, на них горчит выкуренная ранее травка. Вкус косяка почему то ощущается невероятно отчетливо, Крис мог бы разложить его на подвкусы и смаковать каждый по отдельности как сомелье дегустирует вина.

    Трется щекой о подставленные пальцы, ныряет в теплые ладони, которыми Кловер укутывает скулы, целует их, в самом центре, в завлекающую выемку. Глаза женские сплошь чернота, зрачок вытеснил радужку как нефтяное пятно чистую, озерную воду с отражением неба в её невероятно крситальной глади. Хочется нырнуть туда, в самую глубину и посмотреть, сколько чертей скрывается за блеском глаз, за скрытой улыбкой наслаждения в самых уголках желанных губ. Почему он раньше не замечал их привлекательную форму? Никогда не разглядывал Лиз по отдельности, только всецело, общим образом. Так, верно, смотрят влюбленные.

    Цветные блики с экрана телевизора сползают с потолка на светлую, покрытую испариной, кожу. Капли скатываются по длинной шее вниз, прячутся в ямке между ключицами в их тени. Кристоф собирает влагу языком, целует вдоль выпирающих костей до плеча, пока разогретые в движении мышцы не станет сводить судорогой, дарить ощущение покалывания в каждом сантиметре. Ход времени давно потерян, сколько они трахаются? Пять минут или час? Голос диктора давно сменился на приятный женский, он стелется бархатом в уши и дарит благоговейное ощущение парения над этой комнатой, домом, целым городом. Разве не так чувствуется фраза "море по колено"? Сейчас можно было бы спасти целую страну от чумы или хотя бы срубить голову какому-нибудь дракону. Мор преисполнен вдохновением.

    Вытаскивает одну руку из-под головы женщины и пропускает между телами, касается кончиками пальцев металлической сережки в клиторе. Гладит её, перекатывает как бусину то по часовой стрелке, то против, вырывая из оков сдержанности (усталости?) углубленные стоны, а после они принесут за собой рябь судорог звонкого экстаза. Это, наверное, одно из самых приятных ощущений, когда налитый кровью член каждый сантиметр лона сокращает собой, сдавливает. Если сжать ладонью, то по ощущением отчасти даже похоже. Это помогает кончить.

    Пальцы Лиз скользят по позвоночнику, собирают скопившийся пот, прогоняя ком тягучего возбуждения от самой поясницы куда-то вглубь грудины. Становится тепло, финальное напряжение мышц и, наконец, ощущение опустошения под хриплый, сдавленный стоном выдох. Горячая сперма наполняет Лиз, пока Мор опускается на локти над женским телом пытаясь дышать. Кажется, всё это время он затаился как зверь, выжидая свою жертву. Дыхание могло спугнуть её как и любое неловкое движение. “Боже” застынет на губах, так и не сорвавшись с них голосом. Ком внизу живота расползается по каждой клетке тела сладкой истомой, возвращая реальность обратно под терпкий запах секса и пота. На секунду закроет глаза, ощущая биение сердца под кадыком. Эйфорично. Мор и забыл, каким бывает секс без дополнительных стимуляторов типа ЛСД. Какое-то время после он кажется пресным, безвкусным, скучным даже, пока сознание не забудет весь спектр ярких ощущений.

    Пальцы скользнут по лбу Лиз, смахивая прилипшие к нему темные пряди, вновь сфокусировавшийся взгляд следует за ними. Все подушки оказались валяться на полу, а каждое движение женщины сопровождается характерным звуком отлипания её кожи от кожи дивана. Стройные ноги всё ещё обхватывают собственные бедра и Кристоф не спешит покидать этот сладострастный плен. Целует грудь, мажет языком по соску и металлу в нём. Сегодня Лиз солоноватая на вкус, а вот вопрос её в нависшей тишине - горький. Кристоф отвечает не сразу, сначала вытянется вдоль неё, приподнимется на руках, хватаясь за спинку дивана. Поясницу тянет, колени так плотно впились в обивку дивана, что их жжет, когда попытается оттолкнуться назад. Такие марафоны выбьют душу из тела, не иначе. Поддерживая ноги Кловер, мягко поцелует одну ступню, затем другую, потрется щекой. —Ты о беременности? - усаживается и нервно скидывает с ног недоснятые ранее штаны. Они так заебали болтаться на щиколотках. —Сама сказала что забеременела от какого-то типа, - в горле саднит, тянется за бутылкой пива. Стекло уже не холодное, можно сказать что нагрелась до комнатной температуры. Кристоф кривится, если сейчас внезапно часы пробьют обеденное время, то удивляться, в общем-то, нечему: время под наркотой то бежит как ненормальное, то вовсе останавливается, замирает. Прикладывается к горлышку и делает глоток. Горько, не вкусно. —Мы потом ещё трахались, последний раз в тот день, - бросает взгляд на Лиз, у которой лицо вытянулось то ли в непонимании, то ли в удивлении. Внутри зародилось какое-то чувство несоответствия. Пазлы не складывались. Они ведь никогда не ходили по крышам, да и Лиз в больнице он не навещал. Вместо стекла между губами оказывается сигарета и скоро запах секса в паузе растворился в табачном дыме. Мысли, воспоминания, галлюцинации - это всё еще щекотит череп изнутри, Мор не может понять что теперь есть действительность и реально ли то, что он видит. Реальна ли Лиз перед ним, голая, привлекательная, желанная, всецело наполненная им. —Подожди, какая ещё беременность? Ты же на таблетках?

    Отредактировано Kristof Mor (2022-06-24 17:02:31)

    +1

    7

    Картинка выглядит смазанной. Так рисовали, кажется, французы и называли это импрессионизмом. Лиза ведет ладонью по глазам как кистью, но в обратную сторону, чтобы все встало на свои места и появился фокус. Она не ценительница искусства, ни большого, ни малого, никакого. Ей просто хочется, чтобы очертания этой комнаты и лица напротив стали четче. Однако становится как будто только хуже, и получается какая-то Спальня Винсента в Арле Винсента Ван Гона. Или: Гостиная Лизы в Сакраменто. Она вздыхает и вовсе закрывает глаза. На ее разгоряченной коже тают испарина и поцелуи. И еще: слюна с чужого жадного языка, облизавшего ее с такой откровенностью, что у нее и теперь кровь не отходит от скул и рдеет на них алыми пятнами. Кристоф Мор самый бесстыдный грешник, он будет гореть в аду с самыми отъявленными прелюбодеями. И, получается, с нею.

    Он какое-то время накрывает ее собою и не торопится оставлять. Лиза, в свою очередь, не торопится его отпускать, продолжая обнимать липкими бедрами. Наконец Кристоф отрывается от нее со слабым покалыванием в разогретой коже – там, где его собственная приставала к ее. Лиза облизывает губы, приподнимается на локтях и смотрит на него между своими расставленными ногами. Эта рама очень подходит его портрету – ее острые колени лучше позолоты. Кристоф глядит на нее в ответ, его грудная клетка все так же тяжело вздымается, он стряхивает с ног сбившиеся к щиколоткам джинсы, а потом словно в замедленном кадре поднимает обе руки и запускает пальцы в волосы, забирая их с высокого красивого лба и загребая назад. У него красивые сильные руки, красивые длинные пальцы, красивые густые волосы. Он красив так, что если Лиза возьмется описывать его подетально, то от слова «красивый» может произойти передозировка. Если Господь действительно задумал его священником, то у нее к Нему есть вопросы. Для чего дана такая красота человеческого тела, ведь главное – душа? И голос Кристофа красивый тоже. Он бархатный. Если в кабинке для исповеди нельзя рассмотреть лицо святого отца, чтобы разговор был особенно интимен, то в случае с Мором чем разговор с наместником Бога отличается от секса по телефону? Кловер улыбается. Ей нравится гонять в голове эти дурацкие полунаркотические мысли. Как гонять головку его члена во рту.

    Она наконец садится и отодвигается так, что подлокотник подпирает ее поясницу. Свет от экрана телевизора бликует, и на глянце кожаной обивки дивана еще некоторое время различимы следы ее задницы. Это свидетельства достигнутого удовольствия. Как и покрасневшие отпечатки на коленях Мора или на ее теле. Если сейчас Лиза подумает о туринской плащанице, то почти наверняка исчерпает лимит дозволенного богохульства, и небесная кара настигнет ее в ту же секунду. Лиза думает. И кара ее настигает. Своим красивым бархатным голосом Кристоф отвечает на ее вопрос, и ей кажется, что она сходит с ума, потому что забыла все, о чем он рассказывает. Однако задурманенный травой и лсд мозг все-таки соображает что-то. Мор говорит не о ней, а о той своей подруге, школьной любви. Но сама Кловер говорит о себе, и ее разгоряченное нутро медленно стынет от осознания этого. Она поджимает пальцы к ступням, которые он только-только целовал. Язык слушается куда хуже. – Я на таблетках, – она пьет их регулярно, и ничто, кажется, не заставит ее об этом забыть. Не теперь. Лиза вытягивает ногу и кончиками пальцев касается его бедра. Взгляд из-под ресниц должен отвлечь от столь неудачно поднятой темы, контуры которой, словно назло, как раз весьма четкие, и можно хоть сейчас переводить их на кожу и бить чернилами. Эскиз: прикушенный язык. Нанесение: на живот ниже пупка. Однако Кристоф продолжает смотреть на нее и он видит больше, чем она хотела бы показать.

    Лиза рассеянно проводит рукой по волосам, собирает их в хвост и завязывает на затылке безо всякой резинки. Они влажные и сами отлично держатся, в отличие от нее. – Тем летом после того, как ты ушел, я завела короткий роман и залетела. Сделала аборт, – произносит она, прикладываясь щекой к спинке дивана, потому что перед глазами совсем плывет. Так лучше, и она продолжает глядеть на него. Ее короткий рассказ предельно выхолощен, в нем нет ничего о том, какой это оказался пиздец и что она неожиданно для себя переживала это сильнее, чем даже могла представить. И что потом она увидела Больницу Генри Форда Фриды Кало. И почему-то еще – почувствовала.

    Кристоф неподвижен. Кловер встает и голой идет в ванную, умывает лицо холодной водой, потом щелкает таблеткой из блистера и глотает, запивая из-под крана. Возвращается обратно и садится точно так же, в ту же позу. Как будто она поставила время на паузу, чтобы сделать это. Или это произошло только в ее голове? Она проводит во рту языком, поворачивает голову к телику. Там, конечно, никакого стоп-кадра нет, там леопард выслеживает жертву.

    +1


    Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » how frightening that one person could mean so much


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно