Сегодня в Сакраменто 30°c
Sacramento
Нужны
Активисты
Игрок
Пост
Конечно же, он не мог. На что только надеялась? Ответ был дан раньше, чем задан вопрос, но Алиса все равно спрашивала и просила.
Читать далее →
Дуэты

    SACRAMENTO

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » едет башней мой вавилон


    едет башней мой вавилон

    Сообщений 1 страница 20 из 20

    1

    https://i.imgur.com/cP8gjJe.jpg

    ► kaeya & diluc


    и тут каждый ждёт свой ответ,
    но на каждое слово « д а »
    есть две тысячи слова « н е т »

    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    Отредактировано Archie Kirstein (2022-06-22 16:25:40)

    +2

    2

    Дилюк морщит нос и вздыхает с долей трагизма. Перед Дилюком лежит лист бумаги - идеально ровный почерк, никаких изъянов, ни малейшей ошибки, - на котором выверенными линиями расписана просьба. Уверенность, что на словах она больше на приказ походит, не оставляет вот уже несколько минут к ряду.

    Его редко просят участвовать в делах ордена.

    Его почти никогда не просят участвовать в делах ордена, если те каким бы то ни было образом затрагивают Кэйю.

    А что пошло не так сегодня?

    На дворе - четверг, на часах - половина восьмого, на столе - письмо, хотя с завидным постоянством Дилюк щиплет переносицу и надеется, что именно сейчас, открыв глаза, ничего перед ними не окажется.

    Оказывается каждый-чертов-раз.

    Ничего особенного, если подумать: несколько мест здесь, выполнить пару просьб там, добраться до Драконьего Хребта и на подступах проверить сомнительного вида разлом, образовавшийся относительно недавно, проблем не доставляющий, но покоя ордену не дающий по сей день.

    Дилюк не понимает, для каких именно целей должен туда отправиться. Ему кажется, что Кэйя в состоянии справиться самостоятельно. Он уверен, что Кэйя в состоянии справиться самостоятельно.

    Быть может, это проделка Олберича?

    Возможно, ему просто скучно.

    Дилюк с тоской отодвигает письмо и из-за стола поднимается, пребывая в своих самых разрозненных чувствах. Драконий Хребет ему не нравится, даже думать о нем - ломать себя на мелкие кристаллы льда. Там - стихия Кэйи, не его. Можно, вероятно, привести весомые аргументы в свою пользу, но действующий Магистр лишь взмахнет рукой: разве тебе сложно?

    Сложно - не то слово. То слово - муторно. На винокурне дел по горло: разобраться с кипой бумаг, на столе раскинутых, дать несколько указаний, привести в порядок кабинет. Все это остается в нетронутом списке дел, когда Дилюк покидает пределы дома и, намеренно не торопясь, бредет по залитой вечерним солнцем - жарким нестерпимо - улице в назначенное место.

    Кэйя, разумеется, опаздывает. Дела свои неотложные, видимо, в приоритет ставит, хотя и пунктуальности за ним никогда не водилось. Хорошо, если почтит своим присутствием хотя бы через час. Плохо, если... что?

    Дилюк ждет. Терпеливо покручивает между пальцами монету, в сторону городских ворот поглядывает раз в десять минут. Под ногами у капитана Ордо Фавониус ютятся дети, - это выглядит мило, но Дилюк хмурится.

    - На этот раз какие дела заставили тебя задержаться?
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    3

    Сытое тепло медленно расползается по телу, и Кэйа балдеет, как ленивый домашний кот, щедро прикормленный сметаной; он неторопливо подставляет щеки под бледно-красные лучи закатного солнца и осоловело прикрывает глаза, наслаждаясь не только вкусной трапезой, но и погодой. Со вчерашнего вечера по городу носилась буря, огрызалась и скалилась, щерилась, билась крупными дождевыми веревками в стекла, злым голодным ветром ломала ветви и ставни, а сейчас успокоилась, сменилась ясным небом и ласковым солнцем. Оно за горизонтом почти, но все равно греет, на прощание касаясь сонного города красным заревом. Кэйа, когда приоткрывает глаза, встречается взглядом с Маргаритой, хозяйкой таверны, и обворожительно ей улыбается, а сам думает о том, что волосы у нее слишком блеклые, бледные, серые; серые, как и она сама. Ему больше нравится, когда ярко, как живописное закатное зарево, как терпкое красное вино, как…

    Маргарита напоминает, что стрелки часов приближаются к восьми вечера; Кэйа попросил следить ее за временем, потому что сам не в состоянии, потому что время его предает – и предавало всегда, особенно, когда в бокале плещется излюбленное вино. Кэйа благодарит ее очередной дежурной улыбкой [однажды, в далеком прошлом, Дилюк насчитал у Кэйи двенадцать таких улыбочек] и расплачивается. Пора идти, долг зовет, труба тоже.

    Он опаздывает, конечно, но не то, чтобы сильно об этом тревожится. Любое опоздание – каверзный камень в огород Дилюка, окруженный высоким неприступным забором, вздернутая бровь на его лице, неодобрительно поджатые губы или хотя бы тихое, хриплое «гм». Этого мало, чертовски мало, невыносимо мало, но на безрыбье и рак рыба; Кэйа довольствуется этими ничтожными крошками, которыми жадно, алчно делится Дилюк, напоминая о собственном существовании.

    Напоминая о том, что все еще жив.
    Напоминая о том, что все еще прежний.

    И улыбается Кэйа вовсе не потому, что хочется, а потому, что кто-то же должен. И ему совсем не весело.

    — Привет, привет, привет, — Кэйа появляется эффектно, в окружении стайки детей, увязавшихся следом. Дети любят Кэйю, люди любят Кэйю, и только Дилюк встречает его холодным безразличием и картинным равнодушием. Ну что за цаца, думает Кэйа, и улыбается еще шире; не на того напал. — Я просто подумал, что тебе неплохо было бы погреться на солнышке, мастер Дилюк, а то совсем бледный, вот и задержался в таверне, — беззлобно гримасничает Кэйа с видом своим самым дружелюбным, а потом подходит ближе и вкрадчиво заглядывает в глаза.

    — Тебе, должно быть, интересно, почему мы отправляется на Драконий Хребет вечером? — ответа Кэйа не дожидается, потому что догадывается, каким он будет – безынтересным. — Дело в том, что разлом, который нас так заинтриговал, появляется только в определенный отрезок времени, с одиннадцати вечера и до часу ночи. От него, по словам очевидцев, исходит странное светло-голубое свечение. И, что самое любопытное, каждый, кто там побывал, испытал самые разные эмоции – кто-то испугался так, что поседел, кто-то вдохновился и по возвращении написал несколько чудесных картин, хотя никогда раньше не увлекался живописью, а один так и вовсе оголодал так, что потом неделю наесться не мог. Так что, мастер Дилюк, любопытное дельце? Разберемся?

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    4

    Ему интересно ровно в той степени, которую возводит присланное накануне письмо. Никакой конкретики, исключительно сухие факты, но и того достаточно, чтобы отказаться от идеи ждать приблизительно благоприятный исход.

    Перспектива обзавестись внушительным багажом проблем, вероятно, тревожит исключительно Дилюка. Кэйа паясничает, — ожидаемо. Своей жутко обезоруживающей улыбкой светит едва ли не на весь Тейват, — глаза зажмурить хочется, но воспитание не позволяет. Дилюк с трудом сдерживается, чтобы не ответить колко: думать — не твое. И с почти что одухотворенным спокойствием принимает сомнительное беспокойство о собственном внешнем виде.

    В другой раз это могло бы быть даже мило, но Дилюк потерял способность воспринимать Кэйю серьезно многим раньше, чем Кэйя успел пустить корни глубоко, доказав, что ответственным все-таки может быть тоже. С ним.

    — Разберемся, — сухо соглашается и с места сходит, вскользь поглядев — глаз иссиня-сиреневый намеренно избегая, — на повязку, под собой таящую наверняка множество загадок. Они были вместе долгие годы, они делили на двоих пасмурные рассветы и заревом далекого пожара вспыхивающие закаты, они понимали друг друга — нужда в словах порой не находилась, — но даже этого оказалось недостаточно, чтобы приблизиться к разгадке хотя бы на ничтожный шаг.

    Молитвы бьются, осколками прямиком в глотку впиваются, становясь проклятием, — Дилюк доверие променял на равнодушный взгляд. Множество слоев льда, окутавшего что угодно, касающееся Кэйи, не в силах растопить даже его огонь.

    — Не будь безрассудным, — предупреждает тем не менее, ведь знает: знаменитый капитан Ордо Фавониус славится своей экстраординарной привычкой принижать действительность. Он стирает воспоминания о ранах, стоит тем затянуться; он часто шутит и каждый свой бой не смущается назвать последним; он — сосредоточие несовместимых качеств, но Дилюк помнит, что когда-то именно этим восхищался.

    Алая кайма рисует очертания вспененных облаков, когда они бредут по вытоптанным дикими животными тропам. Кэйа свойственно болтает обо всем на свете, не теряясь от хмурого молчания своего собеседника. Дилюк разве что периодически голос подает, но и тот ограничивается невнятными звуками или нечленораздельными вставками на манер «мгм» или «пф».

    На подступах к Драконьему Хребту погода заметно меняется: ветер уныло воет в ветвях деревьев, холодной яростью наливается и морозной рябью мурашек по телу расползается, стоит опустить голову, обнажив участок шеи. Под ногами — снег, на камнях — снег, в воздухе — снег. Он везде. Повсеместно.

    Дилюк пренебрежительно фыркает. Это все еще не его стихия. Это — стихия Кэйи, и тот благосклонно принимает любые подлости сурового региона.

    До места, указанного в письме, они добираются незадолго до появления разлома. Дилюк с трепещущим в груди волнением окидывает ничем не примечательный участок, задумчиво губы поджимает, привычно брови к переносице сдвигает.

    Ничего особенного.

    Просто отверстие в скале.

    Просто...

    — Сколько времени?

    И через мгновение:

    — Ты точно ничего не напутал?

    Потому что Кэйа мог; потому что терпкий запах алкоголя Дилюк учуял еще возле городских ворот, но тактично промолчал, посчитав нравоучения неуместными и, если говорить откровенно, бесполезными.
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    Отредактировано Archie Kirstein (2022-06-24 12:42:14)

    +1

    5

    — Да когда это я был безрассудным? — с напускной беспечностью отшучивается Кэйа и руки на груди скрещивает, смотрит на Дилюка с беззлобным вызовом в глазах. Вывести его на диалог, пусть даже на спор, нечто само собой разумеющееся, тлеющее на периферии сознания – или даже в груди, разгорающееся каждый раз при виде равнодушного лица и незамедлительно требующее выхода. Ну же, давай, обрати на меня внимание, поговори, поспорь, как раньше; помнишь, как в детстве ты прикладывал все силы, чтобы последнее слово осталось за тобой?

    Но то было в детстве, а по ощущениям – в прошлой жизни, настолько сильно воспоминания размылись и расплавились, коррозировались под воздействием беспощадного времени; Дилюк на провокации не ведется, и Кэйа в ответ только молчит и жмет плечами с показным безразличием. Безразличие теперь неотъемлемая часть их жизни, оно ходит за ними по пятам, как мрачная тень ясным солнечным днем, тяжело дышит в спины и злорадно смеется, дразнится и выгибается, издевается.

    Вот только безразличие у них разное, на друг друга совсем не похожее,
    у Дилюка – настоящее, а у Кэйи – поддельное.

    У Кэйи, кажется, вся жизнь поддельная, фальшивая, и сам он насквозь пропитан этой горькой липкой фальшью. Он позабыл уже, каково это, быть настоящим и искренним, честным хотя бы с самим собой – и тем более он позабыл, каково это, быть счастливым. А ведь он был таким, когда был брошен и найден, когда потерял старую семью – и обрел новую, когда понимал без слов единственного человека, который был важен и нужен, когда…   

    Приходится взмахнуть головой, чтобы вытрясти из нее все лишние мысли: здесь и сейчас не время и не место для них. Кэйа вскидывает брови и недоуменно оглядывается по сторонам: ого, пока он предавался ностальгии, светлой и печальной одновременно, даже не заметил, как покинул пределы города. Дилюк идет впереди – отныне он всегда идет впереди, а не рядом – а Кэйа праздно плетется следом. Только изредка он нагоняет и равняется, оценивает настроение и принимается пространно болтать обо всем и ни о чем одновременно. Особенное внимание он уделяет вчерашней буре – нет, ну ты видел, видел, как она сломала клен возле фонтана?

    Равнины сменяются полями, поля – лесами, леса – безлесьем; в тишине, которой так настойчиво держится Дилюк, время тянется, словно резиновое. Кэйа откровенно скучает – и находит себе занятие – считает попадающиеся под ноги камни, но ни одного не пинает, что вы, бог с вами, у него же сапоги стоят больше, чем весь Мондштадт вместе взятый. И сапогами этими он очень дорожит, поэтому относится с трепетом. Как и прочей своей одежде.

    Он с видом своим самым педантичным поправляет густой белый мех на жилете, когда Дилюк заявляет, что пришли. Кэйа вскидывает брови – что, уже? – и с любопытством выглядывает из-за его плеча, оглаживает внимательным взглядом местность. Острые пики гор, пронзающее темное небо насквозь, припорошенная снегом земля, тощие крючковатые деревья, кривой разлом, недовольное лицо Дилюка… да, и правда, пришли.

    — Нет, нет, ошибки быть не может. Это точно здесь, — Кэйа неторопливо огибает Дилюка с плеча и приближается к разлому, ловко приседает возле него на корточки и вглядывается вглубь. Говорят, если долго смотреть в бездну, то бездна посмотрит в тебя, но здесь и сейчас Кэйа ничего такого не чувствует. Он, нахмурив брови, поднимается с корточек и выпрямляется, разворачивается и встречается взглядом со своей личной бездной. Она непохожа на ту, что холодной смертью вьется внизу; эта бездна теплая, почти что горячая, ярко-красная, огненная.

    Это не бездна. Это геенна.

    Кэйа мгновенно, как по солдатской команде, понимает, что что-то не так. Изменений не видно, их даже не слышно – протяни ладонь, и коснешься пальцами все того же Дилюка. Но Кэйа видит, слышит и чувствует; он все понимает без слов.

    — Дилюк?

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    6

    Это, должно быть, шутка какая-то.

    Разлом, ничем не примечательный на первый взгляд — да и на второй, честно говоря, тоже, — справедливой тревоги не вызывает, но смутные тени опасения и беспокойства отбрасывает, когда Кэйа — решимость на грани слабоумия, отвага по венам вместе с морозной рябью витиеватых узоров, — выходит вперед.

    Дилюк до заскрипевшей перчатки сжимает кисть левой руки в кулак, правую вместе с тем держит поверх рукояти меча, готовый в любой момент сделать выпад.

    Это место ему не по душе многим больше, чем весь Драконий Хребет, вместе взятый. В этом месте будто извечный мрак царит, покой почти что загробный и холод нестерпимый настолько, что даже огонь не в силах совладать с низкими температурами.

    Дилюк шаг в сторону делает, взглядом тревожным царапает затылок находящегося в нескольких метрах впереди парня. Ничего не меняется. Ничего не искажается. Ничего, описанного Кэйей перед отправкой, не происходит. Так Дилюк думает, но действительность рваными вставками мельтешит перед глазами и подарок непрошеный преподносит щедро: посмотри на него, загляни в глаза, дотянись до самой глубины души, как делал то раньше, но ничего там не отыщи.

    Ветер заупокойно гудит, небо грохочет, выстрелами косых молний рвет пепельное полотно, исцарапанное острыми пиками высоких гор, когда Дилюк, не разбирающийся в причинно-следственных связях, но чувствам своим всецело доверяющий, заносит для удара меч, целясь острием, не один десяток раз кровью орошенным, точно в грудь.

    «Ты — предатель», — по нервам, подобно раскатам грома.

    «Ты должен был быть рядом, когда отец...», — по избитому скорбью — рвать себя на части давно стало обыденным делом, — сердцу.

    «Ты не заслуживаешь прощения, о котором грезишь с того злосчастного дня», — по стенкам черепной коробки, отозвавшись тоскливым гулом, разделившим траурную мелодию вместе со звонким лязгом скрестившихся в потяжелевшем воздухе мечей.

    — Так ты отплатить собираешься городу, давшему тебе дом?

    Пренебрежение, ярость, обида по артериям льется, в глотке остроконечным комом застревая, — Дилюк тотальный гнев прошлого не отличает от навязанного подобия его, что тревожит сейчас. И ошибки совершать заставляет, обещая возвести в абсолют условную вражду, враждой, откровенно говоря, никогда не являвшейся.

    Предательство одного, неспособность понять поступки и истолковать их верно, свойственная второму, — фундаментальная основа их нынешних отношений походит на мосты хлипкие, сжечь которые порой невыносимо хочется. Дилюк огонь призывает, но каждый раз, каждый-чертов-раз, останавливается, потому что Кэйа — тот самый мальчик — промок тогда до нитки и волосы, на лицо налипшие, тыльной стороной предплечья смахнуть пытался, — которого Крепус привел в дом промозглым вечером и в семью принял без колебаний.

    — Хочешь, чтобы так все закончилось?

    Каждое слово — выпад, каждый шаг — удар.

    Кэйа не бьет в ответ, но это не имеет значения.

    Дилюку достаточно пустоты и острого, точно лезвие у горла: я ведь должен был тебя защищать, помнишь? я ведь яростью захлебывался, когда тебя смели ранить, знаешь? я ведь верил тебе.
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    7

    Напряжение нарастает с каждым мгновением, оно становится настолько тяжелым, что осязаемым, – протяни ладонь и коснешься пальцами; Кэйа не дурак – быстро смекает, что виной тому магия бездны. Сейчас таинственный разлом действительно светится мягким синим цветом, обманчивым и лживым, смеющимся; насмехающимся. Таким же цветом, если приглядеться внимательнее, блестят глаза Дилюка.

    Это не его глаза.
    И слова эти тоже не его. Кэйа верит в это, потому что хочет верить.

    — Тише, тише, Дилюк, — Кэйа выставляет перед собой руки, пытаясь оградиться или даже отстраниться. Он прекрасно понимает, к чему все идет, и участвовать в этом вовсе не желает. Вот только его мнение не в счет, Кэйю никто не спрашивает; здесь и сейчас правила игры диктует бездна, а она хочет свежей крови, жаждет хлеба и зрелищ. Черт возьми, что же делать?

    Дилюк бьет больно – не кулаком и не мечом, а словами; они острыми отравленными стрелами врезаются в грудь, впиваются и вгрызаются, выворачивают наизнанку, все органы наружу. Больно, больно, больно, но Кэйа терпит, потому что считает, что должен терпеть. Дилюк говорит правду, ту самую, что давно не давала покоя обоим, он избавляется от чудовища, которое мучительно выжирало его изнутри; он освобождается. И все бы ничего, вот только Кэйа вовсе не уверен, что освобождение, продиктованное злым мраком бездны, может обещать облегчение.

    Что, если все станет только хуже?

    Вину хочется принять. Покорно склонить голову, пасть на колени и по собственной воле взойти на плаху, не надышавшись перед смертью, и принять неминуемое наказание. Здесь и сейчас Дилюк судья и палач – и он был палачом на протяжении долгих бессчетных лет, с тех пор как случилось непоправимое.

    Но все не так просто: вместе с осознанием вины приходят незваные противоречия. Кэйа действительно виноват, но не только он один. Ты тоже ошибся, Дилюк, когда не захотел выслушать, когда отвернулся и предпочел больше не замечать, когда оставил меня гнить в мрачном, тоскливом одиночестве. Знаешь, догадываешься хотя бы, как мне было паршиво без тебя? Кэйа чувствует себя жалким, низким и ничтожными, когда перекладывает ответственность на Дилюка, но ничего не может с собой поделать, это сильнее его.

    Он не хочет быть виноватым один, когда виноваты оба.

    — Дилюк, — Кэйа еще пытается до него достучаться, но тщетно: Дилюк не реагирует на слова и переходит к действиям. Приходится защищаться: уклоняться от голодного, как свора диких собак, огня, уворачиваться от взмахов кровожадного меча, убегать и прятаться. Какой позор, думает Кэйа, и прижимается спиной к стене в надежде, что Дилюк не заметит. Но лучше так, чем вступать с ним в бой. Кэйа не может, не имеет права, сражаться с Дилюком. Если он ранит его снова – теперь не душу, а тело – то точно сожрет себя заживо чувством вины.

    И снова он думает в первую очередь о себе.
    Самому от себя тошно.

    Очередной удар двуручного меча достигает цели, и загнанный в угол Кэйа всхлипывает от боли. У него перед глазами все плывет и мажется, дыхание предательски сбивается, колени подкашиваются – слишком долго он бегал, прыгал, прятался – сколько прошло? два часа? больше? – еще и в итоге попался, подставился под удар, и тот прилетел прямиком в ребра, спасибо, что не распорол их к чертовой матери. Кэйа думает, что перелом ему обеспечен, и сжимает зубы. Он смотрит на Дилюка исподлобья – когда, когда ты придешь в себя? И боль вместе с бессилием медленно перетекают в озлобленность, подпитываемую обидой.

    — Что ты хочешь, чтобы я сделал!? Покаялся перед тобой? Да кому от этого будет проще? Сделанного не воротишь, да, я жалею, что так поступил, но, знаешь, ты тоже хорош – даже не дал мне возможности объясниться! Ты думаешь, мне было весело терять все, что между нами было? Ты думаешь, мне было легко? Нет, мне не было весело и легко, но ты так зациклился на себе – и на собственных чувствах – что совсем не подумал о моих.

    Кэйа все-таки падает на колени, склоняется и сгибается, но вовсе не потому, что признает поражение, а потому что больно – и ноги не держат. Сейчас он, наоборот, хочет стоять прямо и ровно, наравне, но тело его предает.

    — Поплачься папочке.

    Слова срываются с окровавленных губ против воли хозяина, Кэйа мгновенно жалеет о сказанном, черт возьми, ну почему он такой глупый?! Проклятая гордость не дает ему сдаться так просто, вот только он еще не понимает,

    что уже давно проиграл.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    8

    Н е в ы н о с и м о.

    Дилюк распарывает себя воспоминаниями давними, до иной боли животрепещущими, но ядовитой яростью пропитанные с тех самых пор, когда Кэйа, точно вытесанная из породистого камня статуя, стоял на расстоянии, позволившем лезвиям мечей скреститься острыми краями, и говорил: я принадлежу Кхаэнри'ах, Люк, не Мондштадту.

    Я — шпион

    страны, где солнечный свет и яркость серебристых звезд, пылью разбросанных по угольному полотну — всего лишь сказки, оборванные недосказанностью на полуслове и потерявшие надежду рано или поздно оказаться реальностью; где не существует радостного и счастливого, а мрак беззвездных ночей, длящихся до бесконечности — одинаково безликий, как ни взгляни, под какой угол не поставь, с какой стороны не подступись.

    Это страшные, кошмарные, ужасающие своими реалиями легенды, которые легендами в действительности не являются, — Дилюк понял это слишком поздно. Как и то, что Кэйа — неотъемлемая их часть.

    Война, хаос, разрушение и смерть — вот то, что несут за собой любые упоминания о некогда погибшем, сгинувшем в пучине мглы Кхаэнри'ах. Судьбой его народа впору пугать непослушных детей, но взрослые беспокойством содрогаются не меньше, когда слышат истории, когда догадками делятся, в тайне надеясь, что рассказы все эти реальностью окаймленными никогда не станут.

    Никто не знает, что Кэйа — воплощение Кхаэнри'ах, живое доказательство, тревожное предзнаменование.

    Никогда не знает, кроме Дилюка.

    Он бы предпочел и дальше в неведении оставаться, помня лишь светлое и доброе; на Кэйю глядя, не разрывать себя частями «правильного» и «желаемого». Ему хочется помнить беспечное: мальчишку тощего, что с мечом ловко управлялся, а вечерами едва ли не клубком рядом сворачивался и просил рассказать об Архонтах еще немного; клятвы детские, но оттого еще более крепкие, что давали они друг другу под раскидистым деревом за стенами Мондштадта, свесив ноги с обрыва и зарево закатное ловя в беспокойном покрывале Сидрового озера.

    Дилюк клялся — долгие годы и короткие фразы делят напополам одну и ту же жизнь, — что защитит Кэйю от любых бед.

    А теперь меч для удара заносит, желая пронзить предателя насквозь.

    Собственными руками, позорно сбежав от разговора, но на ногах твердо держась, приняв сторону гнева. Следовало подумать, прежде чем рубить сгоряча; следовало к конструктивной беседе прибегнуть, избежав трагедии, но тогда Дилюк деструктивным пожелал быть охотно. И вот, что из этого получилось.

    Вот, что из этого продолжает получаться, когда тяжелый меч с легкостью рассекает воздух, грохочет, спотыкаясь о камни, ветви ломает с треском, но до человеческой плоти не дотягивается.

    Каждый удар — стремление сделать больно

                                                                 [но не так, как Кэйа своими словами]

    Каждый взмах оружия — стремление избавиться от проблемы

                                                                [но Кэйа проблемой никогда не являлся]

    Не в том понимании, которое сейчас движет Дилюком, вынуждая атаковать.

    Иллюзорная вера в правильные действия — глупость самая большая, ведь корень зла таится отнюдь не в прошлом Кэйи; он таится в настоящем, принадлежащем Дилюку.

    «Поплачься папочке»

    Поплачься.

    Папочке.

    Фраза вынуждает парня замереть. Ноги в землю врастают точно так же, как взгляд ошалелый врастает в искаженное болью лицо. Кэйа дышит через раз, со свистом воздух из легких выпускает, на коленях стоит, покорно склонив голову под вскинутым для атаки мечом.

    Дилюк не понимает. Смотрит озадаченно, но отголоски ярости по-прежнему бушуют в груди, напоминая о случившемся, как напоминает и израненный, загнанный, изможденный Кэйа. Тонкой иглой в сердце впивается чувство вины, прочными нитями эта же игла прошивает нутро насквозь, соединяя обиду и апатию, злость и противоречивое желание не пересекаться с Кэйей несколько следующих вечностей, ровно как на несколько следующих вечностей остаться с ним рядом, неизбежное попытавшись предотвратить. Обещание свое сдержать, ведь:

    «Я клялся, что защищать тебя стану до конца».

    — Ты всегда знал, какие слова ударят больнее.

    Дилюк фыркает пренебрежительно. Меч материализуется за его спиной, исчезая через несколько мгновений. Он борется с желанием протянуть руку, дрогнувшую вперед на несколько сантиметров, чтобы помочь подняться, как делал то всегда, но обида — не лучший помощник, и пальцы всего-навсего в кулак сжимаются в бессильной досаде, возвращая тело в исходное положение.

    — Красноречие, достойное капитана Ордо Фавониус.

    Хочется уйти.

    Бросить.

    Оставить, перебесившись, перетерпев.

    Но Дилюк не уходит, не бросает, не оставляет, потому что не такой. Потому что Кэйа — все еще его Кэйа — тот самый край рваной души, который частью неотъемлемой является даже после  в с е г о   с л у ч и в ш е г о с я.

    — Встать можешь?
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    9

    Почему, ну почему из всего сказанного ты услышал только последние слова?! Это жестокая шутка мироздания? Гнусная насмешка бездны? Чертов закон подлости? Или Кэйа просто-напросто настолько неудачник, что собрал все вышеперечисленное вместе? – и теперь он не понимает, не догадывается даже, что делать дальше.

    Кэйа исподлобья смотрит на Дилюка, пришедшего в себя, и слова из себя выдавить не может, они все предательски застревают в горле тяжелым колючим комом. Он исподлобья смотрит на Дилюка – и сделать тоже ничего не может, тело ватное, непослушное, бесконтрольное. И только эмоции его не предают – они, злые и голодные, вгрызаются в солнечное сплетение, выжирают все изнутри, выжигают, оставляя после себя пепелище; больно, досадно, обидно. Невыносимо хочется повернуть время вспять и все исправить, не бросать этих ядовитых слов, но прошлого не воротишь – вот и живи с этим, капитан Ордо Фавониус. Тебе, впрочем, не привыкать.

    Все это можно решить здесь и сейчас: взять и объясниться, извиниться, это ведь не так сложно. Но что-то тихое, едва слышное, отравленной змеей вьющееся на периферии сознания, вкрадчиво нашептывает: никому твои извинения не нужны. Дилюк отмахнется от них, как от роя назойливых мух, а ты только выставишь себя идиотом.

    И Кэйа, придавленный поломанной гордостью, хранит напряженное молчание. И только взгляд его – ошеломленный, растерянный, потрясенный – выдает истинные эмоции.   

    От помощи он отказывается коротким взмахом головы. Кэйа поднимается на ноги самостоятельно, хоть и с большим трудом, и выпрямляется, отряхивается и приводит себя в порядок с видом, словно ничего и не произошло. Искоса он поглядывает на Дилюка, тщательно следя за тем, чтобы их взгляды не пересекались – и снова, снова и снова жрет себя чувством вины. Дилюк, впрочем, не выглядит расстроенным, и от этого еще хуже. Неужели тебе не больно? Неужели совсем не обидно? Значит ли это, что тебе все равно? Нет, Кэйа знал, что безразличие отныне неотъемлемая часть их жизни, но не догадывался даже, что оно настолько сильное.

    Губы саднят. Кэйа прижимает к ним запястье, опоясанное черной кожаной перчаткой, и стирает кровь рваным нервным движением, потом морщится. Ребра ноют, правое колено тоже. Кэйа, когда делает первый – проверочный – шаг, чувствует себя так, словно его пропустили через мясорубку, а затем заново собрали, но органы местами поменяли. И все же принимать помощь, опираясь на подставленное плечо, он напрочь отказывается: и так слишком много унижения для одного дня – да какого там дня – для двух с половиной часов.

    И все-таки, к собственному разочарованию, единожды Кэйа спотыкается буквально на ровном месте. Инстинктивно он хватается за ближайшую опору, и этой опорой оказывается Дилюк, его спина в черном камзоле. Пальцы против воли хозяина сжимаются на ткани между лопаток, тянут, утягивают за собой, но Дилюк стоит прямо и ровно, даже не шевелится. Благодаря его стойкости Кэйа тоже сохраняет вертикальное положение, только спину лбом задевает, когда медленно выпрямляется. И от этого короткого прикосновения желудок сжимается в тугой тяжелый ком и делает сальто, камнем падает в пятки. Боже, боже, он слишком давно не стоял вот так близко, слишком давно не касался, не дышал родным – и одновременно чужим – запахом вина, огня и свободы.

    На мгновение – всего на мгновение – Кэйю кроет. Он бессознательно задерживается возле чужой спины дольше положенного, сильнее сжимает пальцами ткань, словно за спасательный круг цепляется, и надрывно вздыхает. Он весь надрывный, когда рядом Дилюк, просто всегда мастерски скрывал это – актер ведь, каких свет не видывал. Но здесь и сейчас, после сожаления о содеянном, после обиды и злости, после того как сказал – и не был услышанным, Кэйа остается обнаженным в собственных чувствах и эмоциях. И ему не то, чтобы это нравится.

    Приходится сделать вид, что во всем виноват кашель.
    Хотя они оба прекрасно знают, что кашель здесь не при чем.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    10

    Кэйа — что-то про упрямство невообразимое. Кэйа — что-то про желание стойким казаться, даже если раны беспощадно к сырой земле тянут. Кэйа — что-то про шутки беспечные, в то время как за душой прячется боль настолько невыносимая, что хочется взвыть.

    Кэйа — складная ложь и ловкое преуменьшение действительности.

    Кэйа — излюбленная привычка не называть большинство вещей своими именами.

    «Все хорошо», — когда ничего хорошего не происходит вовсе.

    «Я в порядке», — когда порядок — разбитые в кровь губы и рваные раны, полученные в бою.

    «Не бери в голову, все пройдет», — разве?

    Дилюк устало прикрывает глаза и переносицу пальцами массирует, не желая смотреть на трудоемкие попытки выставить желаемое за действительное, которые Кэйа щедро демонстрирует, отказываясь от помощи и на ноги подняться самостоятельно намереваясь. Дилюк не спорит. Унижать парня упрямым содействием не желает, ведь знает: именно унижением обернется в голове Кэйи это бесхитростное стремление подставить плечо так, как то случалось каждый день, каждую минуту, каждую секунду их далекой — любая тревога делится поровну на двоих, — жизни.

    Сейчас все иначе.

    Сейчас между ними необъятная пропасть тишины и недосказанности, обернутая бережно во множество слоев тоски, тяжелеющей с каждым новым рассветом и покоя не дающей даже после заката.

    Дилюк не испытывает былой ярости, кровь кипятящей от упоминания покойного отца. Это — прошлое, это края рваной души, трауром по-прежнему изрисованные, росчерками печали по воспоминаниям мажущие, но боли больше не причиняющие. Дилюк давно — дольше, чем просто давно — свыкся с мыслью, что после случившегося во всем Тейвате не найдется человека роднее, чем болтливый капитан Ордо Фавониус, не умеющий держать язык за зубами в большинстве случаев, но словами своими, срывающимися с губ порой против воли, не стремящийся причинить боль по-настоящему.

    Становится заметно холоднее.

    Дилюк думает, что призвать огонь — не самая скверная идея, но сиюминутно от мыслей отвлекается, когда пальцы, крепко сжавшиеся на камзоле между лопатками, дают повод ощутить присутствие Кэйи. Совсем рядом. Рядом до забытого, потускневшего желания твердо стоять на ногах не ради самого себя, а ради него.

    Ведь так было с самого начала.

    Дилюк на миллиметры ничтожные назад отклоняется, позволяет Кэйе лбом к спине прижаться чуть сильнее; позволяет Кэйе вскользь убедиться: я не переставал быть для тебя опорой, пусть от былых отношений пепелище выжженное осталось.

    — Ты не доберешься до Мондштадта в таком состоянии.

    Ты до меня-то с трудом добрался.

    Они тратят некоторое время на привал. Дилюк огонь призывает, жадно облизавший найденные сухие ветки, и не без сопротивления скармливает Кэйе смесь лечебных трав — горьких невозможно, ран не сумевших затянуть и костей сломанных срастить, но хотя бы боль облегчить способных.

    Обратный путь занимает существенно больше времени. В Мондштадт они попадают лишь на рассвете. Дилюк передает Кэйю в руки городской страже и, не теряя даром ни секунды, отдыхать отправляется прямиком в таверну.

    ///

    Они не видятся многим больше десяти дней, хотя по ощущениям проходит целая вечность. Зажеванные рутиной будни, дела, возникающие то тут, то там, никаких новостей от чертового капитана Ордо Фавониус, — Дилюк тревожно хмурит брови на пятнадцатый день, краем уха поймав разговор. Кэйя, умчавшийся творить беспорядки в логове хиличурлов едва ли не на следующее утро после их возвращения, не появляется в таверне, хотя главные ворота Мондштадта с присущей торжественностью пересек еще несколько дней назад. Это странно. Это сеет справедливое беспокойство, от которого поначалу Дилюк упрямо отмахивается, не принимая в расчет тот факт, что Кэйя — постоянный клиент «Доли Ангелов» в любое время и при любых обстоятельствах.

    Этим же вечером, вновь не обнаружив брата на своем излюбленном месте — за стойкой и со стаканом самого дорогого вина, Дилюк принимает волевое решение: нужно поговорить. Выяснить причины, которыми Кэйа руководствуется последние дни, не чтя своим присутствием таверну. И его.

    Сумерки окутывают витиеватые улицы, когда Дилюк бредет в сторону квартиры. У дверей почти что теряет решимость, сомнительным все это мероприятие считает, ведь Кэйа — не ребенок, за которым нужно бегать, которого необходимо контролировать. И тем не менее любопытство, тесно сплетенное с волнением, подталкивает его к отважному шагу.

    Один приглушенный удар костяшками сжатого кулака о деревянную поверхность. Второй. Третий. За ней — тишина, но Дилюк уверен, что Олберич дома [хотя какой это, по правде сказать, дом?].

    — Кэйа, — негромко.

    — Я знаю, что ты здесь.
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    11

    Возвращаться в Мондштадт сейчас, прямо посреди холодной кромешной ночи, Дилюк напрочь отказывается, он ничего не говорит, не предъявляет, просто делает привал, просто уходит за хворостом, просто разводит огонь. Где-то глубоко в душе Кэйа благодарен ему за молчание – и одновременно оно раздражает до дрожи, противные мурашки по коже; почему ты ничего не говоришь? Тебе нечего сказать? Это ведь ты, ты напал на меня, ты довел меня до такого плачевного состояния. Ты виноват в том, что на моих губах – запекшаяся кровь, мои ребра болезненно звенят, трещат и ноют, а ноги предают и не держат. Вслух, впрочем, Кэйа ничего не говорит и даже взгляд в сплошном ночном мраке прячет. Он не может во всем винить Дилюка – хочет, очень хочет, но не может. Никогда не мог. Перекладывание ответственности за содеянное на чужие плечи сулит небывалое облегчение, долгожданное избавление, но Кэйа еще не настолько низко пал, чтобы промышлять подобным.

    Оранжевые языки пламени светят и греют, полюбовно гладят бледные щеки и блеклые руки; Кэйа неосознанно подставляется под теплые прикосновения, как изголодавшийся по ласке кот под ласковые хозяйские ладони. Его всегда влекло к теплу, к огню, хотя сам он – лед в первой инстанции. И цвет его любимый – красный, ярко-красный, броский и ослепительный, а вовсе не синий и даже не голубой.

    Воистину, противоположности притягиваются.

    Кэйа тяжело открывает глаза и медленно поднимает голову, нашаривает взглядом источник звука, когда слышит тихое копошение совсем рядом. Это Дилюк возится с травами, большую часть которых щедро скармливает Кэйе. Тот вскидывается, фыркает и морщит нос, отворачивается, но помощь все-таки принимает, хоть и с демонстративной неохотой, словно одолжение делает. А когда Дилюк отстраняется и садится возле дерева напротив, опираясь на широкий шершавый ствол спиной, то ловит себя на жалкой мысли: вернись.

    Противоречия не столько выводят и раздражают, сколько утомляют; Кэйа дьявольски устал бороться сам с собой, с собственными мыслями и чувствами. И самое разумное решение, думается ему, взять перерыв. Не видеть Дилюка несколько дней – или даже недель – и успокоиться наконец, упокоить бушующие в груди эмоции.

    С глаз долой – из сердца вон.

    Именно поэтому Кэйа, как только приходит в себя, покидает Мондштадт. У него, как у капитана Ордо Фавониус, много дел – он откладывал их до последнего, потому что ленился или находил бесчисленные отговорки, а теперь решил сделать все и сразу. Во-первых, он наведывается на этот-чертов-разлом в сопровождении отряда – и от этого-чертового-разлома остаются одни лишь щепки; во-вторых, он громит четыре логова хиличурлов; в-третьих, он разбирается со странной бурей, которая вот уже несколько дней терроризирует городские окрестности. Поговаривали, что она не обычная, а подпитываемая магией бездны. Так или иначе, но от бури не остается и следа.

    Работа здорово помогает, отвлекает от тревог, забот и волнений. Вот только Кэйа, когда сносит голову очередному хиличурлу, напрочь забывает о том, что в первую очередь он – человек, а уже потом рыцарь и капитан. Усталость берет свое и, не допросившись долгожданного отдыха, выливается в тяжелое переутомление. Жаром его тела можно плавить самые закостенелые льды Драконьего Хребта. И Кэйа, отлученный от службы, возвращается домой и снова останется наедине со своими мыслями и чувствами; со своими злыми голодными демонами.

    Кэйа дремлет, когда в дверь стучатся. Он сонный и все еще больной, поэтому не сразу соображает, что стук настоящий, а не поддельный: воспаленное сознание последние два дня, особенно по вечерам, мастерски выдает желаемое за действительное. Растрепанный и одетый на скорую руку, с болезненно румяными щеками и c лихорадочно горящими глазами, Кэйа отворяет дверь и исподлобья смотрит на Дилюка, как баран на новые ворота.

    — Мм, это ты, — и решительно захлопывает дверь прямо перед его носом.

    За это, впрочем, мгновенно становится стыдно; Кэйа вздыхает и, наступив на горло собственной гордости, отворяет дверь снова и смотрит на Дилюка тяжелым мрачным взглядом.

    — Я не дам тебе войти, если ты пришел без вина.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    12

    На лице Кэйи — секундный проблеск удивления, скользнувший тенью, и недовольство яркое, но такое же секундное, захлопнувшееся ловушкой в сознании Дилюка. И дверью прямо перед ним.

    Вздох разбивается о деревянную поверхность, — хочется развернуться и уйти, получив столь холодное приветствие, но неподвижным Дилюк остается, словно бы незримыми цепями к порогу чужого дома прикован. Сложно припомнить, когда еще Кэйа был к нему столь гостеприимен. Невозможно выхватить в переплетении воспоминаний хотя бы одно-единственное мгновение, когда Кэйа был к нему так равнодушен.

    Ничего удивительного в подобной реакции, вероятно, нет. В тот злосчастный день Дилюк сделал много, наговорил еще больше, хоть целостной картины событий в голове отыскать по-прежнему не смог. Слишком быстро нажитые грехи выставляют счета, по которым Рагнвиндр вынужден расплачиваться, — и проще было бы во стократ, если бы существовал способ решить все деньгами. Дилюк — народом провозглашенный магнат, которому избыточные финансы позволяют слепую расточительность, но в конкретном случае, стоя перед закрытой дверью, он чувствует себя не более, чем бедняком.

    Кэйа, впрочем, свое решение стремительно меняет, и через некоторое время, показавшееся вечностью, под ноги уплывает волна теплого света, пущенная распахнувшейся вновь дверью.

    Дилюк смотрит внимательно, детали мелкие, вроде щек алеющих или зрачков расширенных сверх меры, подмечает умело и вывод делает скоропостижный: Кэйа выглядит отвратительно. Не внешне, нет

    [внешне Кэйа всегда — роскошь в мельчайших деталях, внеземной какой-то до невозможного, невообразимо притягательный и сумасшедше красивый]

    но внутренне — слишком сильно.

    Беспокойство ядом по артериям и венам, корни крепко пустив до самого дна души. Дилюк не способен держаться нейтральной стороны даже после-всего-случившегося, когда видит Кэйю в подобном состоянии, оттого шаг решительный вперед делает, вынуждает парня отстраниться в сторону и дверь за собой небрежным взмахом руки закрывает.

    Дилюк не приносит вино, которое Кэйа так рьяно желает и без которого, кажется, жизни своей представить не может. Но Дилюк приносит слишком жадное, слишком жуткое чувство вины, не дающее покоя все те утомительно длинные дни, проведенные в безмолвном одиночестве. Впервые за долгое время оно тяготит и ломает, по нервам минорным маршем грохочет, требуя будто бы, чтобы Кэйа без приглашения, как то делает постоянно, вторгся в размеренные будни, превратив те в настоящую катастрофу.

    — Ты болен? — на вопрос походящее слишком уж мало. Скорее, сухая констатация факта, и Дилюк шаг навстречу делает, расстояние сокращает до незначительного, чтобы через один короткий миг, пронизанный от края до края возросшим напряжением, тыльной стороной пальцев коснуться лба. Он ловит взгляд, ответный задерживает, ровно как и руку, касающуюся нестерпимо разгоряченной болезнью кожи — и вдруг события давних дней вскачь перед глазами, грохотом оглушительным в сознании, ловящем незаметно участившийся пульс: много лет, много событий и тревог, много печали, но Дилюк помнит, как рядом с братом, подхватившим воспаление легких после похода к озеру, сидел бессонными ночами, пропускал сквозь пальцы бирюзовые пряди и время от времени к лихорадочно горячему лбу губами прижимался.

    Сейчас страшно хочется сделать то же самое, но Дилюку неуместным это кажется и предосудительным, ведь присутствию его Кэйя, по всей видимости, не рад настолько же, насколько и излишней заботе.

    — Где ты был?

    И оставшееся на периферии сознания тяжелой недосказанностью: я жутко переживал.

    Признаться в том, что еще и скучал невыносимо — рвать себя на составляющие.

    Дилюк отнимает руку ото лба, но подушечками пальцев невзначай дотрагивается до челки, скрывающей правую сторону лица. Всего лишь мимолетное движение, всего лишь мимолетное прикосновение, в котором сакрального смысла таится слишком уж много, всего лишь...

    — Я хотел с тобой поговорить.

    О том случае, о той ночи, о тех словах, что никогда не должны были быть произнесены.

    — Но с этим, вероятно, придется повременить. Пойдем, я сделаю тебе чай.

    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    13

    Осторожное, настороженное прикосновение все равно, что заряд статического электричества – не сильно, не больно, но пробирает до самых костей – и неминуемо выливается в короткое замыкание. Кэйа, когда Дилюк прижимает пальцы ко лбу, невольно замирает – и все замирает в нем, кажется, даже сердце предательски останавливается. Все замирает не только внутри, но и снаружи, и ветер, завывавший свою заунывную мелодию на флейте водосточных труб, вдруг смолкает, птицы тоже. Целый мир исчезает, рассыпается, растворяется во мраке ночи, оставляя Кэйю наедине с Дилюком, с его теплыми ладонями и с беспокойными глазами. Кэйа смотрит прямо и ровно, долго – и взгляда отвести не может. Что ты со мной делаешь? Как ты это делаешь?

    На мгновение – всего на мгновение – Кэйа переносится в далекое прошлое. Рядом с усадьбой четы Рагнвиндров дремало озеро, большое и круглое, удивительно чистое. Его окружали горы, как неприступные стражи, и густые темно-зеленые ели. Кэйа любил там бывать, Дилюк тоже. Однажды они отправились на рыбалку, и Кэйа поскользнулся на берегу, упал в воду. Утро было раннее, холодное и промозглое, поэтому мальчишка простудился и слег с воспалением легких. И единственным человеком, который не отходил от Кэйи ни на шаг, был Дилюк. Он точно так же – аккуратно и заботливо – прижимал пальцы ко лбу, тревожно смотрел в глаза и перебирал волосы.

    О Кэйе никто и никогда не заботился так, как Дилюк.
    Ни тогда, ни сейчас.

    — Я… — голос предает, и Кэйа давится кашлем. Он сам отстраняется, делая шаг назад, и теперь смотрит на Дилюка с нескрываемым недоверием. Что ты делаешь? Не конкретно сейчас, а вообще. Откуда внезапные перемены в настроении? Еще месяц назад ты не замечал меня, предпочитал делать вид, что я тебе не брат, не друг и даже не товарищ, а сейчас… что изменилось? Все дело в том таинственном разломе? Что же такого он показал тебе, раз ты так быстро и резко изменил свое отношение?

    Вопросов много – и ни одного ответа; раздражает. Кэйа фыркает в голос и разворачивается, но, прежде чем отправиться на кухню, заходит в спальню и сдергивает с кровати одеяло. Оно тонкое, но теплое – нагретое жаром тела – и в него приятно кутаться; Кэйа заворачивается в одеяло с головой и в таком виде плюхается на стул, что стоит возле обеденного стола. Дилюк возится с чаем, бренчит чайником и чашками, звенит ложками, и Кэйа против собственной воли залипает на его сильной спине. Приходится приложить немало усилий, чтобы отвести взгляд и ответить, что сахара в этом доме нет, ведь Кэйа отказался от сладкого два с половиной года назад.

    Терпкий аромат трав медленно заволакивает кухню, неторопливо пробирается в остальные комнаты, и Кэйа вновь переносится в далекое-далекое прошлое. В усадьбе четы Рагнвиндров были слуги, много слуг, но Кэйа всегда просил заваривать чай Дилюка, аргументируя это тем, что чай у него особенный. Ничего особенного в его чае, конечно, не было, он был даже хуже, чем у слуг, но Кэйе нравилось наблюдать за процессом. Еще больше ему нравилось осознавать, что Дилюк делает это только для него.

    И Кэйа не думал, не догадывался даже, что когда-нибудь Дилюк заварит ему чай снова, после всего, что между ними произошло. Горький, терпкий, слишком крепкий, откровенно невкусный – неважно, главное, что сделанный руками Дилюка. Для него, для Кэйи.

    — У меня были дела. Я все-таки капитан Ордо Фавониус.

    Собственным словам Кэйа старается придать важности, статности, да что там, напыщенности, – но предательски закашливается. Горло першит, жжется и отдается неприятным ознобом по всему телу. Вид у него, наверное, сейчас самый что ни на есть жалкий, думает Кэйа, и тяжело вздыхает. Ладони, что обхватывают высокую глиняную чашку с приготовленным горячим чаем, дрожат против воли хозяина.

    — Итак, мое время на вес золота. Зачем ты пришел? Явно не для того, чтобы приготовить мне чай.

    И следом с мягким укором:

    — Еще и без вина.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    14

    Дилюк твердо держать в руках меч не разучился, хоть практики в последнее время стало существенно меньше, но позабыл совсем, какого это — держать в руках нож, чтобы приготовить банальный завтрак, держать в руках чайник, чтобы трав и ягод в него насыпать в обусловленных рецептом пропорциях, держать в руках две кружки, одна из которых предназначена Кэйе.

    Прямо как раньше.

    Прямо как в воспоминаниях давних дней, сейчас кажущихся будто посторонними, принадлежащими кому-то другому, какому-то другому Дилюку, который не видел смерти собственного отца, не скрещивал меча с названным братом, яростью всепоглощающей не пылал с головы до пят и слов, пропитанных слишком откровенным презрением, никогда не говорил.

    На сегодняшний день хорошего между ними осталось не так много: короткие фразы, равнодушные взгляды, — Дилюк ломает себя и собирает вновь каждый раз, когда видит Кэйю и помнит кошмарное «я — шпион»; против воли додумывает: «я здесь, чтобы рано или поздно разрушить все».

    И почти никогда в глаза дольше мгновения не смотрит.

    Это вошло в привычку, въелось в сознание, ядом пропитало все те моменты, что когда-то казались счастливыми, беззаботными, комфортными и поровну на двоих делившимися.

    Это стало почти что неоспоримой константой, но сегодняшний вечер, незапланированный визит, болезненно бледное лицо Кэйи, всегда пышущего энергией и здоровьем титаническим...

                                                     Дилюк не находит существенно важных причин, чтобы оставить брата в столь изможденном состоянии, хотя эти попытки в заботу, по правде сказать — глупость самая настоящая.

    Отыскать разумное объяснение собственным стремлениям — задача невыполнимая, но самоанализ Дилюк откладывает до лучших — будто таковые когда бы то ни было случатся, — времен. Поворот головы в миллиметрах к развалившемуся на стуле парню, что край одеяла, наброшенного на голову, едва ли не до переносицы натянуть умудрился.

    «Зачем ты пришел?»

    Потому что скучал?

    Беспокоился?

    Хотел увидеть тебя?

    Дилюк не может сказать этого вслух. Что-то до нестерпимого дискомфорта сжимает тисками горло, не позволяя столь простым фразам обрести форму правдивой действительности, в которой набатом звенит приставка «слишком сильно». Слишком сильно скучал. Слишком сильно беспокоится. Слишком сильно хотел увидеть тебя.

    Найти глупые отговорки, опоясать все слоями нескладной лжи, — Дилюк подавленно вздыхает. Не так он хочет завершить этот день. Не то он хочет сказать.

    — Ты не появлялся в таверне. За тобой такое не водится.

    Глоток из кружки горечью растекается по полости рта, камнем падает в пустой желудок. Дилюк морщится и собственноручно приготовленный напиток в сторону отставляет, взгляд устремляет к чужим рукам — дрожащим, словно бы от стужи невыносимой. Но Кэйа весь — морозная рябь, изящность в контроле Крио магии, и неловко думать, что холод способен ему навредить.

    Видеть его таким почти что больно.

    Дилюк с места сходит, шагом твердым расстояние незначительное сокращает и, не совсем отдавая себе отчета в действиях, останавливается точно между слегка расставленных в стороны ног. Отчета в словах своих, впрочем, он не отдает себе тоже, когда ладони теплые кладет поверх чужих и негромко — все же — признает:

    — Я переживал, Кэйа, только и всего.

    Дрожь чужая волнами, накатывающими и отступающими вновь, перебирается к его рукам, по предплечьям скользит плавно и растворяется где-то у солнечного сплетения. Дилюк позабытым эмоциям волю дает неосознанно, когда на Кэйю, явно шокированного столь честным признанием, смотрит с проблеском заботы.

    — Ты мне не веришь, — мимолетной усмешкой, тронувшей линию рта.

    Дилюк бы не поверил тоже — и это нормально в их нынешних отношениях, но вовсе не то сейчас имеет какое-либо значение.
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    15

    — Я появлялся в других тавернах. «Доля ангелов» – не единственное место в городе, где можно выпить.

    Чтобы сохранить остатки достоинства Кэйа приосанивается и подбородок вскидывает, расправляет плечи и смотрит на Дилюка сверху вниз, находясь на две головы ниже его, – и мгновенно, как по солдатской команде, закашливается. Тонкое стеганое одеяло сползает с плеч и падает на пол; раздражает. Кэйа рассерженно поджимает губы и нагибается, подхватывает одеяло, а когда возвращается в исходное положение, то обнаруживает Дилюка так близко, что дыхание перехватывает. Он стоит рядом, меж их телами не больше пары сантиметров, и смотрит в глаза. Кэйа смотрит в ответ – и взгляда отвести не может. Каждый раз он попадается в эту чертову ловушку невыносимых алых глаз – и каждый раз не находит в себе сил вырваться из нее.

    В стекло бьет озлобленный порыв холодного ветра – кажется, собирается буря – и Кэйа мелко вздрагивает от неожиданности. Он быстро отводит взгляд и теперь смотрит за окно, там стремительно чернеет, тяжелеет небо. Эта вынужденная заминка позволяет немного собраться с мыслями.   

    Кэйа медленно отстраняется, потому что знает: если он не отстранится сейчас, то не отстранится никогда, и чем дольше он тянет – тем сложнее будет. Он, когда отдаляется и прижимается спиной к стене, снова смотрит в глаза, взгляд – долгий, внимательный, пристальный. И настороженный. Да что происходит в твоей голове, Дилюк? Почему ты столько лет делал вид, что мы не знакомы, а теперь идешь навстречу? Ты не замечал меня, избегал, игнорировал – а сейчас стоишь на моей кухне и делаешь этот отвратительный, горький и терпкий, чай.

    Дилюк говорит, что переживал, и Кэйа усмехается в голос. Очень смешно, хорошая шутка, я оценил. Но когда Дилюк подается еще ближе, когда встает меж раздвинутых в стороны ног и накрывает ладонями ладони, становится вовсе не до смеха. Время словно останавливается, пространство рассыпается, и сердце, бившееся спокойно и ровно, замирает, чтобы в следующее мгновение разогнаться до бешеных скоростей, того гляди, раскрошит ребра в мелкие острые щепки. Под ложечкой сосет и дыхание перехватывает, черт, черт, черт, что же происходит?

    Ах, да, он же болен, дело определенно в болезни, в чем же еще.

    — Я тебе не верю, — с готовностью подтверждает Кэйа и скрещивает руки на груди – подсознательно обороняется, отводит голову в сторону и с деланой важностью прикрывает глаза. Но стоит оказаться в кромешном мраке, отказаться от зрения, и все остальные чувства обостряются до предела, особенно обоняние; Кэйа втягивает носом запах Дилюка – такой родной и любимый, но одновременно чужой, – и против собственной воли меняет гнев на милость; безжалостно сбитая спесь осыпается на пол невидимой пылью.

    Кэйа еще борется сам с собой, с собственными мыслями и чувствами, с противоречиями, хоть и на последнем издыхании, – и неминуемо проигрывает. Все, что в нем есть, тянется к Дилюку, всегда тянулось, просто в детстве воспринималось иначе. Больше нет смысла лгать самому себе: отвратительный чай – самый вкусный, алые глаза – самые красивые, а запах вина, огня и свободы – самый родной.

    — Ха-а, — протяжно выдыхает он и открывает глаза, поворачивает голову и снова смотрит на Дилюка прямо и ровно, но с мягким признанием поражения во взгляде; да, ты победил, ты всегда побеждал – что в детстве, что в юности, что сейчас. Ты победил, и я тебе верю.

    — Я тебе верю.

    И Кэйа, ведомый желанием, сжимает пальцами мягкие ярко-красные волосы, свисающие с плеча, и тянет на себя, заставляя их хозяина наклониться. Когда Дилюк это делает, Кэйа, затаив дыхание, прижимается к его губам в сухом коротком поцелуе. Это не поцелуй даже, а прикосновение – осторожное, настороженное, проверочное – но до помешательства желанное. Я так давно хотел это сделать; я всегда хотел это сделать.   

    И шепчет прямиком в губы:

    — У меня жар. А у тебя какое оправдание?

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    16

    Таверна в городе и правда не одна, но почему тогда исправно и будто бы выверено ты приходил каждый божий день именно в ту, где был я? Почему каждый вечер ты с грохотом распахивал дверь, не входил, а словно бы врывался порывом морозного ветра в помещение и место занимал за стойкой, тогда как столов свободных существовало в избытке?

    Почему ты не признаешь, что визиты эти — грамотно спланированный ход?

    Почему ты снова меня обманываешь?

    В том, что Кэйа врет, сомнений никаких нет. Это давно вошло в привычку: подмечать детали непреднамеренно, распутывать клубок хорошо сотканной лжи, замаскированной под чистую монету настолько умело, что придраться порой и вывести на чистую воду — задача не самая простая. Дилюку не достает памяти и не хватает цифр, чтобы вспомнить и сосчитать то немыслимое количество раз, когда Кэйа врал, недоговаривал, скрывал правду по делу или шутки ради; но Дилюку хватит пальцев правой руки, чтобы сосчитать, сколько раз Кэйа был с ним действительно честен.

    В тот самый вечер, когда истинная цель стала ужасающей явью, и под покрывалом проливного дождя Дилюк осознанно обнажил свой меч против единственного близкого человека. Они подрались, потому что вспыхнувшая, точно спичка, ярость — слепая и безотчетная — оказалась сильнее прочих чувств, а обида — крепче любых клятв, что Дилюк когда бы то ни было давал. Он оставил много ран физических, еще больше — душевных, а затем просто ушел. Не появлялся в Мондштадте больше года, не позволял себе думать о случившемся, запрещал себе вспоминать.

    А когда вернулся — в нынешнем капитане Ордо Фавониус мальчишку худощавого, который вечерами украдкой пробирался в комнату и дремал безмятежно на его коленях, не узнал. Кэйа заметно вытянулся, стал немногим выше, чем сам Дилюк, приобрел стать, достойную аристократов, и в контроле Крио преуспел. Лед послушно танцевал в воздухе, соскальзывая с его рук, — это являло собой поистине впечатляющее зрелище.

    Дилюк остыл, свыкся даже с перевернувшейся вверх ногами реальностью, в которой Кэйа — не его брат, но по-прежнему достаточно сил отыскать не мог, чтобы в глаза — в глаз, что не скрыт ни повязкой, ни челкой, — взглянуть дольше одного ничтожного мгновения.

    А теперь, стоя на расстоянии меньшем, чем позволяет вытянутая рука, он смотрит пристально, внимательно, жадно. Насытиться близостью, восполнить образовавшиеся пустующие ниши, почувствовать, что в действительности Кэйа — все тот же юнец, отвагой пышущий невыносимо, но в прикосновениях нуждающийся, как и в далеком детстве.

    Дилюк глаза прикрывает, чтобы перевести дух и в порядок мысли привести, но распахивает их судорожно, когда Кэйа на себя требовательно тянет; еще шире, когда сухие губы на собственных чувствует.

    Дилюк давится вздохом, предплечьем упершись в стену над встрепанной слегка головой, — попытка не потерять равновесие. Зато рассудок, вероятно, теряет окончательно, стоит мысли нахальной в голове прочно закрепиться: не смей отстраняться.

    — У меня брат — болван, — хотя за оправдание это, разумеется, вряд ли сгодится; хотя какие они, по правде сказать, братья.

    Волна, скользнувшая вдоль позвоночника, кажется обжигающей. Кровь в венах закипает, точно Дилюк с Пиро магией переусердствовал, но это совсем другое. Это чистое, разгоряченное до предела, выжигающей дотла наслаждение — постыдное, но в то же время желанное до безумия.

    Дилюк хочет убедить себя в том, что отстраниться необходимо, бросить, уйти, забыть, но ладонь свободная противоречиво нагло к щеке чужой тянется, пальцами едва цепляет тонкий шнурок повязки, уходящий под ухо.

    Второй поцелуй — инициатива его личная. Раздвинуть языком губы, скользнуть по кромке нижних зубов, до острой нехватки кислорода продлить, чтобы все внутри болезненно сжалось, напомнив о том, что он все еще живой, что он все еще может чувствовать, что ему все еще может быть хорошо рядом с Кэйей.

    Дилюк приоткрывает глаза, чтобы заметить, как в чужом — синева темнеет почти что до угольно-черного. И провалиться в свою личную бездну зверски хочется. Ладонь соскальзывает на шею со стороны затылка, после — ниже, чтобы высчитать несколько позвонков, ногтями короткими по коже скребнуть. Дилюк сопротивления не чувствует, оттого решительнее становится, коленом упирается в стул между ног Кэйи, через секунду — вперед на сантиметры ничтожные, чтобы надавить на пах и, одновременно с тем, напряжение в собственном почувствовать.

    «У меня жар. А у тебя какое оправдание?», — так некстати.

    Ему нет оправдания, но остатки трещащего по швам самообладания напоминают, что Кэйа болен, что все происходящее — неправильно, неверно, недопустимо. Во всяком случае, сейчас.

    О том, что будет после, Дилюк предпочитает не думать.

    — Хватит, — не столько Кэйе, сколько себе самому.

    Отстраниться, разорвав поцелуй — сложно, но сделать это тем не менее приходится.

    — У тебя жар, — напоминает. Он теперь уже обоюдный, но вызванный разными причинами.

    — Поправляйся.

    И следом:

    — Я пойду.
    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    17

    Ответный поцелуй неожиданный настолько же, насколько приятный; Кэйа, когда чувствует чужие губы на своих, с большим трудом душит тихий протяжный стон, бесстыдно рвущийся из груди. И в этом задавленном, затравленном мычании все: удивление, отрицание, торг и принятие, смирение и восторг, а следом – бесконечное, как тайны Тейвата, наслаждение. Кэйа бессознательно подается ближе, еще ближе и медленно приподнимается на стуле, обнимает Дилюка за шею, словно петлю набрасывает, и целует многим решительнее. От несмелости не остается и следа: Кэйа, дорвавшись до желанного, проталкивает язык в горячий влажный рот, оглаживает им десны и небо, задевает зубы и сплетается с чужим языком. Кэйа напирает, наседает и жмется грудью к груди, выгибается в пояснице и пропускает сквозь пальцы красные, как сам огонь, вихры, перебирает их и оттягивает. Дыхание сбивается, голова кружится, колени подкашиваются, черт, как хорошо, как приятно. А ведь они только целуются.

    Дилюк давит, и Кэйа на негнущихся ногах валится обратно на стул, но рук не разжимает, утягивает за собой. Колено, упершееся в пах, сносит крышу окончательно и бесповоротно, и задушенный стон – тихий и хриплый, едва слышный – все же срывается с приоткрытых губ, разбивается о чужой рот. Кэйа предательски краснеет, мысленно уповая на то, что в тусклом свете кухонных свечей не видно его лица.

    Ладно, у него же жар, если что, он спишет все именно на жар.
    Вот только во всем виноват жар чужого тела.

    Воздух меж ними стремительно нагревается и тяжелеет, почти что трещит по швам от нетерпеливого напряжения, как накаленное донельзя стекло, и Кэйа думает, что это напряжение самое лучшее, что случалось с ним в жизни.  Невыносимо хочется продолжения, прямо здесь и прямо сейчас, но Дилюк, черт бы его побрал, очень некстати прерывается и отстраняется. Кэйа наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц, взгляд у него плывет, как и он сам. Кэйа растрепанный и раскрасневшийся, разморенный и разомлевший, его грудь часто вздымается, белая рубашка безжалостно смята, а рот приоткрыт в немом ожидании продолжения.

    Однако Дилюк продолжать не собирается, и громогласное «хватит» – прямое тому подтверждение. Кэйа хорошо знает брата, лучше, чем просто хорошо, поэтому понимает прекрасно, кому этот приказ адресован: в первую очередь – самому себе.

    Проблема в том, что Кэйа с этим в корне не согласен.

    Он провожает Дилюка демонстративно спокойным взглядом и медленно ведет языком по истерзанным губам, встает со стула и идет следом. В коридоре еще темнее – никто не догадался зажечь свечи – и только редкие вспышки молний, прорывающиеся сквозь кухню, нарушают кромешный мрак. Кэйа, когда Дилюк подходит к двери, подается ближе и жмется грудью к спине, пропускает руку под чужой рукой и огибает талию, забирается пальцами под рубаху и кладет ладонь на живот. Дилюк напрягается от прикосновения, и Кэйа тихо усмехается ему на ухо.

    — И ты оставишь меня, больного и беспомощного, в тоскливом одиночестве?

    Былое настроение – спокойное и одновременно напряженное – тает быстро, словно мороженое под знойным мондштадтским солнцем; Кэйа снова елейный и ласковый, кроткий и как будто послушный, но на самом деле – преследующий исключительно собственные цели. И глаза у него хитрющие, прямо как у лисы, завидевшей  курятник. Кэйа жмется губами к уху и горячо на него выдыхает, с самодовольным наслаждением наблюдая, как Дилюк напрягается – и как по белой коже разбегаются мурашки.

    Этого хватает, чтобы быстро пересмотреть собственное поведение; Кэйа рывком разворачивает Дилюка к себе лицом, перехватывает его руки за запястья и вжимает их в дверь над головой. Он заглядывает в глаза напротив – а ты думал, я буду во всем тебе подчиняться? думал, буду плясать под твою дудку? – и сыто улыбается, ведет носом по носу, касается его кончика губами, трется подбородком о щеку.

    Нравится осознание того, что Дилюк сейчас загнан в угол и даже не пытается вырваться.
    Еще больше нравится то, что загнал его Кэйа.

    — Ты никуда не пойдешь.

    Кэйа без нажима оглаживает губами щеку, неторопливо спускается ниже и, оттянув пальцами освободившейся руки ворот белой рубашки, легко поддевает зубами кожу возле сонной артерии, ведет по ней языком.

    — Ты же сам видишь, какая там погода.

    Погода здесь, конечно, ни при чем.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    +1

    18

    Дилюк убежден: покинуть личное пространство, покинуть пределы дома, сбежать от нахлынувшей волны безотчетного удовольствия — трусливо и жалко. Наплевать на бушующий за окном шторм-почти-что, наплевать на завывающий натужно ветер, наплевать на небо, вспыхивающее молниями, точно трещинами.

    Наплевать.

    Проблематика вращается вокруг стойкого ощущения ошибки, но Дилюк трусливо сбежать хочет даже от этого. Не решать, не копаться в причинах и следствиях, не смотреть Кэйе в чертов глаз. И основополагающей точкой в приступах неконтролируемого наслаждения: не зацикливаться.

    Дилюк тяжестью собственных шагов давит задатки удовольствия. Уйти от Кэйи сейчас — потушить разросшийся до невообразимого пожар, потушить очаг возгорания под дождем проливным, звенящим по окнам, но в очаге том сгорают решимость и желание вновь остаться в одиночестве. Противоречиво, и Кэйа ситуации не исправляет ни на йоту, когда следом идет, когда приближается уверенно, когда позволяет почувствовать яростное отрицание действительности, трактующей условия побега.

    Его отделяет всего лишь ничтожная дверь.

    И к этой же двери через ничтожное мгновение его прижимает брат.

    О каком побеге может идти речь, когда Кэйа в абсолют возводит все происходящее, прикосновениями ситуацию только усугубляет, стирая любые соглашения с самим собой едва ли не в пыль. Внутренний протест внешне выглядит наверняка забавно: послушное принятие в свое личное пространство [снова], взгляд из-под век полуопущенных и руки, всего лишь дернувшиеся в желании освободиться, но почти сразу же сжавшиеся в кулаки до впившихся в ладони ногтей, оставивших на коже следы-полумесяцы.

    Вспыхнувшая на секунду молния бросает на лицо Кэйи несмелый свет, делает его каким-то потусторонним, загадочным невыносимо, притягательным жутко. Последовавший за ней грохот пускает по коже разряды, — или виной им губы, прижавшиеся к шее жадно? Дилюк помнит их самую первую встречу: гром агрессивно разбивает небо на осколки, дождь под плотной пеленой скрывает смазанные пейзажи, и Крепус в дом приводит невысокого, продрогшего до нитки мальчика, назвав его сыном. Кэйа боялся грозы, боялся окружающей обстановки, боялся будто бы всего на свете, но ни секунды — Дилюка. В тот день он пришел в его комнату впервые. И впервые попросил разрешения остаться рядом. «Ди», потонувшее на вдохе, и «Люк», прозвучавшее чуть громче, — только Кэйа называл его так с тех самых пор.

    Только Кэйа ходил за ним по пятам.

    Только с Кэйей он чувствовал себя сильным, смелым и способным на любые подвиги.

    Ради Кэйи.

    Дилюк сдается, и все противоречия осыпаются под ноги пеплом, когда освободившиеся руки соскальзывают на плечи, по лопаткам вниз спускаются и плотным кольцом смыкаются на пояснице. Он не уйдет. Не может уйти, хотя бушующая погода — сомнительная причина.

    Они оба знают, что дело вовсе не в ней.

    — Остановись, — с полуулыбкой.

    Дилюк отталкивается от двери, не выпуская Кэйю из объятий, делает шаг вглубь дома. Один. Второй. Третий. В перерывах между ними успевает к губам прижаться — не поцелуй, но прикосновение желанное, будоражащее нестерпимо, бурю по венам пускающее подобно той, что за окном царит.

    Они до кровати добираются, — Дилюк слишком давно не делил с братом одну постель, но чувство такое, будто пропасти между ними никогда не случалось. Будто он каждый вечер прижимал Кэйю к себе; будто каждое утро просыпался рядом, находя взлохмаченную голову на своей груди.

    — Не распускай руки, — безобидным предостережением, когда они лежат на кровати — одноместной, неспособной с комфортом вместит двух взрослых парней, но это не тревожит ничуть.

    Дилюк поддевает подбородок Кэйи согнутым указательным, вынуждает голову чуть приподнять и наклоняется, целует медленно, размеренно, почти что сладко. Безмолвное пожелание добрых снов, прежде чем они оба безмятежно уснут под грохочущей непогодой.

    ///

    Утро выдается спокойным, словно бы никаких катаклизмов природы не происходило. О проливном дожде напоминают лишь лужи, отражающие первые лучи рассветного солнца.

    Дилюк просыпается рано — по привычке. Выбраться из-под спящего брата тяжело, не разбудив, но возвращаться к делам требуется, потому выбор становится очевиден: подобрать рубашку, привести себя в порядок, приготовить для Кэйи лекарство и покинуть пределы дома прежде, чем улицы заполнятся жителями.

    Их не должны видеть вместе.

    Его, выходящим от брата ранним утром, не должны видеть.

    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1

    19

    Дилюк на провокации ведется, как ребенок на конфеты, и остается рядом; Кэйа торжествует, ликует, празднует очередную маленькую победку, но ничем не выдает собственных эмоций. У него, когда Дилюк перестает сопротивляться и подается ближе, сердце переворачивается, делает крутое сальто и тяжелым камнем падает в пятки, а потом, окрыленное, опьяненное очередным прикосновением, возвращается в грудную клетку и медленно наполняется сытым теплом. Он весь сейчас сытый, хотя в последний раз ел вчера вечером, – и он хочет еще.

    Это действительно похоже на долгожданный прием пищи: когда съел что-то вкусное, отчасти запретное, остановиться сложно, почти невозможно. И Кэйа не хочет останавливаться, просто не находит в себе сил: он льнет к сильной груди теснее, обнимает за плечи крепче, исступлённо путается пальцами в растрепанных волосах и жадно жмется губами к губам. Дилюк напирает, идет в сторону спальни, и Кэйе приходится слепо пятиться в надежде, что удастся избежать столкновений с мебелью или со стенами. Но даже боязнь врезаться во что-то спиной не может заставить его оторваться от этих ласковых поцелуев, покрывающих все лицо, от мягких прикосновений и от горячего дыхания. Дилюк даже дышит так, что ноги подкашиваются. Кэйа плывет в его теплых, крепких, надежных объятьях и впервые за долгое время чувствует себя в безопасности.

    Он дома.

    Во мраке ночи, изредка разрезаемой белесыми молниями, Дилюк выглядит особенно таинственно. Кэйа из-под полуопущенных ресниц наблюдает за тем, как он скидывает с себя сюртук – тот с глухим ударом падает на пол – и распускает волосы, снимает жилет, остается в одной черной рубашке. От вида такого Дилюка – домашнего, уютного – голодно сосет под ложечкой, и Кэйа понимает, что стоит оказаться им в одной постели, и поцелуев будет мало.

    У Дилюка на этот счет совершенно другое мнение, и он осаживает Кэйю сразу, как только тот кладет ладонь на живот с безмолвным – и одновременно громким – требованием продолжения.

    — Но я хочу тебя, — не унимается Кэйа. Он ловко переворачивается и взбирается верхом, наклоняется ниже, подается ближе и упирается руками по обе стороны от чужой головы, смотрит в глаза, но взгляд предательски съезжает на приоткрытые губы. Дыхание перехватывает, а сердце, кажется, сейчас просто-напросто выпрыгнет из груди; предвкушение растекается по венам сладким ядом и отравляет мозг. Кэйа не может думать ни о чем, кроме секса. Он столько времени ждал, тосковал, страдал – а теперь, наконец, добрался, дорвался; и он не хочет тратить ни секунды на никчемные торги с самим собой и с Дилюком.

    Планы Дилюка в корне отличаются от планов Кэйи, и это расстраивает в той же степени, в какой и раздражает. В собственном решении Дилюк непреклонен, и это не тот случай, когда все может решить безобидная хитрость. Кэйа знает брата хорошо, лучше, чем просто хорошо, и прекрасно понимает, что если Дилюк что-то заявляет вот с таким лицом, то переубедить его не получится.

    Кэйа фыркает в голос и выпрямляется, оскорбленный подбородок вздергивает и голову в сторону отводит, руки на груди скрещивает и всем своим видом дает понять, что обиделся. В качестве наказания он, прежде чем упасть на место рядом, якобы случайно, но вполне осознанно, трется пахом о пах. С чужих губ срывается неодобрительный выдох, больше похожий на рык, и Кэйа довольно улыбается. Он, лежа совсем рядом, делает еще несколько попыток добиться своего, но засыпает быстрее, чем добивается.

    *  *  *

    Утро приходит, как всегда, невовремя и приводит с собой четырех верных всадников – лень, апатию, недосып, а сегодня еще и понимание, что Дилюк не собирается оставаться с Кэйей надолго. Он уже давно не в постели – гремит ложками и чашками на кухне. И сюртука его в спальне нет. Кэйа, впрочем, находится быстро, почти моментально придумывает план и принимает вид свой самый болезненный. Для пущей убедительности он тихо стонет себе под нос; Дилюк откликается не сразу, и Кэйа стонет чуть громче.

    — Мне так плохо сегодня, ты не поверишь, как мне сегодня плохо. Такое ощущение, что я сейчас заживо сгорю.

      Это, конечно, неправда, Кэйю хоть сейчас в логово хиличурлов отправляй, но Дилюку об этом знать необязательно.

    — Поухаживай за мной, а? Немножко.

    [NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
    profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

    0

    20

    Вслед за венами скользит сомнение, когда терпкая горечь лечебных трав плавно растворяется в воде, как растворялись прошлым вечером соглашения, данные самому себе обо всем, что касается Кэйи.

    Дилюк мажет взглядом по кухне — разбросанные то тут, то там свитки, фолианты с древними письменами, какая-то ерунда, не несущая в себе смысла, путается с важными документами и переданными орденом письмами, — и не находит ни единой причины, чтобы задержаться еще ненадолго. Противоречиво. Кэйа будет расстроен, если не обнаружит брата в постели, еще больше — если не обнаружит брата в пределах дома.

    Оставить записку, ровным почерком вывести на оборванном клочке бумаги оправдание, сослаться на дела неотложные, коих в последние недели накопилось слишком много, чтобы расточительно игнорировать и беспечно отмахиваться. Дилюк может отыскать по меньшей мере десяток причин, чтобы уйти прямо сейчас, но одно-единственное желание остаться рвет на части, заставляет изнемогать от контрадикции почти болезненно.

    В запасе порядка сорока минут, прежде чем на улицах появятся первые жители — сонные, нерасторопно по делам своим бредущие. Дилюк по привычке трет переносицу пальцами.

    Что замышляет Кэйа, ведя себя так? Зверски хочется пробраться в его мысли, сильнее того хочется навести порядок в собственных, но получается скверно. Рядом с братом всегда — буйство красок и пылкие фразы в ответ на равнодушные взгляды, борьба бескровная, и никто из них не хочет выбрасывать в потяжелевший воздух белый флаг принятия поражения.

    Вчера Дилюк самовольно поддался искушению, позволил себе слабость, разрешил себе насладиться забытыми чувствами, а сегодня терзается сомнениями так же яростно, как и дерется всегда.

    За окном погода такая замечательная, но под настроение веселые блики утреннего солнца не подстраиваются. Дилюк выдыхает и воды в кружку доливает, едва не потеряв чувство меры. Залить здесь все кипятком, ошпарить руку, темными кляксами прямиком на брюки и вздохнуть разочарованно, — не таким должно быть это светлое утро.

    Не такими должны быть его эмоции.

    Не такое развитие в сторону примирения он себе представлял.

    Кэйа что-то невнятно бормочет. Со стороны спальни до Дилюка долетают приглушенные признаки жизни — то ли стоны, то ли вздохи. Ничего нового, Кэйа всегда чем-то подобным промышлял, не находя аргументированной необходимости покидать постель ранним утром. Но Кэйа всегда с энтузиазмом воспринимал любые условия, если те были трактованы Дилюком.

    Они давно не дети, но привычки искоренить — что-то на грани фантастики.

    Как на грани фантастики и навыки актерские брата. Дилюк возвращается в комнату, глубокую скорбь по собственному здоровью на лице Кэйи обнаруживает, беспокойство справедливое чувствует. Не новое, скорее, хорошо забытое старое.

    — Что не так?

    Дилюк откровенно не понимает, когда тыльной стороной ладони, ровно как прошлым вечером, касается лба. Разительное отличие находится молниеносно: вчера Кэйа действительно пылал, жаром тела своего способен был составить здоровую конкуренцию любому очагу возгорания, а сегодня...

    — Не прикидывайся, — подытоживает, неодобрительно поглядев на брата, сильнее прежнего состроившего лицо, будто вот-вот окажется при смерти.

    Солнечные лучи пробираются в комнату настырно, путаются во взлохмаченных прядях, местами высветляя волосы едва ли не до аквамаринового. Дилюк замирает, не отнимая ото лба руки. Через секунду пальцами поддевает челку, пропускает мягкость эту невыносимую сквозь них, забирает чуть в сторону, чтобы следом к щеке соскользнуть, очертить подушечками указательного и большого линию нижней челюсти, подбородок поддеть.

    Сухие губы, томные выдохи, взгляды хитрые, — ему следует уходить, но разве отыщется необходимая доля выдержки, чтобы наплевательски отнестись к просьбе, пусть пропитанной насквозь свойственной Кэйе манерой игры.

    — Хорошо, — принятие.

    — Останусь ненадолго, — согласие.

    Дилюк привык пропускать через себя ложь брата, но сегодня она заметно отличается от всех прочих. Безобидная, не способная нанести вред окружающим, не способная нанести вред самому Кэйе, — это приемлемо.

    — Мученика из себя прекрати строить, — на край постели присев. И не получается найти достаточно самообладания, когда в нескольких сантиметрах парень, сладко потянувшийся, обрадованно улыбнувшийся. Дилюк взглядом по шее ведет, к обнажившимся в вороте рубахи ключицам спускается, сглатывает застрявший в горле ком. Гулкие удары пульса повсеместно, когда наклониться хочется, тот же путь повторив губами — снова и снова.

    — Позавтракаем вместе, — попыткой отвлечься. — после мне на винокурню вернуться придется.

    [NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/VX1sjES.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
    profession: владелец винокурни.[/LZ1]

    +1


    Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » едет башней мой вавилон


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно