Джоан не выходила на связь уже вторые сутки. Нет, не так. Эта чертова Джоан не выходила на чертову связь уже чертовы вторые сутки. Всякий раз, когда кто-то из своенравных девиц, пыталась мнить себя беспрецедентно крутой, востребованной и высокооплачиваемой, с ней явно начинались проблемы...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » тонкие грани нашей реальности


тонкие грани нашей реальности

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Eliza Livingston & Darcy Oswald
25 июня 2022 | школа и прилегающие территории, актовый зал в частности | вечереет

https://i.pinimg.com/564x/81/87/50/8187505904986ea7f4b8303eaa3684c8.jpg

https://i.pinimg.com/564x/8b/3e/1e/8b3e1eba48990ea923f421f67d02932a.jpg

https://i.pinimg.com/564x/2a/87/e7/2a87e7c15debef54c1725e9e3c8bb115.jpg

— сильно скучал(а)?
— нет... безумно.

[NIC]Eliza Livingston[/NIC]
[STA]души[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/HQ6K2sW.gif[/AVA]
[SGN]моя душа сгнила, в ней утопают раздробленные кости[/SGN]
[LZ1]ИЛАЙЗА ЛИВИНГСТОН, 17 y.o.
profession: школьница, мелкая воришка и шантажистка, позор семьи;
pain, salvation: you[/LZ1]

Отредактировано Murdoc Mayer (2022-08-07 01:48:43)

+4

2

героиня, сбежавшая со страниц любимых книг. мрачная и отчуждённая, словно бы из мрамора выбитая, линии отточены умелой рукой мастера, слепившего тебя из, казалось бы, неподдающегося камня. апатия залегла на дне зрачков характерным блеском городских огней на тёмной глади речной воды. бессонница оставила под глазами следы, поселилась в тенях. спряталась, чтобы явиться ночью. платье подходит под случай, олицетворяет то, что внутри. чернота, погрязшая в дёгте душа. без единого проблеска. без надежды. без желания тянуть за собой эту бренную жизнь. красота его подчёркивала бы твою, если бы не осунувшееся лицо с запавшими щеками и проступившими острыми скулами. глаза — огоньки из тёмных орбит, — горят лихорадочным огнём. и только они выдают в тебе жизнь. плечи худые и угловатые, в изгибе ключиц тени залегли. всё бы ничего, да видно, что разлагаешься, грызёшь себя мелкими острыми зубками впившегося в стенки кишечника червя. присосался, так просто не отцепишь. так было и с твоей болезнью, так было со страхами и невысказанными словами. они изъедали тебя. по капле, по ложечке десертной. чтобы прозрачной стала, выветрилась, развеялась прахом по ветру. и не было той, кого илай называли. и не было ничего. лишь чёрное платье, неудачно облегающее исхудавшее тело когда-то живой девушки.

на запястье алая роза — банально до жути, но что поделать. рука изящно покоится на сгибе локтя парня, имя которого едва ли вспомнишь среди вечного хаоса мыслей. шутит, пытается развеселить застывшую в маске вселенской скорби унылую принцессу. подтрунивает, осыпает комплиментами, нахваливает платье, причёску, приобнять пытается, пока заказанный автомобиль движется в указанном направлении. губы искривлены недовольно, даёшь поцеловать себя в щёку, притворяясь, что тебе это нравится, что ждала этого. и правда ждала. однако не поцелуев на заднем сидении автомобиля, не совместной фотографии на входе в спортивный зал, оборудованный под актовый, не всего этого блестящего фарса, полного неоновых огней и алкоголя в ягодном пунше, нет. этот вечер — знаменатель твоей свободы. отправная точка от загнанной в рамки жизни. жизни, которая утратила всякий вкус. осталась лишь горечь таблеток на языке да следы никотина меж пальцев. ты ждала этого дня, уже ни на что не надеясь. изводила всех вокруг и себя в частности, чтобы взглянуть в зеркало и не узнать ту илайзу, что из зазеркалья смотрит. смотрит затравленно, жестоко, словно стремится разрушить зеркальную гладь, изрезать себя же осколками. сегодня приблизишься к свободе. как тебе такое? никак? что ж. зато опеки никакой не будет. лишь место в кампусе университета, редкие визиты домой. дежурные, без тени эмоций. и продолжение беспорядочной жизни, лишённой всякого страха и какой-либо радости. скорая смерть, потому что терапия достала, потому что кажется тебе недостаточно действенной, бесполезной. однако флакон таблеток покоится на дне сумочки. такой же чёрной, как и твоя душа.

шрамы на запястьях умело скрыты подходящими к случаю перчатками до локтя. однако на бедре кокетливо высовывающейся из разреза платья ножки видны следы твоей ненависти. боль стала приятной спутницей. отрезвляющей, дающей осознание жизни. никчёмной, тянущейся уныло и безрадостно. и все фотокарточки будто выцвели, утратили свой блеск. волосы стали ломкими, как и ногти, нервно и наспех срезанные, приведённые матерью в божеский вид. она схватила тебя за руку. почти принудительно усадила рядом с собой. лицо её такое же бледное и будто бы прозрачное. взгляд усталый и затравленный, пока родители её будто бы светятся от довольства и здоровья. ментального и физического. у тебя нет ни того, ни другого. таблетки помогают лишь тогда, когда не забываешь про них, не забиваешь. беседы с психотерапевтом помогают ровно до того момента, пока не остаёшься одна посреди ночи, не желая принимать снотворное и слушая восклицания жужжащего роя мыслей. мать берёт в руки маникюрные ножницы, действует аккуратно, несмотря на тремор. смотришь в одну точку, молясь, чтобы эта близость скорее закончилась. внутри тебя на прикосновения отзывается старая илайза, в которой ещё теплится вера, живёт надежда и пульсирует любовь. тёплые сухие губы касаются кожи внутренней стороны запястья, там, где больше всего рубцов. слеза катится по известному маршруту, теряется под изгибами края нижней челюсти.

— солнышко, встань, я тебя сфотографирую, — вздыхаешь тяжело, почти раздражённо, однако встаёшь, принимаешь более-менее позу, пытаешься улыбнуться, желая самой себе угодить. щелчок, вспышка. мать смотрит невидящим взглядом на результат, вздыхает будто бы обречённо. размылось. дубль два. начинаешь нервничать, внутри закипает обращённая к самой себе злоба. щелчок. вспышка. — красиво получилось.

в украшенном спортивном зале людно и шумно. полумрак нагнетает атмосферу счастья и радости. твоё кислое лицо отравляет чужую жизнь. ловишь взгляды. заинтересованные, полные жалости, боязни, презрения. твои новые знакомые выделяются на фоне общего яркого праздника тёмными тонами. те, кто пришёл, держатся обособленно. как и сама ты. твой спутник снова пытается шутить, тянет за безвольно висящую на сгибе его локтя руку, направляя тебя к столику с напитками. ягодный пунш ожидаемо пахнет алкоголем. от одного запаха чувствуешь лёгкую дурноту, салютуешь бумажным стаканчиком широко улыбающемуся парню и залпом выпиваешь всё. тёмные точки перед глазами. лёгкое головокружение проходит так же скоро, как и возникает. взгляд в толпу. безразличный, почти злобный.

что ты здесь забыла? ну, не знаю. может, переломный момент своей жизни?
[NIC]Eliza Livingston[/NIC]
[STA]души[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/HQ6K2sW.gif[/AVA]
[SGN]моя душа сгнила, в ней утопают раздробленные кости[/SGN]
[LZ1]ИЛАЙЗА ЛИВИНГСТОН, 17 y.o.
profession: школьница, мелкая воришка и шантажистка, позор семьи;
pain, salvation: you[/LZ1]

Отредактировано Murdoc Mayer (2022-08-07 01:49:00)

+4

3

всплох сигареты — яркий блик на отражающей поверхности зрачка для тех, чей огонь в глазах давно погас. своего рода заместительная терапия, своего рода просто паллиативная помощь для безнадежных списанных больных. чиркает колесико зажигалки — это инфузомат поставляет в организм новую порцию лекарства от здоровья раз в полчаса и за одну ночь приконченная пачка сигарет отправляется в переполненную урну. мучительный кашель из грудной клетки, прямиком из прокуренных легких, — ты списываешь все на легкую простуду и необыкновенно холодную ночь. необыкновенно тяжелая ночь — ты зябко кутаешься в прожженный пеплом плед на балконе и не можешь найти в себе силы подняться и спрятаться в тепле квартиры, словно тьма вдруг обрела физическую массу и придавливает тебя прессом к креслу, как болезнь придавливает безнадегу к постели. ты наблюдаешь, как солнце тускнеет и скатывается за крыши домов, а затем подкрадывается со спины, выползая с другой стороны и разгораясь вновь, и стреляет тебе прямо в затылок [и снова не на смерть]. ты наблюдаешь, как по асфальту внизу мимо летит жизнь: в блестящих на закате автомобилях в конце рабочего дня, в пьяных взглядах выпускников старшей школы вечером, в раздолбанной скорой в три часа ночи, в полицейской машине с мигающим маячком перед рассветом, в школьном автобусе в восемь утра, в велосипедной корзинке развозчика реклам в десять. мимо — как смятая пачка сигарет, так и не попавшая в корзину с мусором, как твое признание в любви по отношению к ушам ады, как твоя попытка долететь до луны и случайное попадание за горизонт событий, где все для тебя мимо по аксиоме о том, что параллельные прямые-миры никогда не пересекаются. необыкновенно тяжелая ночь — начиненная свинцом предчувствия, как мертвое тело должника в соседнем квартале, где затихла сирена полицейской машины перед рассветом. red alert [spoiler alert]: твоя последняя ночь перед решением покончить с собой.

мимо — такси до дома и две выпускницы, которых ты видел вечером, думающие, что за домом, прямо на заднем дворе, дорога в будущее. выпускной бал, университет, работа по специальности, собственная семья — в параллельной вселенной, куда ты угодил после крушения своего вояджера, время подвергается жестокой реверсии и идет в обратную сторону и все перечисленные понятия стали для тебя дорогой в прошлое, ты с некоторых пор находишься на шкале отрицательных чисел. ты жил в этом графике функции, где конец жизни пришелся на ебаный спад.
все мысли — мимо, как твой собственный выпускной вечер в старшей школе, который ты просто проебал. ты никогда не жалел об этом на самом деле и быть чьей-то гордостью в этот знаменательный день тебе не пришлось, тебе было вполне достаточно собственной задетой воспаленной гордости. если подумать, из чего вообще складывается твоя гордость? ты никогда не знал.
мимо — ленты соцсетей, равнодушно водишь пальцем по экрану телефона, отшвыривая без внимания подальше весь мусор, как то: несмешные шутки, сомнительные мысли, назойливую рекламу, однотипные фотографии. мимо — ранен, когда в общем потоке социоблядского всплеска на секунду мелькает фотография девочки, странно похожей на тебя. возвращаешься к этой записи почти осознанно, будучи немного умнее того мотылька, что летит на свет накаленной лампы, обжигает крылышки и не понимает, почему умирает, но все еще не в состоянии противоречить древнему инстинкту тяги к самоуничтожению. свежая порция боли на одного — ты будешь единственным, не приглашенным на сегодняшний вечер, теперь ты первый раз в жизни пожалеешь о том, что пропускаешь выпускной бал. забытое под белым пеплом тяжелых наркотиков чувство — задетая воспаленная гордость, тянет в области солнечного сплетения и прорастает за ребра метастазами. твоя гордость — это илай, и ее собственный выпускной для тебя, конечно же, мимо.

мимолетные порывы и мимоочередные желания — световой день проходит мимо, под вечер ты достаешь пакетик метамфетамина и первый раз мажешь мимо вены, когда порыв и желание впервые за долгое время сошлись не на кончике иглы, а на принципиально другом предмете. невыносимое волнение, иррациональная тревога, разъедающая изнутри и подстегивающая боль: ты суетишься, думая исключительно о выпускном дочери, и все делаешь невпопад. время не лечит, время калечит все принципы и прописанные правила: тебе категорически нельзя приближаться к илай, но с каждым часом к тебе приближается доведенное до сверхценной идеи желание увидеть ее на выпускном вечере, даже если это будет последний раз в твоей жизни. ты еще не знаешь, что это твой последний вечер перед решением покончить с собой, ты еще не знаешь, насколько это будет всерьез. ты пускаешь наркотик по вене — это уже не помогает, тебя просто ничего не берет, но ты используешь вещества для того, чтобы хотя бы ощутить прилив физических сил. твой образ на праздник жизни, где тебя совсем не ждут — тотал блэк: свежий след от инъекции поверх потемневших старых на предплечье, гигантские черные зрачки, черные круги под глазами, черная рубашка и черные брюки — весьма иронично и истерически смешно, особенно так будет в финале. что же касается судебного запрета на любое общение с илай — это мимо, разумеется.

за мутными окнами такси: чужие дома, бары, кафе и парки — все мимо. бар, в котором ты изрезал руки гитарными струнами, пока ада кружилась в танце и подпевала, заплетаясь под алкоголем в словах, — мимо, больно. ты откидываешься на сиденье и закрываешь глаза, чтобы больше не видеть, как безвозвратно уносятся в прошлое воспоминания. я люблю тебя, это так. теперь ты поднимаешь веки, только когда оказываешься у входа в школу.

волнующийся океан из людей, яркие платья, как вспышки молний над разбушевавшейся стихией. на самом деле все происходит достаточно спокойно: подъезжают автомобили, из них вальяжно выползают выпускники, пеший поток вполголоса обсуждает какие-то насущные планы, вспышки фотокамер и все как-то не к спеху. все происходит достаточно спокойно, но кажется броуновским движением только лишь оттого, что у тебя самого внутри девятый вал. ты выкуриваешь две подряд сигареты на школьном дворе и никто не обращает внимание на человека непотребного вида — ты прячешься в длинных тенях и опускающихся сумерках, и они делают тебе одолжение, скрывая от чужих глаз. тебе совершенно ни к чему, чтобы тебя видели, и более того — никому здесь совершенно ни к чему видеть тебя, чтобы омрачать свой праздник жизни. ты тоже делаешь всем одолжение.
ты проскальзываешь внутрь здания воровато и чуть дыша, словно каждый новый шаг крадет у тебя дыхание. ты движешься интуитивно на звуки музыки и запах пунша и на подходе в спортивный зал тебе кажется, что ты уже задыхаешься [тебе кажется тебе кажется тебе кажется]
тень дальнего угла помещения, куда едва-едва проникает свет, даст тебе приют, даст тебе отдышаться, даст тебе очередное укрытие, даст тебе обзор на происходящее в зале. психостимуляторы очевидно больше не помогают, всеобщий уровень эйфории у присутствующих на вечере на порядок выше твоего даже без вещественного допинга. и не сказать, что ты чувствуешь себя омерзительно, — дело в том, что ты вообще ничего не чувствуешь, и ты ищешь глазами что-то, что вызовет у тебя эмоции, ну то есть кого-то. ты ищешь панически, словно боишься и вовсе не найти, и ты не знаешь, чего боишься больше — этой злой вероятности или признаться себе, что ты об этом думаешь.

сердце вдребезги: за миллисекунды изображение с сетчатки глаз электрическим импульсом достигает мозга и еще миллисекунда требуется, чтобы внутри что-то вздрогнуло, треснуло, пронзило насквозь леденящей болью, заблудившись за ребрами. черное платье никак не вяжется со стереотипами о торжественных днях, алая роза на тонком запястье олицетворяет открывшееся некстати внутреннее кровотечение. девочка в странном облачении движется прямо на тебя, как фатальная неизбежность, которой ты даже не попытаешься избежать, потому что если ты и бежишь, то только лишь навстречу ей. девочка странно похожая на тебя — кажется, теперь больше, чем когда-либо: ее худая тень режет пространство на лоскуты, бледная кожа, как болезненное бельмо в поле зрения, темные круги под глазами, как черные дыры, притягивают к себе весь видимый свет, а нездоровый лихорадочный блеск в глазах — как отчаянное мигание маячка, который посылает последний сигнал sos. и так по правде странно, что она так сильно похожа на тебя, а внутри гуляет эхо всех сбывшихся тревог: только не сейчас, не теперь, никогда больше. илай — лучшее, что у тебя есть [но лучше бы ее никогда и не было].

мимо — она проходит, как зачарованная или пьяная, но ты хватаешь ее за кровоточащее запястье и тянешь в омут широких зрачков, стараясь поймать этот рассеянный взгляд.

— можно я снова тебя похищу? — подмигиваешь ей и улыбаешься. ты посвящаешь ей воспоминания о том, как когда-то забирал семилетнюю девочку из школы в парк аттракционов вопреки наказам вернуть ее домой после уроков, как воровал ее внимание в десять, уводя перезаписывать старые виниловые пластинки ночь напролет в выходные, как уводил в кино поздно вечером на новый фильм тарантино вместо вечерней службы в храме. ты помнишь каждую фотокарточку с ней мелочах и на каждой из них она всегда была больше похожа на мать.

ты улыбаешься, но твоя улыбка больше похожа на фотографию человека, улыбающегося над собственной эпитафией. ты стоишь перед ней и едва осознаешь, что не смотришь в зеркало — так вы теперь похожи.

ты стоишь перед ней и не понимаешь, почему так болит.

[ava]https://i.imgur.com/AFwHUZy.png[/ava]

+3

4

он улыбается радостно, словно звезду с неба украл и спрятал меж ладоней. ты улыбаешься натянуто, кисло, словно сама — лаймовая долька среди смягчённого сахаром лимона. поддерживаешь разговор, парируя нескромные вопросы односложными ответами. даёшь ему волю говорить больше, чем готова выслушать. отстранённо в сторону смотришь, пока на фоне белым шумом голос чужой шипит, грохочет, смешиваясь со смехом, музыка. желание уйти, спрятаться, исчезнуть — никуда не уходит. оно въелось прочно чернилами татуировки, извилистой змеёй под кожу загнано, шипит и кольцами тело сворачивает, не давая взять себя в руки. от алкоголя тепло внутри, однако доза слишком маленькая, чтобы забыться. больше пить не хочется, всё равно лишь в пустоту поглощённое провалится, потеряется в чёрной дыре желудка и лишь хуже сделает. никто в здравом уме не пьёт на пустой желудок. ты знаешь это, как никто другой. знаешь, но не всегда на практике применяешь выбитое на скрижали правило. поправляешь упавший на лоб надоедливый локон, брови к переносице сводишь недовольно, пусть сама на прозрачную тишину похожа. а он всё говорит, говорит, говорит.

когда же это кончится

алкоголем в крови, заразой в кровеносной системе. пожирает сосуды, истончая податливую эластичную стенку. носовые кровотечения учащаются. просыпаешься посреди ночи от ощущения тёплой влаги на лице. спать на животе неудобно, на спине ты всё больше похожа на покойника. раковина в крови, руки в ней же. весь мир окрашен в серые тона с алыми всполохами в акцентных местах. город грехов, где ты — унылый серый герой. ни цели, ни мотива, один лишь путь, да и тот по наклонной. в самое жерло вулкана, центр преисподней, где сам люцифер утренняя звезда будет вечность на пролёт терзать твою гнилую тёмную душу. однако твоих грехов недостаточно, чтобы сам владыка внимание своё обратил на жалкое подобие человека, которым являешься. будешь гнить и страдать, бродя по восьмому кругу, лишь мечтая об острых зубах падшего. матушка всегда говорила, что можно замолить любой грех, стоит лишь искренне раскаяться. ты не чувствовала в себе такой силы, чтобы вновь уверовать, как то было раньше.

мысли путаются, скатываются, собираясь в большой гадкий ком, что уже набирает скорость и мчится на поникшую голову с петляющего лентой серпантина склона. слышишь гул, скрип и треск рушащихся под его весом мелких камней. ногами дрожь земли ощущаешь, однако продолжаешь спиной стоять, покорно и бесстрастно уставившись на тёмные носы лакированных новеньких туфель, что подмигивают, заигрывая, отражённым блеском потолочных светил. с места трогаешься, подобно задумчивому кораблю, которого неожиданно позвало море. парнишка за костлявым плечом твоим и не замечает в первые минуты, что спутница его покинула, лишь позже из раззявленного рта вырывается вздох удивления, когда твоя тень теряется в толпе.

ты сливаешься с тьмой, теребишь лепестки алой розы, что венами вскрытыми на запястье пестреет, давно уже не благоухая. темнота неосвещённых углов обнимает твои острые плечи, шепчет на ухо соблазнительные пошлости, заставляя одни лишь кончики ушей заалеть, пока на лице вечная скорбь, а в глазах — глубокий транс. хлюпающие звуки уши раздражают, рушат таинство одиночества среди толпы. морщишься брюзгливой старой девой, заприметившей на своём пути девушку в юбке чуть выше линии колен. не пытаешься разобраться в том, что рядом с тобой свершается. страстные поцелуи, обжимания, секс в пьяном угаре. всё это блекнет, утрачивая интерес. тебя больше не тянет на лоно разврата. подобная сторона твоей жизни тронута ранящей взор и остатки души неоновой вывеской. ослепший окончательно мотылёк больше не летит на этот соблазнительный свет, потому что недалеко сияет лампа ярче. опаснее.

ты сама — опасность

отвращение и пренебрежение таинством чужого уединения заставляет вновь тронуться с места, продолжить свой бесцельный путь среди айсбергов множества лиц и сливающихся в танце тел. роза на запястье пульсирует, сдавливает сосуды, чрезмерно затянутая. кружевная резинка через тонкую ткань перчаток в кожу впивается, трафаретом оставляя на нежной тонкой коже следы. там, где рубцами белеют шрамы. розовеют те, что новее. движешься тенью бесплотной, однако же из крови и плоти собранной. кровь твоя остыла давно, загорается, обжигая, время от времени, когда в голове проясняется, когда оборачиваешься назад и видишь пепелище на месте процветавшего когда-то края.

обнимаешь себя за плечи, чувствуя озноб. холодок позвоночник щекочет взглядом чужих глаз, которые найти не можешь, крутясь лениво и неторопливо, словно упавшая в банку мёда пчела. барахтаешься в море тел, счастливые лица на маски демонов похожи. хочется зажмуриться, закрыть уши и сжаться до размера атома, чтобы исчезнуть, покинуть этот праздник отвратительно яркой жизни, взорваться отжившей своё звездой, чтобы сверхновой обратиться, волной импульса запуска сердца пробив брешь в истончённом полотне мироздания.

хищная крупная рыба, акула костлявая. слишком долго была голодной, чтобы не потерять самообладание в полном мелкой рыбёшки пруду. плывёт, огибая оскалившиеся рифы, пасть открывает, на скорости поглощая всё, что окажется недостаточно быстрым по отношению к рядам острых треугольных зубов. пасть с щелчком захлопывает, скалится природной жуткой улыбкой, топорща тёмные безжизненные глаза. ловит электрический импульс множества жертв, живьём кровоточащую рыбёшку заглатывает. не заботится ни о ком. и ты, подобно ей, расталкиваешь руками назойливую толпу, продираясь с помощью зубов и когтей через счастливое общество полудурков, большинство из которых едва ли может решить за себя, чем будет заниматься дальше. движешься бездумно и безумно, словно в транс погружённая. едва чувствуешь чужие тонкие пальцы на кровоточащей розе запястья. утопаешь в омуте расширенных зрачков, оступившись по неосторожности.

этогоне можетбыть

он бледен, зеркалом отражая твою тонкую прозрачную кожу и расширенные в удивлении глаза. зрачки, не оставляющие радужке места, пожирают, пока на руке тавро его пальцев выжигает метку, которую ни одна жёсткая мочалка не в состоянии помочь стереть. брови взлетают, крича удивлёнными птицами и крылами хлопая в возмущённом испуге. собственный омут зрачков широк и необъятен от приглушённого света и импульса колыхнувшегося внутри тлеющего и гниющего зёрнышка забитого и зажатого счастья.

дарси постарел, обзавёлся морщинами и компанией новых чертей, что на дне тёмных глаз пляшут, придавая им лихорадочный блеск. исхудал, да и ты не лучше. ведёшь острыми плечами, освобождая руку от несильной хватки. виной давлению резинка премерзкая, на которой роза кровавая цветёт. удивление и испуг сменяются жестоким осуждением, что придаёт взгляду несколько лет сверх того, сколько тебе на самом деле солнце отмерило. сквозь полотно неприязни и откровенной обиды пробивается огонёк счастья, который тушишь голыми руками, сдавливая пальцами головку полыхающей спички.

тыменябросил

слезливо в глазах обвинение читается. перед тобой костлявый призрак улыбается человеком умершим. наряд его будто в земле могильной, от самого холодом веет, несмотря на то, что тебе рядом с ним жарко до невозможного. губы подрагивают, собираясь обидчивым бантиком. ресницы подкрашенные порхают мотыльками, когда моргаешь часто от тронувших раздражением слёз. хватаешь сама за руку. слишком слабо, чтобы было больно. слишком безнадёжно и с затаённой мольбой, чтобы вырваться. плачешь беззвучно, одними глазами умоляя спрятать. забрать. украсть. увезти подальше от этого подкорку выевшего горда. понимая, что это невозможно, лишь сильнее слёзы по щекам катишь, смахивая ворсинками ресниц, пока тушь неустойчивая рекой чернил по коже не заструится. обними меня, укради меня. молча в объятия ныряешь, заставляя пятиться назад. в тень. чтобы случайный взор не заметил, не выловил среди прочих радостных лиц развернувшуюся на несколько актов трагедию двух жизней

которые, против всех законов физики, соприкоснулись, чтобы разойтись вновь.
[NIC]Eliza Livingston[/NIC]
[STA]души[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/HQ6K2sW.gif[/AVA]
[SGN]моя душа сгнила, в ней утопают раздробленные кости[/SGN]
[LZ1]ИЛАЙЗА ЛИВИНГСТОН, 17 y.o.
profession: школьница, мелкая воришка и шантажистка, позор семьи;
pain, salvation: you[/LZ1]

Отредактировано Murdoc Mayer (2022-08-07 01:49:19)

+4

5

тенью бессмысленной населять холодные переулки, смятой листовкой прибиваться к чужим порогам, бросаться под ноги, собирать уличную грязь и впитывать придорожную пыль. становится хуже и непотребнее, чем ты был вчера, каждый день искать что-то важное и не замечать, что на самом деле потерял себя, забывать содержание и не помнить первопричины. избить колени и стереть ноги в кровь, поцарапать ладони и искусать локти, бесконечно пытаясь к чему-то прийти, давно уже заблудившись и слетев с катушек. совсем не помнить дороги домой или просто не хотеть знать, идти по наитию и ничего не найти. закрыть глаза и шагать наощупь — так проще, так легче не видеть, как дорога разрушается под ногами идущего, как лабиринты закоулков уводят совершенно не туда. провести три года в пути и по магистралям разбитых улиц прийти к началу. стоять на шумном празднике, проглатываемый месивом из людей, и самому себе не верить, понимая, что пункт назначения всегда был здесь, когда безликая девушка с запавшими глазами смотрит на тебя печально, изнеможенно, страшно и слишком знакомо. не вздумай шелохнуться, не отводи глаза и теперь смотри — как блики разноцветных огней танцевального зала пляшут у нее под ресницами, сверкают битым стеклом калейдоскопа и окрашивают осколки чувств в кислотные цвета слишком веселой вечеринки. там в глубине ее зрачков все в осколках, да у нее же внутри все битое — даже не смей отвести взгляд и смотри, изрежься и кровью запачкай душу. калейдоскоп покажет захватывающие картинки из цветного толченого стекла — гигантские образы отчаяния и ломаные узоры странного счастья, ярко-красную злость и тоскливую голубую обиду, ослепительные вспышки осуждения, мягкий свет почти мертвой надежды. смотри, как заколдованный, пока она освобождает руку, затем приближается неизбежно — здесь ты ожидал пощечину, но она вдруг подходит и обнимает

и ты чувствуешь себя так, словно только что прошел через третью мировую

взгляд — по неосторожности спущенный курок.
слезы на прозрачной коже — град осколков, застревающих под кожей.
прикосновение — случайный ожог, взрывающийся болезненной пульсацией.
объятия костлявых рук — смысл жизни, прошедшей по спирали и затянувшейся в петлю.
ты почти догадался о своем влечении закончить на этом все, видишь знаки, предчувствуешь

все свои чувства ты прожуешь и выплюнешь, но одно единственное застрянет прямо в глотке колкой косточкой и заставит тебя задыхаться. маленькая костлявая рыбка илай, вечно некстати и поперек, вся из себя назло и наоборот, плавает в золотистой чешуйке и взмахом хвостика зарождает девятый вал. косточкой в горле и сокрушительной волной — она ворует весь твой кислород и ты чувствуешь острую нехватку воздуха, но это твой наркотический экстаз, ты блаженно улыбаешься, как покойник, гипоксия кружит голову и ты пьяный пьяный пьяный от кислородного голодания, обнимаешься с кучерявой стихией крепче и готов остаться здесь на дне навечно. тонкие запястья на твоей шее завязываются в мертвый узел, ты ныряешь в этот теплый омут с головой, тянешь на себя, обвивая руки за ее спиной и прорастая в позвоночник, но этих объятий кажется все равно мало, чтобы сократить пропасть между вами

придуши меня, если мы встретимся

и чтобы стать хоть на толику ближе, хоть на мгновение рядом, ты делаешь шаг в пустоту голодную и бескомпромиссную. в скалистых ущельях обитают звери, звери ждут падаль на званый ужин — ты только падай. звери готовы сожрать тебя, даже не дожидаясь последнего твоего вздоха, просто за то, что ты посмел ступить в их кишащую пропасть. породистые звери — ливингстон и стая, зубами щелкающими в злой агонии, они разорвут тебя на лоскуты за попытку дотянуться до того края обрыва, где белым призраком в черной ткани стоит бессмысленно застывшая девочка и кровь струится по ее запястью лепестками отцветающей алой розы. падают лепестки к ее ногам и ставят на на земле ярко-красные отметки, где тебе бы упасть перед ней на колени и молить о прощении, даже если никогда не знал молитв. падают хрустальные слезы в холодную пропасть, убегая по хребтам остроконечных скул, выдавая с потрохами желание убежать с отвесного края, и ты шагаешь вниз, чтобы собрать там заледеневшие осколки слез в ладони и изрезаться ими от бессилия. ты пришел самоубийцей к этому ущелью и пикируешь вниз, чувствуя себя хорошо. ведь даже если бы тебе сказали, что завтра тебя расстреляют за то, что ты осмелился на нее смотреть, ты бы все равно явился на этот вечер, чтобы увидеть ее еще хоть раз. вскидываешь руки и разводишь для объятий — открываешь грудную клетку, чтобы легче было навести прицел и попасть

просто я не решаюсь повеситься

выстрел в сердце — это почти не больно, когда вместо сердца ребрами опечатано решето. куда больнее чувствовать под кожей заточенные лезвия костей, угрожающе выступающие на спине у измученной девочки, невыносимо царапаться о грубый рельеф многочисленных рубцов на полупрозрачных руках, обжигаться кипятком слез, ливнем посыпавшихся на твои плечи. твои холодные руки, твои дрожащие руки, твои предательские руки берут ее лицо и ты заглядываешь в стеклянные от слез глаза, видя в них свое проклятое безобразное отражение, в котором только и осталось что от человека — отпечаток беспрекословной искренней человеческой любви на лице при взгляде на нее.

— ты прекрасно выглядишь, - и каждый из вас знает, что ты врешь: подло ломается голос и нервная затравленная улыбка дает трещину в месте излома.

касаниями бережными убираешь непослушные локоны с ее лица, трогательно — трогаешь ее аккуратно, как фарфоровую куклу, точно она может рассыпаться прямо в твоих руках. как фарфоровая кукла, она молча терпит прикосновения и в отсутствии слов ее молчание настолько громкое, что сотрясает твой каркас из изношенных костей. ты думал, что страшнее всего будет слышать то, как она своим одичавшим сердечком тебя ненавидит, но все твои расчеты снова оказались неверны. ты ловишь себя на том, что смотришь на нее умоляюще и все чаще стараешься не дышать — чтобы не перебивать ее дыхание, вслушиваешься в него тревожно и словно пытаешься уловить в нем намек на пугливую недосказанность, обрывки несмелых слов и нерожденные в муках фразы. ты думал, что страшнее всего будет слышать от нее слова неприязни, тебя зубами острыми пожирает волнение, но сейчас ты понимаешь — ты боишься, что ей вдруг совершенно нечего будет тебе сказать.

каркас из костей сотрясается от мысли, что все бывшее между вами может оказаться вещами, выброшенными на свалку, прутья ломаются, обломками острыми режут сердце по еще живому, случайно раненая насмерть птица вырывается из своей разрушенной клетки и издает пронзительный предсмертный крик, но голосовые связки рвутся и все переходят на шепот

— пожалуйста, скажи мне что-нибудь, даже если это будет проклятье. знаешь, я так соскучился, что принял бы от тебя даже пулю в висок

и мне кажется, было бы весело
умереть от твоей руки

[ava]https://i.imgur.com/AFwHUZy.png[/ava]

+3

6

слёзы душат, лишают зрения. невысказанные обиды, надежды, укоры и слова любви набиваются в ком, застревают в горле так, что сглотнуть невозможно. дышишь рвано, словно впервые. будто едва ли несколько минут назад на свет божий из безопасной материнской утробы вышла, получив одобряющий шлепок по спине. закричала, захлёбываясь крупными каплями младенческих слёз, словно за мгновение всю карту своей судьбы прочла. разочаровалась, выказав громкое желание вернуться обратно. туда, где тепло, уютно и нет проблем насущных, что крутят твою жизнь, как им вздумается.

то были первые и далеко не последние слёзы.

крупные капли скатываются по щекам, в импровизированные гонки играя, теряются, расплываясь тёмными пятнами, на смятой нервными пальцами рубашке. угольно-чёрной, как сама ночь, как залёгшие под глазами тени. глубокие и, кажется, необратимые. дышишь носом в грудь, удивительно крепкую, раз выдерживает последующие удары, когда всплеск эмоций заставляет колотить по ней сжатыми кулаками, смешивая рыдания с мелькающей в глазах радостью. лбом врезаешься, чувствуя под текущей тканью контуры рёбер, прикреплённых надёжно к грудине. настолько, что пальцами можно вырвать при желании. оно вспыхивает красным огоньком в тени сознания, подобно глазам голодного дикого зверя, что щерится, кусая кормящую руку. запустить пальцы под кожу, ухватиться за начинающие размягчаться от нехватки витаминов кости, чтобы голыми руками раздавить, раздробить жестоко и жёстко, чтобы кричал, стонал и от боли корчился, мучаясь так, как страдала ты во время его вынужденного отсутствия.

вырвать душу и себе забрать на законных основаниях

его душа черна. пачкает пальцы вытекшими из опрокинутого пузырька чернилами, когда касаешься кожи, скользя пальцами в приоткрывшиеся врата ткани, бугорком собравшейся между пуговицами. проверить, жив ли. действительно ли реален, будто поколачивание кулаками груди не дало никаких результатов. не убедило в реальности происходящего. прижимаешься щекой почти трогательно, однако взгляд пустой, отрешённый. словно кукла сломавшаяся на руках короля марионеток повисла, ниточки оборвав себе же. глупая.

давишься остатками слёз, слушая неровный ритм сердца, что из грудной клетки печальными романсами вещает, перекрывается хрипом сиплого дыхания. легче становится лишь на мгновение, когда слёзы отступают, открывая глаза жестокой реальности, что уже спицами раскалёнными в них тычет, пытаясь кровь отобрать из глазного синуса. жмуришься, подобно ребёнку напуганному, вжимаешься в грудь щекой, оставляя на коже красные вмятины пуговиц с кругами пустых глазниц. раствориться пытаешься, слиться тело с телом, чтобы вновь стать единым целым, как то ещё до твоего зачатия было.

таинство рождественской ночи. ребёнок чудо. ребёнок наказание.

не могу сказать о тебе того же, — отстраняешься, руками от груди отталкиваясь, надеешься проломить её, перепачкав спрятавшую руки тьму в дёгте его души. смотришь в глаза, ища там ответ на множество вопросов. единый для всех. способный вновь расположить тебя к родному отцу, с которым вы были так близки и неделимы. пока реальность не обрушилась свалившимся на плечи атланта небосводом, придавив истерзанное болезнями тело к земле, выкатив на проезжую часть [место трагедии] початый пузырёк прописанных врачом таблеток. — я столько проклятий готова на твою голову обрушить, что самой страшно становится до дрожи. а дрожь — одна из моих постоянных спутниц, — злобно, каждое слово шипит, наполненное ядом, обжигает, плавя открытые участки кожи, на которые брюзгливая слюна попадает. вытягиваешь вперёд руки, устанавливая зрительный контакт с кровоточащей розой, что качается нетерпеливо в треморе, пока на груди их не сложишь, пытаясь дрожь унять. либо от бури эмоций всё тело прошибает, либо отходняк от пущенной под язык таблетки, далеко не лекарственной, берёт своё. глаза горят лихорадочно, обдавая всё тело знойным ознобом. смотришь затравленно, подобно щенку забитому. неодобрение кладёшь на вытянутую руку. перед тем, как подойти чуть ближе и коснуться кончиков пальцев сухим носом больного животного, чтобы принюхаться к чужаку.

от дарси веет опасностью. чужой, но такой знакомой и близкой, способной костный мозг ложечкой выесть, кости раздробив одним прикосновением.

пришёл, чтобы собрать по кусочкам моё сердце, а потом его снова к своим ногам бросить? — от сердца один лишь след остался, скелет работающего на износ моторчика, по которому кувалдой бьют отягощающие жизнь обстоятельства. ты готова на него чан с кислотой вылить. выбить колено случайным ударом, пробить каблуком грудную клетку, прислушиваясь к мелодии хруста и хрипа, что из сдавленного горла будет доноситься. — забери меня уже ко всем чертям отсюда.

бесконечность прямой линией обрывается, падая в ноги
[NIC]Eliza Livingston[/NIC]
[STA]души[/STA]
[AVA]https://i.imgur.com/HQ6K2sW.gif[/AVA]
[SGN]моя душа сгнила, в ней утопают раздробленные кости[/SGN]
[LZ1]ИЛАЙЗА ЛИВИНГСТОН, 17 y.o.
profession: школьница, мелкая воришка и шантажистка, позор семьи;
pain, salvation: you[/LZ1]

Отредактировано Murdoc Mayer (2022-08-07 01:49:41)

+3

7

илай бьется в твоих руках маленьким мотыльком, увидевшим свет далекой звезды за оконной рамой, но не знающим о том, что ему ласково мерцает давнее воспоминание, все еще доносящееся из прошлого, за которым никакой звезды уже больше нет — с тех пор, как она излучала это таинственное свечение, она деградировала, регрессировала и прошла метаморфоз до сверхмассивной черной дыры. маленькая илай инстинктивно тянется к свету, разбивает себя о битое стекло вашего разрушенного дома, режет ручки-крылышки об осколки и посвящает остаток сил неистовой борьбе с окном, за которым не найдет ничего, увы, кроме смертоносной воронки, пожирающей живьем. илай изнывает и впадает в отчаяние, никак не понимания, что на самом деле ей ничего не светит.

до твоего локатора доносится слабый сигнал — без ответа

она стучится в твое сердце — ты запираешь его за ребра на двенадцать надежных засовов. она стучится сильнее, яростнее, истерически: удар, удар, удар — никто не отвечает, ты замираешь, едва дышишь, мысленно приказываешь сумасшедшему сердцу угомониться, чтобы ни в коем случае не выдать его присутствие. ты не впустишь ее, даже если девичьи слезы вдруг обратятся стихией и соленая волна хлынет в закрытые двери, выламывая ставни силой, — ты будешь искать свою неизбежную погибель, забаррикадировавшись страшным количеством ржавых замков, слушая, как снаружи бушует трагический океан, терзаемый эмоциями и умирающий в одиночестве. настойчивый стук снаружи, кажется, заставляет грудную клетку трескаться — ты молчишь. ты молчишь о том, что вовсе не боишься впустить ее в свое сердце — ты боишься выпустить к ней то, что внутри. так пускай же она лучше стучится, бьется и плачет и в конце концов решит, что сердца у тебя нет, потому что тебя оправдает тебя только его отсутствие.

тебе так хочется быть оправданным, но

сердце илайзы брошено под ноги, дрожащее и жалкое, и тебе бы броситься на пол, целовать холодный кафель, тыкаться носом в грязь и фильтровать прокуренными легкими пыль с десятков чужих ботинок, просить прощения — только ты замечательно знаешь, что она простит тебя безусловно и поэтому вместо извинений даришь ей звенящую тишину холодного космоса, жуткую и безжизненную. тебя никак нельзя простить — и, всю жизнь пытаясь уберечь ее от ошибок, ты совершаешь очередную попытку ее спасти, не давая ей шанса прощать тебя.

спаси ее от себя

забери, выкради, уведи, спрячь — ее глаза выражают мольбу и концентрированную скорбь по всему, что произошло с ней, что произошло с вами. маленький каприз — ты бежишь за мороженым в первом часу ночи, ты забираешь из школы пораньше, ты покупаешь новенький плеер, ты отменяешь все планы и приходишь по команде. такой же маленький божок — ее изображали ребенком с двумя хвостиками и в ситцевом платье и на каждое жертвоприношение ты всегда приносил себя. снимаешь с себя крест, смотришь ей в глаза почти категорично — теперь ты добровольно отрекаешься от своей веры. забери, выкради, уведи, спрячь — разрушь. ты бы забрал ее, если бы только было куда — в твоем доме холодно, ветер гуляет по комнатам, шарахает дверьми на высоте психоза и носит из угла в угол листы с недописанными мелодиями. часы на каминной полке мерно тикают, как детонатор, считая задом наперед, — еще пара десятков часов и тебя начнет ломать, и ты будешь извиваться по сплетениям собственных нервных волокон, ломать хрупкие предметы, словно это помогает не сломаться самому, вкладывать всю свою боль по крупицам в крики и маты для первого, кто попадется на глаза, осквернять святое и молиться дьяволу. ты не сможешь ни спать, ни есть, пока не примешь дозу синтетического продукта — все эти артхаусные сцены ты оставишь вырезанными для илай: чтобы она всегда думала, что ты ее подвел, но никогда в самом деле не знала насколько сильно.

— ты ведь совсем не понимаешь, почему я тебя бросаю? значит я все делаю правильно, — улыбнешься спокойно и жутко.

пускай не видит, пускай не_на_видит

ты все это заслужил — пускай она проклинает тебя до конца своих дней. ты был замечательным отцом — ты заслужил вечную память о себе и совершенно справедливо тебе это воздать. ты предал всех присутствующих красиво и безобразно — расплатой тебе за это будет злое слово. оно останется синонимом твоему имени и будет тянуться полупрозрачным шлейфом за каждым воспоминанием о тебе, пусть так. оно будет жить десятки лет, пока колотится несчастное сердце девочки, ведь ты однажды уже пророчил ей в рождественскую ночь злое слово о том, что скоропостижная кончина от вируса в организме — слишком просто и негармонично для нее.

25 dec, 2019
«ты слишком живучая. кстати, знаешь, ливингстоны каждый день уходили в церковь, умоляя господа своего всемогущего, чтобы он дал тебе жизнь. забавно, потому что когда они возвращались, я прикуривал и курил весь день, чтобы твоя мать постоянно дышала табачным дымом, — когда она выходила из себя и начинала ругаться из-за вечного смога, я уже этого ждал, я хотел, чтобы она нервничала. пару раз я даже подмешивал ей алкоголь в напитки — я ведь хотел не позволить тебе жить и делал для этого абсолютно все. но вот мы здесь и получается ваш чертов бог есть? итак, мое последнее откровение: я не хотел, чтобы ты родилась»

дрожь по рукам — электрический разряд, как по проводам, по пальцам носится и уже не сказать точно, ты так лихорадочно дрожишь или она — дрожь стала общей. дрожь куда заразнее вируса иммунодефицита человека — достаточно прикосновения, чтобы она охватила судорожной пляской все тело, механизм передачи: трогательный. и голос твой дрожит, подводит, хрипло сотрясает стенки глотки, изводит до бессилия в попытках сказать то, что стоило договорить в ту рождественскую ночь, и то, что не позволило тебе спокойно спать ни одну ночь после:

— ты дрожишь, потому что в тебе дрожат остатки недосказанных слов — клянусь, я  чувствую то же. знаешь, я два года искал встречи с тобой, чтобы закончить последнюю сказанную фразу. итак, мое последнее откровение: я не хотел, чтобы ты родилась, но если бы у меня был шанс переиграть все заново, я бы повторил каждый шаг. я даже не представлял, что ты окажешься лучшим, что случится со мной в жизни.

спасибо

и на последнем сказанном слове голос сломается, громко известив о том, что только что в тебе случился последний фатальный излом, прошедший аккурат по нулевому меридиану и точке невозврата.

после — когда этот праздник жизни закончится и ты вернешься в свой пустынный дом и входная дверь за тобой захлопнется, как хищная пасть, ты обессиленно сползешь по стене, вырвешь из своей груди сердце и станешь разбивать его о стены с протяжным воплем, пока соседи не вызовут полицию. когда стражи порядка постучатся в дверь и ты потянешься открыть, ты обнаружишь на своих руках сбитые в кровь костяшки и испачканные кровью стены вокруг себя. вот только несчастное сердце продолжит биться, словно тебя и вправду кто-то проклял. но это все будет потом, а пока что… ты последний раз стараешься взять себя в руки и держать за руки илай сильно помогает.

— моя единственная просьба: позволь похитить тебя на один танец, а потом можешь станцевать на моих костях.

[ava]https://i.imgur.com/AFwHUZy.png[/ava]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » тонкие грани нашей реальности


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно