полезные ссылки
он улыбается радостно, словно звезду с неба украл и спрятал меж ладоней...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
edo

[telegram: katrinelist]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » едет башней мой вавилон


едет башней мой вавилон

Сообщений 41 страница 60 из 63

1

https://i.imgur.com/cP8gjJe.jpg

► kaeya & diluc


и тут каждый ждёт свой ответ,
но на каждое слово « д а »
есть две тысячи слова « н е т »

[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

Отредактировано Archie Kirstein (2022-07-22 09:52:40)

+2

41

Кэйа, когда брел на винокурню, размышлял о том, как себя вести с Дилюком, и пришел к решению, что надо держаться спокойно и хладнокровно, но не безразлично. И он следовал этой стратегии, когда обходил брата с плеча, когда по-хозяйски падал на стул и вальяжно закидывал ноги на заваленный бумагами стол, когда смотрел на брата с мягким укором в синем взгляде. Но сейчас, когда Дилюк ломается на глазах, когда надрывно смеется и даже слезы спрятать не пытается, Кэйа со злостью – на себя самого в первую очередь – понимает, что его намерения стремительно трещат по швам. Он не может смотреть на такого Дилюка спокойно, он не хочет этого делать. Это невыносимо больно, мучительно больно, хоть в петлю лезь.

Хочется окончательно доломать и без того поломанную гордость, послать к чертовой матери принципы и броситься к Дилюку, крепко его обнять, прижать к груди и сказать, что все прошло, пообещать, что все будет хорошо, ведь он, Кэйа, рядом и больше никогда не уйдет, не бросит, не оставит. Хочется зарыться лицом в его растрепанные, но все такие же мягкие волосы и втянуть носом этот родной запах огня, вина и свободы. Хочется губами стереть его слезы, осевшие на ресницах, и осыпать ласковыми поцелуями каждый сантиметр лица.

Хочется, хочется, хочется, хочется, хочется…
Но не можется.

Какая-то невидимая сила, и Кэйа не знает ей названия, заставляет его сидеть на месте и только настороженно наблюдать за происходящим исподлобья. Он чувствует себя прикованным к стулу, связанным по рукам и по ногам, скованным чем-то настолько сильным, что даже не пошевелиться. Коварной извилистой змеей в голову закрадывается мысль, что если Кэйа встанет, если подойдет и обнимет, то обратного пути не будет: Кэйа просто-напросто перечеркнет все, к чему так долго стремился. Ему ведь тоже было нелегко отпустить Дилюка, забыть его. Кэйа, кажется, прошел все девять кругов ада, пока учился жить без него.

И Кэйа решительно не двигается, только кулаки с силой сжимает. Ничем больше он не выдает собственных противоречий, болезненно раздирающих изнутри.

Но когда Дилюк бросается ответными обвинениями, словно тяжелыми острыми камнями, сохранять внешнее спокойствие становится все сложнее и сложнее. Жалость мгновенно сменяется раздражением, и оно стремительно перерастает в гнев. Кэйа сдвигает к переносице брови и поджимает губы, весь напрягается, натягивается. Ты серьезно, Люк?

Ты снова во всем винишь меня?!

От напускного спокойствия не остается и следа; Кэйа раздражен, раздразнен, разозлен. Он снова честен – и за эту честность, наверное, он сполна поплатится, но потом, а сейчас…

— Я довел тебя, Люк? Я?! — Кэйа резко вскакивает с места, быстро огибает стол и в мгновение ока вырастает перед братом. — Ты винишь во всем меня?! — он хватает брата за грудки черной рубашки и припечатывает спиной к ближайшей стене. Не больно – даже в гневе Кэйа не может, все еще не имеет права, причинить Дилюку вред. Под ногами хрустят осколки чертовой вазы. — Это ты довел себя до такого состояния. И меня. Но что самое паршивое – ты довел нас, — Кэйа скалится в лицо напротив.

Как ни странно, но после обвинений, насквозь пронизанных обидой, становится легче, Кэйа словно тяжелый груз, который тащил на собственном горбу несколько долгих лет, сбрасывает. И это странное, непривычное чувство легкости заставляет его говорить дальше.

— Я любил тебя, Люк, еще с тех пор, как мы были мальчишками. Не по-братски, не по-дружески, а по-настоящему. И я так боялся тебя разочаровать – или, что еще хуже, потерять – что не мог признаться в том, кем являюсь на самом деле. Ты хоть представляешь, каково мне было жить с этой тайной? Мне было тяжело – и невыносимо страшно. Каждый чертов день я чувствовал, что предаю тебя, и я боялся разоблачения. Скажи, я заслужил такого в свои одиннадцать лет?!

С каждым сказанным словом становится все легче и легче, и Кэйа решается идти до конца.

— А потом, в кои-то веки, я решил быть честным – и разом все потерял. Я потерял тебя, Люк, а ты был для меня всем. А ты даже не захотел меня выслушать, просто обнажил меч, просто бросился в драку, просто пропал на четыре года. Скажи, я заслужил такого в свои четырнадцать лет?!

С полки с глухим стуком падает большая книга. Никто не обращает на нее внимания.

— И после всего этого вдруг все налаживается, ты прощаешь меня, позволяешь себя любить. И я снова тебя люблю, люблю так, что голова кружится, я счастлив, я окрылен, я безумен. И все для того, чтобы ты в итоге выгнал меня посреди ночи. Ты хоть представляешь, каково мне тогда было? Да я жить не хотел, Люк, — Кэйа толчком отстраняется на шаг и тоже смеется – тихо, хрипло, изломано. Успокаивается, впрочем, почти сразу, и возвращается обратно, кладет ладонь на горло, но не сжимает, просто заставляет смотреть прямиком в глаза.

— А теперь повтори, Люк, то, что ты сказал ранее. Скажи, что это я довел тебя до такого состояния.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

42

Всё это время Дилюк с душераздирающей надеждой пытался притупить все чувства алкоголем, не считал нужным соблюдать этикет, заливая в себя выдержанное вино прямиком из бутылки, и верил отчаянно, что таким образом сможет избавиться хотя бы от трети проблем.

О том, что пьянство - совсем не выход, Аделинда напоминала не один раз, не два и не три. Дилюк не слушал, отмахивался, злился и просил не лезть в чужие дела. Дилюк вёл себя отвратительно, оттого замечание Кэйи - меч, готовый рассечь грудную клетку, раздробить кости и оставить раны, несовместимые с жизнью.

Но упрямое замечание самого Дилюка, брошенное в ответ - его собственный меч, до высеченных с лезвий искр столкнувшийся с чужим оружием в попытке защититься. В сущности, если подумать, подобное противоборство очевидным вещам - не более, чем трусость, и Дилюк давится тяжёлым воздухом, когда Кэйа говорит.

Кэйа говорит много.

Кэйа говорит правильно.

Кэйа не причиняет физического вреда, но каждая новая фраза до мучительного ломает всё, выскребает внутренности, оставляет звенящую пустоту, которая с каждой секундой заполняется гнусным отвращением к самому себе. Дилюк соврёт, если скажет сейчас, что слушать надрывную речь - совсем не больно.

Ничего нового Дилюк не узнаёт, но легче от этого вовсе не становится. Ему паршиво от одной только мысли, что совершённые ошибки исправить невозможно, что все эти годы он жил с ложной уверенностью в правильно расставленных приоритетах, которые по факту оказались всего лишь грамотно сконструированным фарсом.

Да, я бросил тебя в самый ответственный момент. Да, я разозлился невыносимо и не захотел слушать - слышать - твои оправдания. Да, я был подавлен и разбит новостью о том, что с самого первого дня ты был шпионом, который в любой момент может разрушить абсолютно всё. Да, я отказался принимать простую истину, которая упрямо твердила о том, что тебе может быть многим хуже.

Но ты, вероятно, просто выбрал неудачный момент.

Ты выбрал его неосознанно, быть может, но столь откровенный разговор по душам не должен был состояться в самый уязвимый для меня момент. Я потерял отца, мы потеряли отца незадолго до того, как потеряли и всё остальное, потому что ты неправильно выбрал время для честных признаний. Случись они позже, когда боль не являла собой нечто непереносимое, когда раны затянулись, а скорбь прошла, и всё сложилось бы иначе.

Я не имею права винить тебя, потому что ты был ребёнком. И я им был. Мы были детьми, что неспособны просчитывать шаги, не научены переносить тяготы без последствий, но зато с успехом - поддаваться эмоциям.

Ты виноват лишь в том, что слишком сильно доверился не тому человеку. Во всём остальном виноват только я.

Дилюк с трудом сглатывает. Во рту сухо, на языке по-прежнему привкус гари и горечь от понимания, что трагедию в их жизнь принёс вовсе не посланный Кхаэнри'ах шпион. Это был не Кэйа, что пугался всего на свете и первое время отказывался выползать из-под кровати, - разве мог он что-то разрушить? Это был Дилюк, избалованный отцовской любовью не в той степени, которая заставляла его думать, что всё, чего не пожелай - в его руках, а в той, которая лаской и дружелюбием привязала к себе маленького мальчика, заставив и его искренне полюбить.

Кэйа кладёт ладонь на шею, и Дилюк снова сглатывает. А затем сам подаётся чуть вперёд, чтобы чужие пальцы сильнее сдавили горло, чтобы дыхание перехватило, чтобы он смог почувствовать, что всё ещё живой.

Надолго ли?

Дилюк ничего не отвечает. В том нет никакого смысла, ведь они оба знают: Кэйа не виноват, что наивно доверился тому, кто ошибочно выбрал ему не верить. А затем бросил.

Но Дилюку тем не менее есть что сказать.

И он - последняя надежда, едва тлея где-то под ребрами, - говорит:

- Ты упустил самое главное, Кэйа.

Вот так размыто, без какой бы то ни было конкретики, не напоминая прямым текстом о том, что несколькими минутами ранее впервые, будучи совершенно честным в своих самых подавленных чувствах, он признался наконец, что любит.

Дилюк вновь смеётся - негромко, вымученно. И смотрит сквозь лёгкий прищур, хотя застывшие в глазах слёзы не позволяют чётко разглядеть лица, что находится напротив. Он дышит глубоко и часто, и вздохи эти больше напоминают всхлипы. Ради Селестии, взять себя в руки и не быть таким жалким - задача, которую Дилюку в ближайшее время не решить.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

Отредактировано Archie Kirstein (2022-07-22 09:52:20)

+1

43

Впервые за долгое время – или даже за всю жизнь – Дилюк не отвечает ударом на удар, а словом на слово. Он смиренно подается вперед, стараясь вжаться горлом в ладонь сильнее, и Кэйа понимает, чего он добивается: хочет через боль почувствовать себя живым. Кэйа сам через это проходил – бездумно, безотчетно, безудержно бросался в драки с врагами и не уворачивался от их смертоносных атак. Раны, ссадины, уродливые сине-зеленые синяки напоминали ему о том, что он еще жив, что он может еще чувствовать.

Он через все это проходил: через крепкий алкоголь, к которому в итоге пристрастился, через боль и ненависть, через попытки переключиться на других, через отрицание, торг и бесчисленные депрессии. А в итоге пришло долгожданное смирение, спасительное принятие, и Кэйа научился жить без брата. Это было долго, сложно и больно. Это было невыносимо. А потом Дилюк вдруг простил, вдруг позволил себя любить, и Кэйа, наивный дурачок, не смог устоять, хотя и подозревал неладное. Его подозрения оправдались.

Все повторилось вновь: боль, ненависть, отрицание, торг и бесчисленные депрессии.
Только теперь с обеих сторон.

Но Кэйе, наверное, было проще, он ведь бывалый. А Дилюк впервые столкнулся с этим губительным, разрушительным, болезненным состоянием и сейчас – Кэйа это собственными глазами наблюдает – мечется, словно дикий зверь в клетке, в попытке найти хоть немного успокоения. Дилюка искренне жаль, и Кэйа готов помочь, но не знает, как именно. Его собственная панацея – время, много времени – здесь бессильна.

Кэйа убирает ладонь с горла в тот момент, когда брат подает голос.
«Ты упустил самое главное, Кэйа».

Но проблема в том, что ничего Кэйа не упускал. Он все прекрасно слышал, прекрасно понимал, просто злость ядовитой змеей вонзилась прямиком в мозг и стремительно отравила рассудок. Признание отошло на второй план, уступив место громким обвинениям. А еще Кэйа мелочно надеялся, что Дилюк начнет бросаться ответными упреками и быстро забудет о том, что сказал.

Но он не забыл – и от этого только хуже.
Потому что сейчас, конкретно в данный момент, Кэйа не может ответить взаимностью.

— Знаешь, — тихий, хриплый голос пронизан искренними сомнениями – Кэйа знает, что своим ответом сделает в два раза больнее, но молчанием – в три. Поэтому говорит. — Скажи ты это раньше, не знаю, недели четыре назад, и я бы, наверное, умер от внезапного счастья. Но сейчас, — Кэйа в глаза не смотрит, расстроенный взгляд вперен в толстокожую книгу, что упала на пол несколькими минутами ранее, — я не могу ответить тебе взаимностью. Я столько времени пытался убедить себя, что не люблю тебя, что ты мне больше не нужен, не важен, что в итоге поверил в собственную ложь. И она стала правдой.

Кэйа не хочет делать больно, но делает, и от этого чувствует себя паршивее некуда. Хочется сквозь землю провалиться, хочется напиться и забыться, хочется исчезнуть из жизни брата и больше никогда не попадать в его поле зрения – с глаз долой, из сердца вон. Но Кэйа решительно остается рядом, потому что чувствует: именно сейчас он должен, просто обязан быть с Дилюком.

Как бы Кэйа ни уговаривал себя, как бы ни притворялся безразличным, смотреть на такого Дилюка ему больно.
Он хочет ему помочь.

Он очень хочет ему помочь, поэтому медленно выпрямляется и заглядывает в глаза, поджимает губы. Ничего больше не делает, хотя и ловит себя на мимолетном желании прикоснуться к чужим ресницам и смахнуть с них влагу, прижаться ладонью с холодной бледной щеке и согреть ее, крепко обнять и больше никогда не отпускать.

Черт возьми, а ведь он опять проиграл. Кэйа проиграл брату, этой болезненной необходимости быть с ним рядом, поднимать, когда он падает, оберегать и защищать, любить. Надломленная, надсаженная гордость гулко смеется на периферии сознания, обещая новую боль, но Кэйа не слушает. Он подается еще ближе и кладет подбородок на чужое плечо, поворачивает голову и вжимается носом в шею.

— Видеть тебя таким оказалось сложнее, чем я думал. Я останусь с тобой, Люк, но как друг; пока я не могу дать тебе большего. Я помогу тебе всем, чем смогу.

Кэйа медленно отстраняется и смотрит в глаза, потом едва заметно улыбается и поддевает согнутым указательным пальцем чужой подбородок. Если он сейчас не разрядит обстановку, то она не разрядится еще долго, Кэйа это прекрасно понимает.

— Для начала давай приведем тебя в порядок. Тебе надо побриться и помыться, иначе Аделинду точно инфаркт хватит, когда вернется. А вернется она через пару часов.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

44

Дилюк хочет услышать ответ, но в то же время до дрожи его боится. Он потерял надежду, потерял веру, потерял следом и всё остальное, - в сущности, если подумать, случилось это вовсе не сегодня. Не вчера даже. И не в тот день, когда блеклый намёк на «отныне всё будет хорошо» рассыпался прахом под подошвами растворившегося в отступающей ночной мгле Кэйи.

Случилось это несколько лет назад, когда Дилюк собственноручно оставил на теле брата множество ран, ещё больше - в душе, а после, запретив ему приближаться к землям Рагнвиндров, ушёл из Мондштадта куда-то в сторону Натлана, забрав вместе с собой возможность нормально поговорить.

Теперь разговаривать поздно.

Признаваться сейчас было ещё одной ошибкой.

Дилюк закрывает глаза, прислушиваясь к нервной дроби беспокойного сердца, но даже оно не способно заглушить тех слов, что говорит Кэйа. Больше не нужен. Больше не важен. Я тебя больше не люблю, - слишком болезненно, и по спине спускается мерзкий холод, вонзившийся прямиком в позвоночник до мучительного желания взвыть так, чтобы голос охрип, чтобы глотку изнутри исполосовало застрявшее отрицание.

Такого не может быть, это не та правда, которую Дилюк так отчаянно желает сейчас услышать. Но переубедить Кэйю невозможно. Более того, переубеждать Кэйю, делая его чувства ошибочными - выше каких бы то ни было сил, потому что чувства Кэйи - вовсе не ошибка. Чувства Кэйи - результат тех действий, на которые Дилюк всё это время осознанно шёл.

После драки кулаками не машут, - ему известно это лучше, чем кому бы то ни было ещё.

С самого первого дня, с самой первой минуты знакомства, с самого первого робкого взгляда в тот глаз, что не был скрыт таинственной повязкой, порождая справедливое любопытство, Дилюк знал, насколько сильно побуждает в испуганном мальчишке вынужденную зависимость. И насколько становится зависимым сам: от его тяги быть рядом, от его звонкого смеха и мягких улыбок, бросаемых украдкой, от их тайных побегов с винокурни на склон, откуда вечерами открывался красивый вид на озеро, алеющее в закатных лучах медленно убаюкивающего знойный день солнца; от тех мирных моментов, когда они вместе пересчитывали россыпь звёзд, и Кэйа ронял голову ему на плечо, время от времени путая слова и неосознанно говоря на неизвестном языке.

Только спустя годы Дилюк понял: это был язык погибшей страны, частью которой Кэйа всегда являлся. И частью которой является по сей день.

Больше не нужен.

Больше не важен.

Я тебя больше не люблю.

Дилюк понимает, что не сделал и единого вздоха, пока Кэйа говорил. А когда запоздало пытается глубоко вдохнуть, хлынувший поток воздуха словно бы разрывает изнутри всё тело, обжигает лёгкие и спасения долгожданного в себе не несёт. Глаза снова слезятся, и он больше не открывает их. Так и стоит, по-прежнему чувствуя чужое присутствие и с горечью дожидаясь, когда в разрушенной комнате останется один.

Но Кэйа не уходит.

Его попытка помочь, его желание помочь, оставшись рядом - не более, чем контрольный удар безжалостного лезвия прямиком в сердце, но не для того, чтобы уничтожить окончательно и позволить обрести долгожданное упокоение, а для того, чтобы напомнить: ты продолжишь с этим жить, ты научишься с этим жить точно так же, как когда-то учился я.

Дилюк крупно вздрагивает, когда чувствует, как тёплое дыхание касается шеи. Широко распахивает глаза, но неподвижным остаётся, стараясь примерить на себя - разбитого и опустошённого до предела - это странное чувство фальшивого спокойствия. Списывает всё на алкоголь, стадии которого синусоидной шкалой скачут от желания оттолкнуть до желания прижаться теснее. Ещё немного - и на сопротивление какое бы то ни было у него попросту не останется сил.

Смирение.

Оно приходит неожиданно, обещая после, когда трезвость ума накроет буйной волной, новые проблемы.

Дилюк послушно приподнимает голову, размытым взглядом ловит чужой, но отводит сразу же, находя до смешного абсурдным попытку навести здесь - и в нём - порядок.

- Посмотри на комнату. Аделинда в любом случае тронется умом, когда всё это увидит.

Мой опрятный внешний вид на фоне полнейшей разрухи во всём остальном - капля в море, Кэйа.

Дилюк неловко отталкивается от стены, равновесие теряет, но опору находит, сжав ладонью подвернувшееся под руку плечо. Ему без приключений ни сделать и шагу, не говоря уже о том, чтобы нормально побриться. О том, чтобы помыться, речи и вовсе быть не может.

- Поможешь?[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

45

Дилюк всем телом напрягается, Кэйа собственной кожей это чувствует и напрягается следом, замирает в немом ожидании очередного гневного толчка или пылкого оскорбления. Слабо верится в то, что Дилюк согласится на меньшее – быть просто друзьями – когда привык получать исключительно большее, но выбора у него нет, Кэйа ясно дал понять, что либо так, либо никак. Он ведь тоже через себя переступил, когда предложил остаться рядом, тоже доломал и без того поломанную гордость, тоже по собственной воле, находясь в трезвом уме и в твердой памяти, подписался на новую боль. В том, что будет больно, невыносимо больно, Кэйа не сомневается, но он готов пойти на это, если Дилюк, наконец, прекратит изводить себя.

Какой же Кэйа жалкий, какой бесхребетный, какой слабый.
От гордой королевской крови в нем ничего уже не осталось.

Об этом, впрочем, Кэйа предпочитает не думать: здесь и сейчас не время и не место для подобных размышлений. Весь его мир – хрупкий, хлипкий, ломкий – снова вращается вокруг брата. Достаточно одного его неправильного взгляда, одного его неверного слова, и этот картонный мир зайдется безжалостным, беспощадным пламенем и осыплется тлеющими углями; Кэйе вновь придется жить на пепелище в отчаянных попытках отстроить заново не только жизнь, но и себя.

Кэйа тяжело вздыхает, когда Дилюк покорно поднимает голову и смиренно смотрит в глаза. Он ничего не говорит, но Кэйа и без слов понимает, что Дилюк согласен остаться друзьями. Наверное, это худшее решение из всех, что они могли принять, ведь быть друзьями в их положении все равно, что бередить незажившие раны. Но Кэйа все еще не может бросить брата, и этого достаточно, чтобы только и делать, что медленно, сантиметр за сантиметром, сдирать коросты с саднящего сердца.

Но готов ли к этому Дилюк – вот в чем самый главный вопрос. Сейчас его согласие продиктовано крепким алкоголем, что плещется в крови. Возможно, когда брат протрезвеет, когда придет в себя окончательно и бесповоротно, то заберет свои слова назад. Снова. Мысленно Кэйа настраивается на это, чтобы очередной нож прямиком в лопатки оказался наименее болезненным, чем обычно.

Он больше никогда не сможет расслабиться, находясь рядом с братом.
Всегда будет ждать подвоха.

— С комнатой я разберусь, — обещает Кэйа и с готовностью подставляет плечо, на которое беспросветно пьяный Дилюк опирается ладонью. Стойкий запах перегара бьет в лицо, и Кэйа демонстративно морщится. — Какой кошмар, мастер Дилюк, вы пахнете хуже, чем мои рыцари в увольнительный день. Кстати, о них.

Кэйа не пренебрегает собственным положением и отдает трем своим рыцарям, которые еще совсем зеленые, приказ – привести винокурню в надлежащее состояние. Во избежание вопросов он весьма правдоподобно – и харизматично, конечно же – вещает о том, что какие-то разбойники ворвались на винокурню, пока ее хозяин и большинство слуг отсутствовали, и устроили здесь самый настоящий погром, перевернули все верх дном, но, слава архонтам, ничего не украли. Рыцари – три пацана лет шестнадцати – верят безоговорочно. Только потом, во время уборки, они озадаченно глядят на подпаленные шторы в столовой и никак не могут понять, зачем разбойникам понадобилось их поджигать.

Пока рыцари разгадывают эту загадку, Кэйа возится с Дилюком на втором этаже.

От горячей воды, что безмятежно подремывает в купели, исходит густой серый пар. Кэйа стоит рядом с Дилюком и, неосознанно задержав дыхание, расстегивает черную рубашку, пуговица за пуговицей, боги, почему их так много? Дилюк пьяно наблюдает за ним, привалившись спиной к стене, и совсем не помогает, только мешает, когда пытается что-то сделать сам. Ну что за болван, беззлобно думает Кэйа, и, подавшись вперед, стаскивает тряпье с плеч окончательно и невольно замирает, когда понимает, что теперь необходимо избавиться от штанов – и от нижнего белья тоже. Ничего такого, Кэйа вообще не из стеснительных, но ведь они теперь друзья. Друзья, которые раздевают друг друга. Замечательные они, наверное, друзья, очень близкие.

— Справишься с остальным сам?

Дилюк пьяно кивает, и Кэйа медленно отстраняется, уходит на поиски набора для бритья, а когда возвращается, то нервно дергает глазом: Дилюк запутался в собственных штанах, кому расскажи – не поверят. Кэйа обреченно вздыхает и ловко садится возле брата на корточки, помогает ему высвободиться и уже без задних мыслей стаскивает с вялого, непослушного тела оставшуюся одежду. Все равно, что тряпичную куклу раздевать. Или младенца. В купальню Кэйа тоже помогает забраться, а то, того гляди, без посторонней помощи великий мастер Дилюк, богатый наследник и самый завидный жених города, расшибет себе лоб.

— Ужасно, мастер Дилюк, просто отвратительно. И это великий полуночный герой? — с мягким укором шепчет Кэйа, смачивая густые алые волосы и заботливо, аккуратно их намыливая.

По ванной комнате медленно расползается аромат мяты и винограда.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

46

Сознание будто ржавеет, покрывается терракотовыми пятнами и рассыпается по краям под воздействием алкоголя. Дилюк думает, что количество выпитого вина с успехом можно приравнять к смертельной дозе. Но он почему-то всё ещё жив. Всё ещё способен неловко двигаться; способен рассеянно ловить мелькающую перед глазами макушку, под приглушённым светом ставшую на несколько оттенков темнее; способен приблизительно оценивать собственное положение в пространстве - и во всей этой комичной ситуации.

Но он никак не может вспомнить, каким чудом добрался до второго этажа, в процессе не пересчитав измученным телом каждую имеющуюся ступеньку. Пробелы в памяти восполнить не получается, и Дилюк прекращает тщетные попытки, направив всё своё внимание на тихое шуршание одежды, которую Кэйа решительно пытается снять.

Глупая мысль: почему всё именно так? почему ты не мог последовательно расстёгивать пуговицы при иных обстоятельствах, Кэйа?

Мягкие волосы задевают подбородок, когда Кэйа наклоняется ниже, и Дилюк неосознанно сглатывает. Во рту сухо, в голове полнейший хаос, и самый кончик языка скользит между потрескавшихся губ, когда Дилюку вдруг невыносимо хочется запутаться окровавленными пальцами в красиво уложенных прядях. Вместо этого, посчитав подобное едва ли не кощунством, он предпринимает попытку освободить - помешать, если честно - из петель пару оставшихся пуговиц.

Ему бы до ближайшей горизонтальной поверхности добраться, чтобы сном привычно беспокойным забыться на следующие несколько часов [или дней], но в своих стремлениях Кэйа слишком уж непреклонен. Из них двоих только Дилюку кристаллически плевать на помятый внешний вид, на разбитые в кровь руки, на перспективу испачкать алыми разводами постель.

Не справиться с рубашкой, не справиться и с брюками, запутавшимися предательски где-то чуть ниже колен. Дилюк наступает пяткой на правую штанину, елозящую по полу, с трудом успевает отыскать равновесие, плотнее прижавшись поясницей к стене. Ругается пьяно и тихо, бубнит под нос нелицеприятные фразы, за которые отец, будь Дилюку всё ещё семь, наверняка устроил бы многочасовую лекцию о неподобающем поведении.

Впрочем, Крепус пришёл бы в ужас, узнай, во что превратилась жизнь его любимых сыновей. Во что свою жизнь его любимые сыновья превратили собственноручно. Брань в такой ситуации - дело пятое.

Дилюк безразлично смотрит на наполненную купель. Не без помощи - снова - добирается до неё, едва ли не по самую шею погрузившись в горячую воду, по которой тут же рассыпаются алые, плавно покачивающиеся на поверхности, волосы.

Впервые за последние часы тело, поддавшись мягкой, обволакивающей теплоте, расслабляется. Дилюк откидывает голову назад, прижимается затылком к деревянному бортику и прикрывает глаза. Уснул бы, вероятно, но роскошь та непозволительная, пока Кэйа рядом присутствует.

Он аккуратно собирает намокшие волосы, мягко перебирает их, щедро покрывая каждую прядь мылом, и Дилюк против собственной же воли ловит отголоски прошлого, в котором случались дни, когда он сам делал нечто подобное, с ласковым укором глядя на Кэйю, выплёскивающего через края воду и тихо посмеивающегося, когда несколько капель обязательно попадали на его одежду.

- Что?

Дилюк, если бы мог, распахнул глаза так широко, как только можно, но вместо этого получается лишь веки медленно приподнять и голову назад чуть сильнее запрокинуть, чтобы снизу вверх поглядеть на Кэйю.

- С ума сошёл, я не, - обрывки фраз - всё, на что Дилюк сейчас способен.

- Полуночный герой - не я.

И почти сразу же:

- С чего ты вообще?..

Дилюк, как-то слишком уж по-детски насупившись, слабо бьёт ребром ладони по поверхности воды, и капли, разлетевшиеся в стороны, падают прямиком на Кэйю.

Несмелая попытка восстановить хрупкое равновесие и вернуть хотя бы крошечные крупицы былого, - губы Дилюка трогает короткая улыбка, когда он перехватывает взгляд, в котором, как ему всегда казалось, таится россыпь звёзд, что разбросана по бескрайнему небу Тейвата.

- Не говори глупостей, Кай, - ладони упираются в дно, Дилюк неловко подтягивается повыше, чтобы согревшимися в горячей воде лопатками прижаться к прохладному бортику, от которого по телу - множество мурашек. Его передёргивает от подобного контраста. Или от подобных разговоров - таких безмятежных, если приглядеться повнимательнее, но по-прежнему кажущихся чем-то неправдоподобным после всего случившегося.

- Никакой я не герой.

Герои спасают жизни, а не разрушают их.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

47

Белесый пар вьется над горячей водой, клубится и выгибается, липнет к стенам и к стеклам, оседает на них толстым слоем конденсата; Кэйа из-под полуопущенных ресниц наблюдает за маленькими прозрачными каплями, что медленно стекают с чужих плеч на предплечья. Кожа у Дилюка сейчас не белая, как обычно, а красная от высоких температур; он весь красный, но, как прежде, красивый.

Кэйа большим пальцем смахивает несколько капель, что безмятежно подремывают на мочке уха, и кривит рот в снисходительной улыбке, когда Дилюк запрокидывает голову и принимается решительно доказывать, что полуночный герой – вовсе не он.

Хочется рассмеяться в голос от того, как забавно Дилюк обеляется, все равно, что маленький мальчишка, за руку пойманный на шалости, пытается перекинуть вину на того, на другого мальчишку, который вообще в это время крепко спал и в ус не дул.

— Мастер Дилюк, лгать вы совсем не умеете, оставьте это мне.

Кэйа упирается ладонью в мокрый затылок и мягко, но настойчиво давит, заставляя брата принять исходное положение, а то, того гляди, шею себе свернет. Кэйа еще долго возится с густыми влажными волосами – намыливает их, распутывает и расчесывает, и, в конце концов, тщательно смывает мыло теплой водой. Дилюк медленно, но верно начинает напоминать приличного человека, и Кэйа передвигается, садится на корточки справа от большой деревянной купальни – и делает это именно в тот момент, когда Дилюк беззлобно вспыхивает и бьет ладонью по воде. Капли летят во все стороны, попадают на лоб и на губы, на шею и на плечи, в глаза тоже, и Кэйа морщится, закрывает лицо рукой.

Дилюк неловко, неуклюже продолжает отводить от себя подозрения, и Кэйа смотрит на него с нескрываемой жалостью в синем взгляде. Так смотрят на любимого питомца, который на глазах хозяина разбил горшок с цветами, но делает вид, что это вовсе не он.

— Лжец.

В мягком, тихом, хриплом голосе нет ни осуждения, ни привычного укора, просто констатация факта. Кэйа едва заметно улыбается, когда подается вперед и губкой обтирает сильные плечи, когда счищает с них грязь, пыль и пот. Он подхватывает чужую руку за запястье, поднимает над водой и аккуратно, стараясь не причинять боли, оглаживает разбитые костяшки мягким слоем, благо, они больше не кровоточат. Надо же было довести себя до такого состояния, мрачно думает Кэйа, и тихо вздыхает; если бы он ни пришел, если бы он ни поговорил, если бы он ни предложил остаться рядом – пусть и на своих условиях – одним только архонтам известно, вернулся бы ли Дилюк домой после очередной своей полуночной вылазки. Такие, как он, под эгидой эмоций не отдают себе отчета в действиях, бросаются грудью на амбразуру, сперва делают, потом думают, режут, а не мерят, и говорят то, о чем стоило молчать.

В этом весь Дилюк. Вся его суть. Кэйа давно привык и смирился.

Теперь самое сложное; Кэйа присаживается на бортик и тянется за набором для бритья, когда Дилюк снова подает голос и заявляет, что никакой он не герой. Брат ничего больше не говорит, но Кэйе большего и не надо, он все понимает без слов. Он смотрит на Дилюка сверху вниз озабоченно, озадаченно – и медленно ведет языком по пересохшим губам.

Ты хочешь, чтобы я переубедил тебя?
Ты хочешь, чтобы я переубедил тебя. Ведь именно для этого я остался с тобой.

Кэйа двигается по бортику ближе и, надавив согнутым указательным пальцем на подбородок, заставляет брата поднять голову и поглядеть в глаза. Еще несколько мгновений в ванной комнате висит спокойное, выдержанное молчание – слышно только копошение рыцарей на первом этаже; Кэйа ничего не говорит, пока ловко распределяет густую белую пену по раскрасневшимся от горячей воды щекам. С острым лезвием надо быть аккуратнее, благо, Кэйа не из тех, у кого руки дрожат, даже после целой бутылки «полуденной смерти» он остается спокойным и собранным, цельным, поэтому с бритьем справляется хорошо.

Лезвие едет по щеке вниз, избавляясь от жесткой многодневной щетины, и Кэйа вновь смотрит в глаза. На тихом вздохе он наклоняется и прижимается губами к мокрой макушке.

— Ты герой для этого города, Люк.

Но больше не для меня.

Кэйа заканчивает с бритьем и, оценив проделанную работу, довольно хмыкает. Он отстраняется и встает с бортика, скрещивает руки на груди и терпеливо ждет, когда брат соизволит встать. Пока ждет – пытается отыскать взглядом полотенце. Оно было где-то здесь, он точно его прихватывал из комода в спальне Дилюка.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

48

Вряд ли Дилюк стремится услышать опровержение словам, что минутой ранее произнёс. Вряд ли Дилюк стремится услышать необходимую сейчас поддержку и понять, что в действительности он по-прежнему является тем самым справедливым человеком, который намеренно хочет спасти целый мир, который не ради славы и всеобщего признания, а из чувства долга жизни спасает. Это смешно и нелепо, ведь он не в состоянии спасти даже собственную.

Кэйа глубоко заблуждается, когда считает, что Мондштадт нуждается в таком герое. Будь сейчас иная ситуация, и Дилюк непременно заспорил бы горячо, попытался бы воспротивиться столь сладким речам, привёл бы массу весомых аргументов в пользу своей некомпетентности в этом остром вопросе. Но Дилюк покорно прикрывает глаза, когда чувствует мягкое прикосновение к макушке, и протяжно выдыхает, пуская по поверхности воды мелкую рябь, растворившуюся где-то у противоположного деревянного бортика.

В спорах нет смысла.

Быть может, состояние глубокого безразличия - всего лишь последствие алкогольного опьянения. А, быть может, всё гораздо более трагично, но шаткое равновесие, обретённое вдруг, рушить в очередной раз совсем не хочется.

Самовольная летаргия, думается ему, не закончится никогда.

Дилюк терпеливо подставляет подбородок под аккуратное движение лезвия и время от времени очень хочет дёрнуться, чтобы острота прямиком по глотке, чтобы вода мгновенно окрасилась оттенком багрового, но даже это не позволяет задуматься о лучшем. В намеренной смерти нет ничего хорошего, но разве стало бы это заботить после содеянного? Вряд ли. И тем не менее Дилюк сидит неподвижно, послушно поворачивает голову вслед за прикосновениями, не надеясь совсем, что даже чистым и гладко выбритым будет походить на человека.

На его неудачное подобие, вероятно.

Процедура заканчивается благополучно, без единого пореза. Дилюк, по правде сказать, отчасти даже рад, ведь эта многодневная щетина слишком уж сильно приближала его к образу отца. Он смотрел на себя в зеркало и видел его. Он ловил на себе взгляды работников винокурни и явственно читал в них жуткое: ты так похож на Крепуса.

Проблема заключается лишь в том, что на Крепуса он не похож вовсе. Внешне - возможно, но разница очевидна: Крепус был честным, искренним и всепрощающим; Крепус был внимательным к чужим проблемам и к любым трудностям подходил со справедливой долей рационализма; Крепус никогда бы не поднял меч на близкого человека. Никогда.

Занять вертикальное положение получается, что удивительно, с первого раза. Дилюк опирается на бортики, подтягивается, не чувствуя при этом ни тошнотворного головокружения, ни слабости. Второе дыхание? Или его попросту поотпустило? Не суть, в общем-то.

- Ты останешься?

Без надежды. Без мольбы о помощи. Без попыток убедить, что именно присутствие Кэйи способно сотворить чудеса, в которые сам Дилюк давно перестал верить. Скорее, заданный вопрос - банальное, ничем не подкреплённое желание быть осведомлённым о планах. Ему вдруг кажется, что таким образом можно избежать сюрпризов, по душе никогда не приходившихся, потому как все они так или иначе несли в себе исключительно горе.

Нет для него ничего спасительного, если Кэйа откажется.

Нет для него ничего исцеляющего, если Кэйа согласится.

Дилюк с глухим грохотом покидает купель, разливает воду, оставляет после себя мокрые следы. Не без труда находит несчастное полотенце, криво обматывает его вокруг бёдер и предплечьем толкает дверь, но не спешит выходить первым. За пределами нагретой паром комнаты невыносимо холодно. Он ёжится и, мазнув взглядом по стоящему на месте Кэйе, кивком предлагает выйти. С последствиями банных процедур разберутся другие - потом, когда вернутся и, очевидно, обнаружат немыслимый беспорядок, ведь избавиться от хозяйской ярости неспособны даже рыцари, что до сих пор гремят и топают где-то на первом этаже.

Дилюку безразлично.

Дилюк хлопком закрывает за собой дверь, не заботясь быть услышанным, и шаркает ногами в сторону комнаты. Самая дальняя - его, но почему-то конкретно сейчас жутко не хочется оставаться одному там, где очень долгое время доводилось быть вместе с Кэйей.

- Дом в твоём распоряжении, - бедром толкнув дверь комнаты, в которой редко кто появляется. Она - что-то вроде места, где останавливаются те, кому на знаменитой винокурне захотелось погостить дольше нескольких часов. Дилюк никогда сюда не заходит. А сегодня решил зайти.

- Скажи Аделинде, что я в порядке.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

49

Горячая вода смывает не только пыль и пот, но и вымывает алкоголь, Кэйа буквально чувствует, как медленно, но верно Дилюк трезвеет, и его трезвость тяготит и без того тяжелый воздух в ванной комнате, накаляет его, дышать с каждым мгновением все сложнее и сложнее. Кэйа не дурак – он быстро смекает, что Дилюк сейчас размышляет о собственном будущем, и перспективы его совсем не вдохновляют. И правда, кому понравится любить, но не быть любимым? Отдавать всего себя, а в ответ получать лишь жалкое, ничтожное «давай останемся друзьями?». Лучше бы они навсегда порвали эту болезненную связь. Но Дилюк не захотел, а Кэйа не смог. И теперь страдать им обоим.

Дилюк повязывает вокруг бёдер большое белое полотенце, и Кэйа ловит себя на шальной мысли: что, если попробовать еще раз? что, если снова переступить через гордость и сделать шаг навстречу брату? вдруг у них все получится? вдруг тогда они, наконец, будут счастливы?

От мысли этой Кэйа, впрочем, быстро отмахивается, как от назойливой мухи. Нет. Он пытался. Он попробовал. Он старался. И все, что он получил – свербящую боль по всему телу и зияющую дырищу в груди. Это эгоистично, это мелочно, это малодушно, но повторения он не хочет, даже если это сделает больно Дилюку. Пришло время хоть немного подумать о себе.

У Дилюка много шрамов на теле, Кэйа их собственными глазами сейчас наблюдает.
И он оставляет еще один, невидимый, но самый болезненный.

— Я останусь. Дождусь, когда ты уснешь, и пойду домой, — снисходительно улыбается Кэйа и выходит в коридор первым. Прохладный, немного пыльный воздух второго этажа после духоты ванной комнаты кажется едва ли не живительным. Снизу доносится возня, кажется, рыцари таскают мебель; Кэйа потом их проведает, сперва надо разобраться с братом, который напрочь игнорирует собственную комнату и ступает в комнату для гостей. Кэйа не задает лишних вопросов – он все и без них понимает.

Кэйа всегда понимал Дилюка без слов. Но Дилюк никогда не понимал Кэйю.

Он бесшумно ступает следом и, пока Дилюк укладывается в кровать, приоткрывает окно, впуская в комнату свежий вечерний воздух. Брат, утомленный алкоголем, тревогами и тоской, засыпает быстро, и Кэйа, прежде чем уйти, ласково прижимается губами ко лбу.

Кэйа остается еще ненадолго – помогает привести в порядок винокурню, дожидается Аделинду, рассказывает ей коротко о том, что случилось с Дилюком. Милая, славная Аделинда тяжело вздыхает и обещает молиться всем архонтам, чтобы ее господин, наконец, перестал хворать.

Они оба знают, что архонты здесь бессильны.

Следующие несколько дней проходят без приключений: Дилюк, наконец, выходит на работу, которой прикрывает свои вылазки в качестве небезызвестного полуночного героя. Кэйа время от времени заглядывает в «долю ангелов», заказывает свое излюбленное вино и пространно общается с братом на самые безобидные темы. Все вроде идет хорошо, спокойно, но как-то пусто. Чувство, что Кэйа полый изнутри – и что жизнь у него тоже полая, неотступно плетется следом, дышит в спину, вздымает волосы на затылке. Чего-то остро не хватает.

Кэйа знает: не чего-то, а кого-то.
Но он сам выбрал этот путь, и теперь не может от него отступиться.

Тоска по Дилюку, по его сильным рукам и по мягким взглядам исподлобья, медленно, с садистским наслаждением, съедает Кэйю изнутри. Особенно по ночам, когда чертово сознание подкидывает сны с его участием, напоминая, как брат протяжно стонал, подавался навстречу прикосновениям, изгибался и выгибался, жадно просил еще. Честно говоря, это сводит с ума, и после каждого такого сна Кэйа уговаривает себя не сорваться. Переступить через себя, через собственную гордость хочется невыносимо сильно, но Кэйа стоически терпит. Он знает – надо всего лишь немного подождать, и станет легче. Время все исцеляет.

Одновременно с этим где-то в глубине души исцеления он боится.
Но что важнее – не хочет.

Он размышляет об этом, когда сидит в таверне и наблюдает за спиной брата, перебирающего бутылки, из-под полуопущенных ресниц. В его бокале плещется «полуденная смерть», а рядом мостится девица, та самая, которая вот уже два с половиной года просит внимания, делает недвусмысленные намеки, зовет на свидания, а Кэйа даже не помнит ее имени. Таких настойчивых людей он нарочно обходит стороной, ведь от них потом черта с два отвяжешься. Но не выгонять же ее из таверны, верно? Самому уходить тоже не хочется: Кэйа три дня не видел Дилюка и сейчас очень хочет с ним пообщаться, пусть и пространно, пусть и бестолково, но все же.

Он вливает в себя вино залпом, до последней капли, именно тогда, когда Дилюк вскрикивает «не пей!» и на ловком развороте выбивает пустой бокал из рук.

Недоумение, исходящее от Кэйи, настолько сильное, что осязаемое, протяни ладонь и коснешься пальцами.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

50

Дилюк роняет себя на идеально заправленную постель, не считает нужным стянуть предварительно покрывало, обе руки прячет под взбитой подушкой и прижимается к ней щекой. Медленно моргает, поблекшим взглядом без смущения провожает отошедшего к окну Кэйю.

Хочется вдруг задать вопрос, выяснить, что Кэйа намеревается делать дальше, но слова застревают где-то на периферии измождённого сознания. Дилюк решительно молчит, безвольно закрывает глаза, разом чувствует слишком много эмоций, неспособных отыскать себе комфортного места, но не чувствует самого себя. Неумолкающие мысли не щадят, только изводят ещё больше, - Дилюку хочется провалиться в анабиоз, отключиться от внешнего мира, пока хаос внутреннего не истратит все свои ресурсы, оставив, наконец, в смутном подобии покоя.

Не вспоминать прошлое.

Не думать о будущем.

Дилюк проваливается в сон - что-то издевательское, насмехающееся над чужими проблемами в калейдоскопе проносящихся перед глазами вспышек, - где Кэйа остаётся рядом, всё так же стоит у окна, упёршись ладонями в подоконник, но не выглядит больше печальным и взволнованным. Он - отражение безмятежности - улыбается ярко и счастливо, полной грудью дышит, через плечо смотрит и о чём-то совершенно обыденном рассуждает. Что-то о желании добраться до Утёса Звездолова, в густой траве поваляться, посмотреть на распускающуюся сесилию. Ему не те двадцать два, что принесли столько горя и боли. Ему двенадцать или, быть может, четырнадцать. Он живо подскакивает на месте и беспечно взмахивает руками, беззлобно обвиняет, что Дилюк витает в облаках и не слушает.

Дилюку тоже двенадцать или, быть может, четырнадцать. Он спохватывается и отнекивается, убедительно врёт, что всё прекрасно расслышал, но Утёс Звездолова путает с мысом Песни ветра. Они оба смеются, Кэйа беззастенчиво забирается на кровать и нагло заваливается между ног, скрещенными предплечьями опускаясь на грудь и подбородком в них упираясь. Дилюк ворчит: «ты такой тяжёлый!». Но не прогоняет, вместо этого мягко смахнув со лба чёлку.

Потом им по десять или одиннадцать, и утомлённый прогулками Кэйа бормочет всякую чепуху, а Дилюк укрывает его одеялом и ласково целует в висок, ответной реакцией получая тихий смех и весёлое «мне щекотно, отстань».

Потом им сколько-то ещё, но каждая новая ветвь воспоминаний не несёт в себе ничего ужасающего. Только самое мирное и долгожданно спокойное, правда, неправдоподобное ни на мгновение. Отец не умирает от рук собственного сына, Кхаэнри'ах не отправляет ребёнка на войну, Кэйа не делится откровениями и не признаётся, что всё это время являлся шпионом. Они просто живут.

Дилюк просыпается только следующим вечером.

Ему снова двадцать два, вокруг снова те же безликие очертания, внутри всё тот же давящее чувство безысходности. И Кэйи рядом не оказывается.

Аделинда встречает его - сонного, еле волочащего ноги - в прибранной гостиной, мягко улыбается и о случившемся не говорит. Беспокойного взгляда, впрочем, скрыть не может, но Дилюк успевает заверить, что всё в порядке, что устраивать погром он больше не намерен, а вот выпить стакан виноградного сока и вернуться к делам - очень даже. Аделинда приободряется и с каким-то родительским укором напоминает, что на голодный желудок приступать к работе не полагается.

Дилюк впервые за последние несколько дней тихо смеётся, вскидывает руки в знак примирения и обещает, что обязательно плотно поужинает.

Он пытается вернуться в строй, несмотря на давящее чувство одиночества. Ему страшно не хватает внимания, хотя вокруг множество людей. Ему страшно не хватает особенного отношения, которое дать может исключительно Кэйа, но встречаться с ним лицом к лицу Дилюк, опасаясь новых приступов истерии, не торопится.

Только через три дня, посчитав себя относительно уравновешенным и собранным, он решается вернуться в Мондштадт, зная прекрасно, что после службы Кэйа обязательно заглянет в таверну.

Так и случается. Но больше не случается ничего.

Они просто общаются о праздных делах, обсуждают скопившиеся слухи, Дилюк позволяет себе дать пару советов по поводу предстоящей вылазки в лагерь хиличурлов, образовавшийся неподалеку от города.

Его не тянет на откровения, ему не хочется поднимать болезненные темы, с ним не происходит ничего ужасного, а пустота внутри, звенящая всё это время, так и остаётся незаполненной каждый раз, когда взгляд провожает захмелевшего слегка брата.

Но они хотя бы не ссорятся.

Можно ли считать это маленьким шагом к большому примирению - неясно.

В какой-то из дней, счёт которым давно потерян, Дилюк встречает Кэйю на прежнем месте, сдержанным кивком приветствует и, предугадывая просьбу, ставит на стойку бокал вина. Они снова просто общаются о праздных делах, когда их сугубо мужскую компанию разбавляет возникшая будто из ниоткуда девушка. Она так отчаянно пытается привлечь к себе внимание, так яростно желает влюбить в себя знаменитого капитана Ордо Фавониус, что в какой-то момент становится смешно. И нелепо.

Дилюк отворачивается, едва сдерживая усмешку. В попытке сделать вид усердной работы, лишь бы ничем себя не выдать, он принимается расставлять бутылки на полках. И успевает заметить в искажённом отражении одной из них, как ловкая девичья рука подмешивает в бокал отвлёкшегося Кэйи что-то, чего совершенно точно в вине - и в организме - присутствовать не должно. Дилюк сводит к переносице брови, собирается разоблачить хитрую посетительницу, но чёртов Кэйа оказывается расторопнее.

- Стой!

Слишком поздно, и бокал со звоном разлетается на осколки, приводя в замешательство самого Кэйю и привлекая любопытные взгляды всех остальных.

- Что ты сделала? - требовательно, но лицо девушки искажается испугом, сводя на нет сопутствующий гнев.

- Н-ничего, - тихо запинается.

- Что. это. было?

Дилюк перехватывает чужую правую руку, сжимает запястье, в ладони которой прячется маленький сосуд со слишком приторным запахом. Вряд ли что-то опасное для жизни, думается, но беспокойства это не унимает. Кэйа же по-прежнему выглядит растерянным, только на щеках появляется лёгкий налёт румянца. Неужели какая-то приворотная жижа, которую любят таскать с собой забредшие торговцы?

Дилюк спешно закрывает таверну, прогоняет ничего не понимающих посетителей, не посчитав нужным извиниться за доставленные неудобства. Главное неудобство сейчас - Кэйа, чьё поведение в любой момент может оказаться непредсказуемым.

Дилюк перестраховывается.

- Ты разве не заметил, что она тебе что-то подмешала, болван? - и по руке слабо хлопает, когда Кэйа тянется за бутылкой, бормоча что-то о пересохшем горле.

- Всё нормально?

Ты захмелел, поэтому у тебя блеск этот невыносимый во взгляде?

- Ты что-нибудь чувствуешь? - тревожно.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

51

Недоумением Кэйи можно плавить самые закостенелые льды Драконьего хребта.

— Дилюк?

Исподлобья он смотрит на брата, как баран на новые ворота, потом медленно переводит взгляд и оглаживает им острые осколки безвременно почившего бокала. Кэйа не сомневается, что у Дилюка были причины сеять хаос в таверне, но пока отыскать их не может, хотя подсознательно понимает, что они плавают где-то на поверхности, точнее, сидят справа, нервно заламывают руки и сжимаются от страха. Кэйа, проследив траекторию братского взгляда, выжидающе смотрит на девицу, которая вот уже два с половиной года отчаянно просит внимания, делает недвусмысленные намеки, зовет на свидания – и все тщетно. Потом он смотрит на небольшой стеклянный пузырек, обклеенный вульгарной ярко-розовой этикеткой, и приходит в неподдельный ужас.

— Это, что, яд? Ты меня отравила?

Это первое, что приходит в голову. Девица вскидывается – нет, что ты в самом деле, нет, ни в коем случае, нет, я бы никогда!.. – кидает виноватый взгляд на Дилюка и, соскочив с табурета, быстро убегает прочь, растворяется во мраке подступающей ночи. Кэйа растерянно смотрит ей вслед и мысленно обещает, что обязательно с ней разберется. Это, в конце концов, паршивое хобби, подмешивать жидкости неизвестного происхождения – и свойства – в чужие напитки. Так можно и убить ненароком.

Кэйа, когда размышляет о своей дальнейшей судьбе, праздно наблюдает за расстроенными, раздраженными посетителями. Они, недовольно ворча и бросая на Дилюка неодобрительные взгляды, весьма неохотно покидают «долю ангелов», но спорить не осмеливаются. Какое-то странное, но определенно теплое чувство медленно расплывается под ребрами, когда Кэйа цепляется за мысль, что это ради него, ради Кэйи, Дилюк разогнал всех посетителей и, скорее всего, подписался на выговор – или даже на штраф – от хозяина таверны. Конечно, от Дилюка не убудет, но все-таки мало кому понравится быть отчитанным или обруганным.

Дилюк никогда не понимал брата, но всегда о нем заботился.

— Все нормально, — беспечно отмахивается Кэйа, когда ловит на себе встревоженный взгляд алых глаз, — я тебе говорю, на меня такая ерунда не действует. Не беспокойся.

В таверне становится жарковато, и Кэйа оглядывается по сторонам, проверяя, открыты ли окна. Открыты, только свежий воздух не пропускают, наверное, ветер стих. Потерев ладонью лоб, Кэйа ловко перекидывается через поверхность стойки и тянется за очередной бутылкой, чтобы смочить горло, а то после подмешанной дряни в нем сухо, как в пустыне. Никаких изменений он не чувствует и все еще уверен, что пронесло. И все-таки, если вдруг не пронесло… на всякий случай, для подстраховки, надо как можно скорее идти домой. Ведомый этой мыслью, Кэйа делает несколько длинных глотков прямо из бутылки и слезает с табурета.

И здесь начинается самое интересное.

Стоит занять вертикальное положение, и тело стремительно наливается тяжестью, становится ватным и непослушным, а еще горячим, таким горячим, что невыносимо просто; складывается впечатление, что где-то поблизости взорвался самый настоящий вулкан. Воздух вокруг тоже плотнеет и накаляется, дышать с каждым мгновением становится все сложнее и сложнее. В самом низу живота разливается голод, а в штанах от одного только взгляда на брата становится до боли тесно.

Пожалуйста, отойди, иначе я сделаю хуже нам обоим.
Пожалуйста, не отходи.

Кэйа тяжело сглатывает и, обхватив пальцами черный шейный платок с красивым красным камнем, тянет его хозяина на себя до тех пор, пока тот не встает меж раздвинутых в стороны ног. Медленно, словно это доставляет боль, он поднимает голову и смотрит на Дилюка исподлобья. Кэйа сейчас сам не свой: болезненно румяный, истомленный, взволнованный и взбудораженный. Взгляд его туманный, подернутый поволокой острого возбуждения, а лоб покрыт едва заметной испариной. Глаза маниакально горят – и одновременно остаются тусклыми, словно чужими. Кэйа, ведомый исключительно плотскими желаниями, льнет к сильной груди и вжимается носом в шею под подбородком, а потом и губами.

— Ты так пахнешь, Дилюк, я не могу, как ты пахнешь. Каждый раз с ума схожу.

Правой рукой Кэйа слепо развязывает платок, освобождая шею, и мгновенно впивается в ключицу зубами; левой рукой он забирается под сюртук и сжимает пальцы на талии. Мое, все это мое, не отдам и делиться не собираюсь; моемоемое. Кэйа зарывается горячим лицом в шею, безотчетно вылизывает ее, вбирает в рот мочку уха, боже, как хорошо, но как мало.

— Ты мне снишься, Люк, каждую ночь снишься. Я так тебя хочу, словами не передать, как я тебя хочу. Пожалуйста, не сопротивляйся, я сделаю тебе хорошо, — горячий, тягучий шепот касается влажного уха, которое Кэйа только что лизал, целовал, кусал.

Кэйа отстраняется всего на мгновение, чтобы положить ладони на сильные плечи и нажимом стянуть с них сюртук. Тот, тяжелый, падает на пол с глухим стуком; Кэйа, проводив его мутным взглядом, быстро возвращается к Дилюку и накрывает его губы страстным, жадным, долгим поцелуем. Язык тут же толкается в горячий влажный рот, ныряет под чужой язык, делает круг и углубляется; Кэйа тяжело дышит и приглушенно мычит, почти скулит, изнемогая от нетерпения. В штанах тесно, жарко, больно; Кэйа неловко сползает с табурета, напирает и трется пахом о пах, пока делает это – протяжно стонет в чужой рот.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

52

Дилюк не верит, что всё нормально.

Дилюк сомневается, хоть Кэйа и говорит, что всё в порядке. В действительности весь порядок - это расставленные позади бутылки, которым несколькими минутами ранее было уделено немало внимания, и начищенная до блеска стойка.

В тишине опустевшей таверны слишком чётко слышится участившееся дыхание. И принадлежит оно вовсе не обеспокоенному Дилюку. Кэйа ничем не выдаёт - пока - происходящих в организме изменений, но это лишь вопрос времени, думается. О разнообразии приворотных зелий, которыми любят торговать все кому не лень, узнавать доводилось часто. О вариативности их действия - ещё чаще.

Дилюк, впрочем, ни разу не слышал, что подобное баловство влекло за собой летальный исход.

Кэйа продолжает делать вид, будто ничего не происходит. Его румянец - всего лишь последствие выпитого алкоголя, его глубокое дыхание - всего лишь последствие утомительной службы. Дилюк сводит к переносице брови и твёрдо осознает: ни черта это не так.

Перестань меня обманывать, Кэйа.

Эти долбаные недомолвки мне порядком надоели.

Дилюк выходит из-за стойки с решительным намерением довести Кэйю до дома, уложить в постель и, быть может, остаться до утра, чтобы проследить за состоянием, чтобы в случае, если трудности всё же возникнут, вовремя среагировать и позвать, вероятно, Джинн, чьи познания в лекарском искусстве на порядок выше, чем его собственные.

Но трудности возникают многим раньше.

- Пойдём, я провож...

Дилюк осекается.

Кэйа ловко разворачивается на стуле, спиной наваливается на стойку и не прячет взгляда. В комбинации с расслабленным лицом, раскрасневшимся до пунцового, он - жадный и почти что безумный - выглядит едва ли не дико, заставляя забеспокоиться сильнее, чем прежде. Невесть откуда взявшиеся мурашки бегут по коже, вгрызаются в шею, и волосы на затылке дыбом встают, когда чужие пальцы ловко цепляются за платок, вынудив вздрогнуть.

Ничем хорошим это не закончится, - Дилюк уверен, но шаг послушно делает, встаёт между расставленных в стороны ног, с трудом сохраняя безопасную дистанцию.

Впервые за долгое время Кэйа оказывается так близко. Его негромкий голос, его наглые прикосновения, его обжигающее дыхание прямиком в шею бередят только-только стёршиеся воспоминания, к которым Дилюку возвращаться совсем не хочется. Но он возвращается, когда чувствует беспорядочные поцелуи. Их нужно пресечь. Их совершенно точно необходимо остановить, но оцепенение принимает чужую сторону, выдвигает свои условия, позволяя Кэйе беспрепятственно продолжать.

- Кэйа, - на вздохе, горячим воздухом ударившем по лёгким.

Дилюку противно от самого себя, когда в болезненной схватке начинается противоборство желаний и вразумительных доводов, запрещающих идти на поводу у разгорячившегося Кэйи. Деталь, которую ему не посчастливилось учесть ранее: в пустом помещении только ты примеришь на себя роль подопытного, на которого всё внимание будет обращено.

Неприятно думать, что случилось бы, окажись рядом с Кэйей та девчонка.

Неприятно знать, что этими чёртовыми пылкими поцелуями Кэйа, неспособный сохранять самообладание, одаривал бы кого-то другого.

Но и тебя, болван, он одаривать ими не должен.

Дилюк ловит отголоски клокочущей в груди злости, когда простые и понятные чувства переплетаются со звонким пониманием: ты можешь либо воспользоваться моментом, либо обрубить его на корню; ты можешь либо разыграть верную карту и выиграть, либо потерять всё окончательно и бесповоротно. Снова.

Чаша весов колеблется недолго.

Дилюк кладёт ладони на напрягшиеся плечи и отстраняет Кэйю на расстояние вытянутых рук, разрывает поцелуй и смотрит в глаз. От брата веет прохладой, хотя в таверне давно уже нестерпимо душно.

- Остановись, - просит.

Я не хочу больше совершать ошибки, расплатиться за которые потом буду не в состоянии. Я не хочу обесценивать пережитые трудности, многому меня научившие, ради одной-единственной ночи, проведённой с тобой рядом не в статусе брата или друга, а в статусе любовника.

- Кэйа, - давит на плечи сильнее, когда тот, невменяемый и словно бы озверевший, тянется обратно к губам, гонимый вполне ясным возбуждением. От него по-прежнему тянет прохладой, хотя порывистое дыхание и жадные прикосновения пылают невыносимым жаром. Он упрямо возвращается обратно, успевает пройтись короткой рябью поцелуев по шее под подбородком, пока Дилюк искренне не понимает, откуда вдруг в теле Кэйи столько нерастраченной силы. Это очаровывает и пугает в равной степени. Это обещает явственно: ещё немного, и твоя собственная выдержка по швам затрещит.

Дилюк прикидывает варианты, плотно стискивает зубы и до боли жмурится, старательно избавляя себя от никчёмного желания сдаться. Кэйа его не слушает. Отказывается слушать, но вменять ему то в вину - глупость.

Собственная реакция на происходящее до абсурда предсказуема. По венам - кровь раскалённой жижей, опаляющей изнутри каждый орган и собирающейся горячим комом внизу живота. Простейший отзыв на прикосновения, но легче от осознания не становится.

- Да прекрати ты!

Дилюк рычит, теряет последние крупицы терпения и находит единственный уместный вариант: вырубить Кэйю, почувствовав вместе с тем и стыд невообразимый, и облегчение.

- Прости, - тихим шёпотом уже после, мягко прижавшись губами к покрытому испариной виску, а следом запутавшись пальцами в волосах на затылке прижавшейся к плечу головы.

- Ты не оставил мне выбора.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

53

Кэйа сейчас действительно невменяемый.

Он не способен мыслить рационально, не способен анализировать, не способен взвешивать собственные слова и действия, не способен просчитывать шаги наперед; все, на что Кэйа сейчас способен, это идти на поводу у желаний, а они, словно намагниченные, упрямо возвращаются к брату.

Я хочу тебя, хочу, хочу. Пожалуйста, просто не сопротивляйся, остальное я сделаю сам. 

Голова абсолютная полая, но при этом невыносимо тяжелая, словно свинцом налитая. Все чувства одновременно притуплены и обострены до предела. Противоречия выступают на смуглой коже болезненной испариной, окаймляются неприятной ознобной дрожью, разбегаются сотнями холодных мурашек по горячей спине. В теле необычайная легкость, но какая-то неправильная, нелогичная – из-за нее ноги, руки и пальцы ватные, непослушные, словно принадлежат они вовсе не Кэйе, а кому-то другому. Сейчас весь Кэйа себе не принадлежит, складывается впечатление, что он безвольной тряпичной куклой болтается на толстых невидимых нитях, а где-то там, далеко и высоко, чья-то жилистая ладонь управляет им, заставляя плясать по своей прихоти.

Кэйа пустой внутри, в нем нет ни мыслей, ни чувств, ни осознания происходящего. Эту страшную, темную, звенящую пустоту чисто на инстинктивном уровне хочется заполнить. Он готов пойти на все, чтобы это сделать. Ведомый этим желанием, Кэйа не слушает брата – да и не смог бы, если бы очень сильно того захотел. Все слова влетают в одно ухо и, не задерживаясь, вылетают в другое, их смысл не отпечатывается на подкорке сознания. Кэйа думает только о том, какой красивый у Дилюка голос. И сам он красивый, особенно, когда так смотрит, так говорит, так прикасается.

Что мне сделать, чтобы ты поддался?
Что сказать?

— Я сделал ошибку, Люк, когда предложил остаться друзьями. Я все еще люблю тебя, люблю по-настоящему, люблю так сильно, что схожу с ума. И я знаю, что ты меня тоже любишь. Не заставляй меня унижаться еще больше, давай просто отбросим прошлое и насладимся друг другом.

Кэйа напирает. Подернутый поволокой бесконечного возбуждения взгляд скользит по лицу напротив и останавливается на приоткрытых губах; Дилюк еще что-то говорит, но Кэйа не слышит, он снова целует – и в поцелуе теснее жмется к груди, трется пахом о пах, крепче обнимает за плечи.

Возбуждение зашкаливает, и из-за отсутствия контроля поцелуй выходит дерганым, нервным, рваным. Их лбы – и зубы тоже – гулко стукаются, носы сталкиваются, языки путаются. Это продолжается до тех пор, пока Дилюк решительным рывком не отстраняется.

Кэйа, тяжело дыша, смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и против собственной воли начинает раздражаться. Но раздражение, ведомое недавно выпитым зельем, стремительно уходит в другое росло. Кэйа напряженно смотрит на брата исподлобья и, не сводя пристального взгляда, опускается перед ним на колени, прижимается губами к полувставшему члену сквозь брюки. Но едва он успевает прихватить его зубами, как сильный удар, пришедшийся куда-то в затылок, выключает все. Кэйа больше ничего не видит, ничего не слышит, ничего не чувствует. Он даже не может выставить руки, чтобы уберечь голову от болезненной встречи с полом.

Благо, за него это делает Дилюк.

Утро наступает посреди кромешной ночи, и причиной тому служит невыносимая жажда; Кэйа с трудом разлепляет глаза и несколько долгих мгновений тупо пялится в потолок, пытаясь сообразить, кто он, где он и с кем он. Голова страшно болит, буквально раскалывается на части, во рту сухо, как в пустыне, на глазах словно раскаленные угли лежат, а затылок сдавлен безжалостными тисками. В поисках спасительной воды проходит дюжина минут. Напившись, Кэйа просто-напросто падает ничком на кровать и забывается глубоким крепким сном до половины восьмого.

Голова болит чуть меньше, но воспоминания все еще напрочь отказываются возвращаться; Кэйа лежит на лопатках и пытается собрать события вчерашнего вечера по обрывкам, по осколкам, но предательски не может. Он смутно помнит склянку с вульгарной ярко-розовой этикеткой, до смерти перепуганную девицу, недовольных посетителей, Дилюка, поцелуи, уговоры, стоп, что? Осознание падает на голову тяжелым обухом, настолько осязаемым, что болезненным; Кэйа резко распахивает глаза и в немом ужасе смотрит за окно. Что же он, черт возьми, натворил?! Они переспали? Дилюк поддался? Кэйа добился? Что было дальше?

Ответом ему служит неясное копошение, доносящееся со спины. Кэйа, затаив дыхание, медленно поворачивает голову и смотрит на брата через плечо. Тот сидит в кресле. Значит, не переспали.

Но легче от этого не становится, лучше тоже. После всего, что Кэйа вчера натворил, самое время лезть в петлю. Или заживо сгореть со стыда. Кэйа, впрочем, быстро спохватывается и решает делать вид, что ничего не произошло именно тогда, когда Дилюк просыпается и открывает глаза, встречается осоловелым взглядом с братом. Хочется отшутиться, сказать что-то хлесткое и саркастичное, но осмысленное. Хочется показать, что все хорошо, но не настолько, чтобы говорить об этом открыто. Вот только все слова предательски застревают в пересохшей глотке, и Кэйа не может выдавить из себя ни звука.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

54

Дилюк не двигается ещё какое-то время. Просто остаётся на месте, прижимает к плечу голову бессознательного Кэйи и позволяет себе вжаться носом в слегка растрёпанную макушку, устало прикрыв глаза.

Ему паршиво, и дело здесь не только в спровоцированном близостью возбуждении. Куда сильнее - от осознания, что никаких иных приемлемых вариантов, кроме как причинить Кэйе физическую боль, не нашлось. Он мысленно считает до десяти. На пяти - вдыхает, на восьми - выдыхает протяжно и измученно. На грохочущем в сознании «я все еще люблю тебя» теряет вздох, и дыхание коварно перехватывает.

Этого следовало ожидать.

Копаться в причинно-следственных связях Дилюку совсем не хочется, искать оправдания столь пылкому признанию, отсеивать ложь и тщательно фильтровать правду - тоже. Кэйа был не в себе, у Кэйи в голове неразбериха такая невыносимая, думается, что поверить в искренность, не окутанную оттенками привычного вранья, достаточно сложно. Под воздействием неизвестной жижи, что повлекла за собой неадекватное состояние и послужила поводом всему случившемуся, Кэйа мог наговорить самой немыслимой чепухи, лишь бы желаемого по итогу добиться.

Но почему Дилюку так сильно хочется верить, что Кэйа не врал?

Почему Дилюку так отчаянно хочется знать, что слова Кэйи - чистейшая правда?

Это даёт справедливую надежду, хотя бездумно полагаться на собственные хотелки нельзя, - Дилюк это понимает, потому тщательный анализ откладывает до лучших времён.

Ошибочное суждение, ведь жадно обкусывающие сознание мысли не отпускают ни на мгновение. Они рядом, когда Дилюк взваливает Кэйю на спину, перекидывает повисшие руки через напряжённые плечи и, посильнее обхватив бедра чуть выше внутренней стороны колен, вскидывает безвольное тело повыше, чтобы было удобнее держать. Они где-то поблизости, когда Дилюк, время от времени срываясь на тихое «о, господи, какой ты тяжёлый!», бредёт самыми витиеватыми и тёмными тропинками по засыпающему Мондштадту в сторону квартиры Кэйи, надеясь не нарваться на любопытные взгляды поздних прохожих или патрулирующих улицы рыцарей. Им совсем необязательно видеть своего капитана в таком состоянии. Им уж точно не следует видеть своего капитана, мешком повисшим на спине Дилюка. Беспокоиться наверняка начнут, слухи всякие неуместные распустят, навыдумывают всякого.

За пинком закрывшейся дверью Дилюк разрешает себе расслабиться. Он с почти что родственной бережностью опускает Кэйю на кровать, избавляет от этой вычурной накидки, стаскивает жилет, с грохотом роняет на пол стянутые несколькими секундами ранее сапоги, но не решается зайти дальше. Так и накрывает тонким одеялом по грудь, а после - взгляд тоскливый и горький по безмятежному лицу, - не сдерживается и огрубевшими от бесчисленных сражений пальцами ведёт, едва касаясь, от щеки до подбородка.

Я знаю, что ты по-прежнему меня любишь. Очевидно, что я люблю тебя многим сильнее, чем способен продемонстрировать, но в переплетении ожидания и реальности всё ещё скрывается ядовитая боязнь сделать только хуже. У меня не получается закрыть глаза на прошлое, как бы ни старался, а ты никак не можешь быть уверен, что для нас существует будущее.

Дилюк ещё какое-то время разрывает себя противоречиями, хочет уйти, вернуться на винокурню и с головой окунуться в работу, но в то же время хочет остаться, чтобы проследить за состоянием, чтобы убедиться, что Кэйе ничего больше не угрожает. Кроме, разумеется, самого Дилюка.

От мыслей начинает болеть голова, от нагрузки, свалившейся на плечи - в прямом смысле - после утомительного дня в таверне, начинают болеть мышцы. Дилюк заваривает себе крепкий чай, но не осиливает и половины кружки; в кресле находит себе место, долго пытается занять более удобную позу и в конечном итоге отключается, уронив голову на ладонь правой руки, упёршейся в подлокотник.

Ему снова снятся они - юные и беспечные, не травмированные ложью и бесконтрольной яростью. Кэйа - подвижный, с неуёмной прытью и мягкими улыбками, ворует из погреба вино и почему-то один бокал, который они делят на двоих, прячась от отца в виноградниках. Дилюк - ленивый и нерасторопный, прислоняется спиной к деревянной балке и изнывает от полуденной жары. А затем вдруг просит, чтобы Кэйа никогда не оставлял его одного. Кэйа хихикает, растягивается прямо на земле и голову на сгиб правой ноги роняет, обещая всегда быть рядом и, будто факты очевидные констатируя, добавляет: ты делаешь много глупостей, когда остаёшься в одиночестве.

Просыпается Дилюк, когда слишком уж реалистичная картинка расплывается перед глазами неясными бликами, а в отдалении слышится неловкое копошение. Тяжёлые веки медленно открываются, очертания комнаты становятся чёткими постепенно, а взволнованное лицо Кэйи, снова взрослого и чем-то глубоко озабоченного - первое, что на что Дилюк обращает осмысленное внимание.

Он не шевелится, словно бы пугается страшно, что любое движение может спровоцировать конфликт. Или станет поводом для разговора, который - они оба это прекрасно понимают - должен состояться.

Дилюк не спешит с ним, вместо этого поднимается, выпрямляется и разминает затёкшие мышцы, хрустит суставами, выдохнув с облегчением.

- Как ты?

Он подходит ближе, сохраняет допустимую дистанцию, садится у изножья кровати, не отводя от Кэйи взгляда. Чужой ловит, в котором явственно читается желание потерять память, чтобы о случившемся никогда больше не вспоминать. Почему-то от этого становится смешно. Кэйа никогда не боялся в открытую говорить всё, о чём думает, не пренебрегая возможностью приукрасить, во всех подробностях делился своими подвигами, даже если те могли выставить в не лучшем свете, всегда умел ловко выкрутиться и изворотливо увильнут. А сейчас не может и слова из себя выдавить, отшутившись.

- В последний раз, когда я имел честь таскать тебя на собственной спине, ты был заметно легче.

Дилюк плох в стремлениях разрядить обстановку, но чувствует сейчас, что именно это - правильный шаг. Он знает, что им придётся поговорить, но давить на Кэйю не хочет. Он даст ему столько времени, сколько потребуется.

- Ты голодный? Я могу сходить до «охотника». Ты же всё ещё любишь тот шашлык?[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

55

— Ха-ха, ну да, я тогда был значительно меньше, — тихо, хрипло, едва слышно отсмеивается Кэйа, хотя ему вовсе не до смеха. От того, что разряжать обстановку пришлось именно Дилюку, а он в этом деле полный профан, легче не становится, лучше тоже; неловкость, выкованная нервным, напряженным молчанием, медленно растекается по комнате, липнет к стенам, вытесняет свежий воздух, дышать нечем. Кэйа понимает, что еще пара минут в такой обстановке, и он точно сойдет с ума. Ему срочно нужен тайм-аут, чтобы все обдумать, и это просто небывалое везение, что Дилюк сам предлагает сходить за завтраком. И неважно, что есть Кэйа совсем не хочет – и даже любимый шашлык, о котором вскользь упоминает брат, не пробуждает ни капли аппетита.

Тем не менее Кэйа, когда смотрит в глаза напротив, энергично кивает и улыбается:

— Две порции. Я пока сделаю нам чай.

Дилюк, когда вернется, обещанного чая не обнаружит, впрочем, как и того, кто обещал его сделать. На прикроватной тумбочке, возле вазы с лилиями, найдется записка, начерканная на скорую руку: «Прости, Люк, меня срочно вызвали на службу, рыцари ничего не могут без своего капитана. Когда вернусь, не знаю, но обязательно дам тебе знать. Будь осторожен, твой Кэйа».

Никто никуда его, конечно, не вызывал, это его личная инициатива – пойти не только на работу, но и отправиться, собрав отряд, за пределы города. Логово хиличурлов, еще одно логово хиличурлов, третье, четвертое, пятое… Кэйа не показывается в Мондштадте больше трех недель. За все это время он ни разу не подумал о том, что хочет вернуться в город, ведь в городе Дилюк, и с ним придется разговаривать, объясняться, выяснять отношения. Кэйа не хочет этого делать. Он боится.

Именно страх заставил его сбежать. Это низко, это унизительно, и Кэйа чувствует себя последним трусом, но лучше так, чем снова открываться перед братом. Каждый раз, когда Кэйа это делал, то не получал в ответ ничего, кроме мучительной, невыносимой боли и зияющей дыры в самом сердце. И он боится, боится, боится того, что все повторится: он скажет, что сделал ошибку, признается, что все еще любит – и Дилюк воспользуется этой уязвимостью, в конце концов, чем шире твои объятья, тем проще тебя распять.

В первое время после побега Кэйа порывался вернуться обратно как можно скорее, чтобы встретиться с братом с глазу на глаз и поговорить с ним по душам. Он планировал в очередной раз солгать, списав все на действие приворотного зелья, и предложить остаться, как прежде, друзьями. Но каждый раз какая-то невидимая, но мощная сила связывала его по рукам и по ногам, сковывала тяжелыми кандалами, вынуждая обождать еще немного, выгадать наиболее подходящий момент для этого определенно болезненного разговора. И Кэйа ждал – и в итоге дождался до того, что возвращаться с «это все было зелье» стало просто нелепо.

Если это было всего лишь зелье, то почему ты пропал на целых три недели, Кэйа? – убийственно спокойный голос Дилюка звучит на подсознании каждый раз, когда Кэйа обрисовывает сценарий собственного возращения. Действительно, почему? – у Кэйи нет вразумительного ответа на данный вопрос. И Дилюк, и Кэйа, и каждая собака в этом городе прекрасно знают о том, что захоти Кэйа вернуться, и вернулся бы в любое мгновение. Он ведь капитан, у капитана в загашнике имеются некоторые привилегии, в том числе внеплановые выходные. Значит, просто не захотел.

Как же все сложно, сложно, сложно, и с каждым днем проще не становится. От мысли, что рано или поздно с братом придется встретиться, боязно сосет под ложечкой. Впервые за долгое время у Кэйи нет подходящих слов. У него вообще слов нет.

И все-таки перед смертью не надышишься. Кэйе приходится вернуться в город, когда полученная в бою рана оказывается серьезнее, чем он полагал. Джинн смотрит беспокойно, но с каким-то подозрительным осознанием, она словно понимает, что заставило Кэйю так внезапно пропасть из города. Она ничего не говорит, только накладывает чистые бинты на раненный бок и дает наставления: никакой работы, Кэйа, больше отдыха, больше покоя и обязательно меняй бинты каждый вечер.

Все равно, что на плаху, думает Кэйа и кривит рот в невеселой усмешке, когда переступает порог собственной квартиры. Он воровато озирается по сторонам и, убедившись, что один, плетется в спальню. Лилии в вазе давно завяли, но сейчас вовсе не хочется этим озабочиваться; Кэйа падает на кровать, смотрит в потолок и ждет. Дилюк, впрочем, не приходит, и Кэйа даже не знает, что чувствует по этому поводу. С одной стороны, ему хочется уже встретиться с братом и сбросить этот невидимый, но тяжелый груз с плеч; с другой стороны, встречи он все еще опасается. Кэйа до сих пор не придумал, что говорить.

Незапертая дверь отворяется на четвертый день, когда по пояс обнаженный Кэйа сидит в спальне в окружении бесчисленных бинтов и неуклюже возится с почти затянувшейся раной на правом боку.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

56

Бесполезная привычка - думать, что всё может наладиться. Всё хорошо - это о чём-то заоблачном, фантастическом, как о тех сказках и легендах, которыми усыпано множество страниц в бесчисленной отцовской библиотеке. Всё хорошо - это о ком-то другом, о выдуманных людях и счастливых финалах, о вскользь услышанных историях в суете шумной таверны.

Всё хорошо - это вовсе не про двух людей, что увязли в проблемах по горло.

Дилюк трёт пальцами переносицу и на оставленную в пустой квартире записку даже не смотрит. Нет нужды. Он прекрасно знает, о чём расскажет неровных почерк, какую очередную ложь он спрячет в угольных чернилах, какие эмоции заставит пропустить через себя против воли.

Кэйа ушёл, сбежал от разговоров, от оправданий и попыток всё обсудить. Умчался творить беспорядки в лагерях хиличурлов, выплёскивать буйство чувств через меткие удары, скрываться от очевидного за плотными пластами сотворённого льда, уничтожать опасность для города, но подвергать опасности самого себя.

Дилюк поддевает большим и указательным тонкий клочок бумаги, чувствует бессильную ярость, бессильную тоску. Бессилие. Всё, что существует в нём сейчас - слабость, заставляющая опускать руки, пускающая на самотёк любые попытки исправить ситуацию хоть немного. Он не сможет, потому что Кэйа успел покинуть город, успел растянуть между ними невидимую пропасть, успел добраться до точки невозврата.

Купленный завтрак Дилюк без сожаления выбрасывает в первое же попавшееся на глаза мусорное ведро. На оживлённой улице порывается свернуть в сторону штаба, с грохотом распахнув двери и потребовав информацию о местонахождении прыткого капитана. На вымощенных камнем ступенях, едва успев подняться всего на треть, останавливается и выдыхает. Глупость. Ни к чему гнаться за тем, кто так отчаянно пытается сбежать, скрыться, спрятаться, обернув намерения в очередные слои вранья.

Дилюк может вспомнить с полсотни - если не многим больше - обстоятельств, в которых Кэйа не считал нужным быть честным. И тем существеннее кажется сейчас необходимость оставить всё как есть, ведь даже отыскав, даже вытянув из пыла драки, даже встряхнув посильнее, чтобы достучаться и показать, что ему не всё равно, Кэйа не скажет ничего такого, что можно принять за искренность. Скорее, отшутится привычно, спишет всё на неотложные дела, отмахнётся и сорвётся с места ещё дальше, бросаясь в самую гущу событий, откуда в любой момент может не вернуться.

Очевидно, что таким образом Кэйа пытается защититься от предательства и боли. Наученный скверным опытом, которым Дилюк щедро награждал от случая к случаю, он делает всё, быть может, правильно, но...

Дилюк не знает, что скрывается за этим «но», а выяснять пока не торопится.

Он возвращается обратно на винокурню, возвращается к своему обыденному распорядку дня, ничем не выдаёт тревожного ожидания, но в тайне каждый чёртов вечер ждёт, что от Кэйи появятся хоть какие-нибудь новости.

Не появляются.

Ни через сутки. Ни через двое. Ни через неделю.

Первое время Дилюк плохо спит - нервно, урывками какими-то, беспокойно совершенно. А после и вовсе перестаёт, довольствуясь парой-тройкой часов дремоты в жёстком кресле за рабочим столом. Омерзительную, но до тошноты банальную бессонницу он объясняет отсутствием каких бы то ни было новостей от капитана Ордо Фавониус, решившего, видимо, таким абсурдным образом свести Дилюка в могилу. И у него это с успехом вышло бы, если бы в один из дней Аделинда, уставшая смотреть на стенания и забеспокоившаяся о повторении недавнего инцидента с опьянением, не выпроводила хозяина за двери винокурни, строго-настрого запретив возвращаться до тех пор, пока Дилюк не наведается к Джинн. Или к Барбаре, не суть.

«Хотя бы просто поговори», - мягко просит она напоследок.

«Тебе нужно с кем-то поговорить», - добавляет, поглядев ласково и сострадательно.

Проблема заключается лишь в том, что Дилюк разговаривать ни с кем не хочет. Исповедь - не то, на что ему хватит смелости. Просить совета - не то, на что ему хватит гордости. Где-то глубоко внутри корчиться от тоски и одиночества - именно то, на что Дилюку хватает и того, и другого.

Он остаётся в таверне, занимает одну из комнат на втором этаже, работает сверхурочно, а по ночам выбирается за пределы города и обрушивает весь свой нерастраченный гнев на появляющихся то здесь, то там монстров.

И он, вопреки ожиданиям, не чувствует облегчения, когда в один из дней слышит новость о возвращении Кэйи. Тягучее, тяжёлое чувство ожидания пускает цепкие корни до самого нутра, ноги отказываются нести его в сторону квартиры, где Кэйа скрывается, не показываясь ни на улицах города, ни в таверне.

Дилюк много, долго и тщательно конструирует в голове разговор, подбирает слова и предугадывает ответы на заданные вопросы, но ничего вразумительного так и не придумывает. О чём говорить? Что спрашивать? Нужно ли вообще пытаться что-то выяснить, если сам Кэйа ничего говорить, спрашивать и выяснять не хочет? Застрявшее в подкорке чувство неопределённости режет тупым ножом, и утомлённый Дилюк в очередной раз решает пустить всё на самотёк.

Он ведь обещал себе, что даст Кэйе столько времени, сколько потребуется.

Но не задумывался, что таким образом измучает самого себя.

Решимость отыскивается не сразу. Дилюк отбрасывает сомнения и бредёт по улице в сторону квартиры, перед дверью останавливается и шумно тянет носом воздух, прежде чем войти. Он не стучит, не ждёт, когда дверь перед ним откроется. Он открывает её сам.

Кэйа выглядит сносно, если не считать раны, полученной, хочется верить, случайно.

Ты же не настолько безрассуден, чтобы нарочно бросаться на стрелы хиличурлов, верно?

Но вслух Дилюк говорит совсем другое:

- Ты столько раз получал раны, а нормально обрабатывать их так и не научился?

Он подходит ближе, опускается перед Кэйей на корточки и забирает из рук бутылёк с мазью, чей резкий запах ударяет в нос, заставляет поморщиться. Шрам останется, - думает, глядя исключительно на рану, хотя очень хочется поднять взгляд, посмотреть на Кэйю.

- Это стоило того? - пока указательный и средний мягко скользят вокруг рваных краёв медленно стягивающейся кожи, ловя мелкую вибрацию вздрогнувшего тела и тихое, но участившееся дыхание.

Дилюк спрашивает вовсе не о драках с хиличурлами или ещё с кем.

Дилюк спрашивает о том, была ли затея сбежать верной и выгодной. Помогла ли она Кэйе, ведь ему самому - нет.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

57

Взгляд, до этого прикованный к разбросанным по смятой постели бинтам, взметывается навстречу незваному гостю, застывшему в дверях; Кэйа смотрит на Дилюка прямо и спокойно, ровно и равно, и, что самое удивительное, именно так себя и чувствует. В каждом из возможных сценариев их встречи, которые Кэйа прокручивал в собственной несчастной голове больше трех недель подряд, он обязательно был нервным, дерганным и до раздражения жалким. Но здесь и сейчас, в этой комнате с разбросанными по смятой постели бинтами, он ничего такого не чувствует. Почему – сам не знает, но это вселяет надежду на благополучный исход. Он сможет поговорить нормально. Он сможет объяснить собственное поведение. У него все получится.

— Вообще-то, правше неудобно обрабатывать рану на правом боку, — беззлобно хмыкает он.

Кэйа мягко, едва заметно улыбается, когда Дилюк садится перед ним на корточки и принимается возиться с ссадиной. Запах мази, вырвавшись на волю, безжалостно бьет по глазам, так резко и едко, что те слезятся; Кэйа морщится и отводит голову в сторону. Потом, пообвыкнув, он для удобства откидывается назад, упершись вытянутыми руками в постель позади себя.

Ладони у Дилюка теплые, пальцы тоже; Кэйа даже не вздрагивает от прикосновения, но против собственной воли напрягается, когда сонмы мурашек зарождаются в самом низу живота и стремительно разбегаются по телу, вздымают волосы на руках, как от холода, и на затылке тоже. Они выдают Кэйю с потрохами.

Я соскучился по тебе больше, чем сам на то рассчитывал, Люк, и мое тело прямое тому доказательство.
И я тебя вовсе не боюсь.

И даже вопрос, которого Кэйа так опасался, не виснет над головой острием безжалостной гильотины; для Кэйи это все равно, что легкая, беззаботная беседа о погоде за чашкой чая. Ответы находятся сами собой – без труда, без запинки, без заковырки; Кэйа медленно выпрямляется и кладет ладонь на теплую щеку брата, ласково ведет большим пальцем от скулы до шеи, смотрит прямо в глаза.

— Сейчас я абсолютно точно могу сказать, что это того не стоило, Люк.

На периферии сознания мечется отчаянное «что ты творишь, болван?», но Кэйа напрочь игнорирует голос… разума? Или это инстинкт самосохранения бесится? – неважно. Все, что на данный момент важно, это Дилюк, его беспокойные алые глаза, растрепавшиеся после неласкового северного ветра волосы и осторожные, настороженные прикосновения. Только сейчас, ощутив все это сполна, Кэйа понимает, как сильно по скучал по брату. Все это время огромная дыра в его груди ныла, болела, кричала, стонала, билась в мучительной агонии, а сейчас заполнилась, угомонилась. Чувство, что все, наконец, встало на свои места, дарит необычайное успокоение. Кэйа спокоен. Кэйа снова дома. Надолго ли?

— Прости, что сбежал тогда. Я, если честно, просто струсил. Дело в том, что, когда меня напоили зельем, я сказал правду: я до сих пор люблю тебя, Люк, и я считаю, что сделал ошибку, когда предложил остаться друзьями. Но признаться в этом я не мог, потому что боялся открыться. Не вини меня за это, я научен горьким опытом, ведь каждое мое признание тебе заканчивалось настоящей трагедией. И в этот раз я посчитал, что лучше оставить все, как есть, чем что-то менять, тем самым бередя еще не зажившие раны.

Кэйа все еще смотрит точно в глаза напротив. На его лице нет привычной лукавой улыбки, на его лице вообще ничего нет, кроме бесконечного, как небо над головой, смирения. Ему действительно удивительно спокойно. Хочется надеяться, что это не очередное затишье перед бурей, которую Кэйа рискует вызвать своими следующими словами. Но он решил, что если и быть честным, то до конца.

— Моя проблема в том, Люк, что я не хочу тебя любить, но люблю. С тобой мне бывает больно, тяжело, страшно, одним словом, плохо, но без тебя мне еще хуже.     

Кэйа медленно облизывает пересохшие губы и громко вздыхает, так, словно огромный груз с собственных плеч сбросил. Он прикрывает глаза, чтобы в следующее мгновение их открыть, и мягко улыбается, подается вперед и забирает мягкую прядь алых, словно огонь, волос за ухо. Несмотря на все, что Кэйа чувствует, несмотря на противоречия и сомнения, несмотря на очередной тупик, в который он сам себя загнал, к Дилюку хочется прикасаться. Не делать этого выше его сил.

— Так вот скажи, Люк, что мне делать? Подскажи, потому что сам я не знаю.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

58

Кэйа не говорит ничего нового.

Кэйа - спокойствие и безмятежность в самом чистом виде. Сам Дилюк похвастаться тем же не может. Он обеспокоен по-прежнему, взвинчен и напряжён, в его голове не остаётся ни одной чёткой мысли, а убеждение, что лучшая защита - это нападение, больше не кажется разумным.

Дилюк должен был начать первым, обязан был, но слова поперёк глотки застряли ещё на подступах к квартире. Теперь он не находит вразумительной причины, чтобы хоть как-то упрекнуть в трусости, пожаловаться на тяжесть последних недель, рассказать о том, насколько ему было плохо, как не получалось отыскать себе ни места, ни спокойствия. Теперь он находит лишь осознанное и честное: Кэйе было не лучше - и речь идёт вовсе не о последних днях.

Накладывать на себя образ единственного виноватого во всей этой ситуации человека - неприятно, но Дилюк никогда не пасовал перед трудностями, даже если те обещали задержаться на всегда расправленных плечах тяжёлым грузом ответственности и шквальным порывом разрозненных эмоций.

Сейчас Дилюк покорно принимает поражение и медленно прикрывает глаза, пообвыкнуться пытается с честным признанием, которого так долго добивался. Настроение Кэйи помогает, его мягкие прикосновения убаюкивают сомнения и прогоняют тревоги, рождая мутный проблеск надежды. Дилюку следует правильно воспользоваться моментом, верно подобрать слова и грамотно выстроить шаткий мост, который впоследствии обязательно приведёт к благополучному результату, а не рухнет под увесистым грузом несбывшихся мечт.

- Кай, - на выдохе, подставившись под прохладную ладонь, опустив собственную - горячую - поверх и совсем немного сжав пальцами.

- Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было другой. Ты знаешь меня лучше, чем я сам, и наверняка понимаешь, что врать тебе у меня никогда бы не получилось. Я был искренним каждый день, проведённый с тобой, даже если эта искренность влекла за собой только боль. И даже сейчас я не могу обернуть слои слова во множество слоёв лжи, чтобы облегчить твою ношу.

Наверное, именно этим следовало руководствоваться с самого начала: увиливать, недоговаривать, выдавать желаемое за действительное и быть гибким, чтобы львиной доли проблем никогда не случалось. Но Дилюк - прямой и честный - всегда говорил только правду, самозабвенно поддавался эмоциям и никогда не задумывался о последствиях в долгосрочной перспективе.

- Я не могу обещать тебе, что всё будет хорошо. Я не могу давать тебе клятв, которые не получится сдержать. Я не знаю, что случится завтра или через месяц, я не уверен, что никогда больше не причиню тебе вреда, если ты согласишься быть со мной. Мы давно перешли черту и не сможем вернуть то, что было между нами раньше, закрыв глаза на всё произошедшее. Ты ведь понимаешь это?

Дилюк разжимает пальцы и поднимает взгляд. После, устав долго сидеть на корточках, поднимается сам, чтобы оказаться ещё ближе, положить ладони на чужую шею и с забытой - такой же искренней, как и весь он сейчас - бережностью провести большими пальцами по щекам.

- Я люблю тебя, Кай. Люблю сильнее, чем ты можешь себе это представить. И я больше не хочу прогонять тебя, не хочу вспоминать о прошлом и думать о будущем. Просто дай мне ещё один шанс.

Взгляд медленно скользит по полуопущенным ресницам, задерживается на приоткрытых губах, и Дилюк шумно сглатывает. Ещё мгновение, и он наклоняется, прижавшись лбом ко лбу, почувствовав на бледных щеках дыхание, пустившее по коже разряд неконтролируемых мурашек.

- Готов ли ты разыграть последнюю карту, зная о том, что я могу не оправдать твоих ожиданий?[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1

59

Дилюк, до этого напряженный и настороженный, расслабляется тоже, Кэйа собственной кожей чувствует, как меняется его настроение; это хорошо. Спокойствие – залог плодотворного, продуктивного разговора, на эмоциях они ничего не решат, не выяснят, только, как показала многолетняя практика, сделают друг другу намного хуже. Кэйа, когда говорит, продолжает оглаживать большим пальцем теплую щеку, словно дикого зверя успокаивает. Чуть погодя он уходит ниже, подхватывает пальцами алые пряди, выпавшие из хвоста, и мягко перебирает их.

Их взгляды, наконец, пересекаются и встречаются, задерживаются. Кэйа смотрит ровно и равно, Дилюк тоже. Впервые за долгое время они не только спокойны, но и предельно честны с друг другом. Кэйа до сих пор не до конца понимает, как им удалось прийти к этому, но здесь и сейчас, в этой комнате с разбросанными по смятой постели бинтами, разбираться с причинами нет никакого желания.

Главное, что пришли. Остальное неважно. Остальное подождет.

Кэйа, когда слушает Дилюка, охотно подается навстречу его ласковым прикосновения. Он слишком сильно соскучился по брату, чтобы не делать этого. И он с готовностью поднимает голову, подставляя обнаженную шею, когда Дилюк поднимается с корточек, выпрямляется и кладет на нее ладони. По смуглой коже мгновенно, как по солдатской команде, разбегаются десятки, сотни, тысячи мурашек, таких же честных и искренних, как сам Кэйа.

Брат подается еще ближе, медленно нагибается ниже и жмется лбом ко лбу; у Кэйи от этого родного прикосновения перехватывает дыхание. Невыносимо сильно хочется отбросить все разговоры и подорваться вверх, обнять за шею и прижаться губами к губам; приходится прикладывать немало усилий, чтобы сдержаться. Сперва они должны поговорить и решить, стоит ли игра свеч.

В конце концов, то, что Кэйа признался, не означает, что Дилюк признается тоже.
Но он признается.

Нет, Кэйа знал, что Дилюк его любит, но одно дело знать и совсем другое – собственными ушами слышать. На его лице расцветая дурацкая улыбка, Кэйа как будто сам весь расцветает и даже жмурится, как сытый довольный кот, впрочем, быстро опоминается и серьезнеет. А когда слышит последние слова Дилюка, то мгновенно мрачнеет. А вот это явно было лишним, Люк.

Кэйа неодобрительно хмурит брови и поджимает губы, глядя на брата с неподдельной строгостью.

— Ты не это должен был сказать, Люк.

Кэйа протяжно вздыхает и, упершись ладонью в чужую грудь, решительно давит, заставляет ее хозяина отстраниться. Хочется надеться, что долгожданная близость затуманила не только сердце, но и голову – и поэтому Дилюк снова так малодушно перекладывает всю ответственность за собственные поступки на Кэйю. Или, что тоже вероятно, брат просто этого не понимает. Дилюк никогда не умел смотреть вглубь, он всегда ограничивался лишь тем, что плавает на поверхности.

— Ты должен был сказать, что постараешься оправдать мои ожидания, что приложишь для этого все силы. Я не жду, что ты изменишься кардинально, в конце концов, глупо надеяться, что кошка вдруг залает, а собака замяукает. И я не жду, что ты изменишься в одночасье. Но я жду, что ты попытаешься измениться. Для меня. Для нас. Любые отношения – это работа. И ты обязан будешь работать, Люк.

Сердце предательски замирает, а потом и вовсе останавливается от осознания, что Дилюку такие условия просто-напросто не понравятся. В любой момент он может развернуться и уйти, громко хлопнув дверью, а Кэйа этого страшно не хочет, Кэйа этого боится, но… лучше так, чем и дальше тешить себя беспочвенными надеждами. Пришла пора что-то делать с этой болезненной связью, и варианта два: закрепить или разорвать. Кэйа надеется на первый вариант, но морально готовится ко второму.

— Скажи, что постараешься, и я дам тебе еще один шанс.

Да кого он обманывает, Кэйа даст Дилюку еще сотню шансов, если тот попросит. Но легче от этого не становится, лучше тоже, ведь с каждой новой попыткой он будет чувствовать себя все ничтожнее и ничтожнее.

И только от тебя зависит, Люк, как скоро моя и без того поломанная гордость доломается окончательно.

[NIC]Kaeya Alberich[/NIC] [STA]на самом деле я на пределе[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4QWlNxX.jpg[/AVA] [LZ1]КЭЙА АЛЬБЕРИХ, 24y.o.
profession: капитан кавалерии без кавалерии[/LZ1]

+1

60

Дилюк знает, что говорит вовсе не то, что Кэйа желает услышать. Он говорит, вероятно, не слишком обнадёживающие вещи, но это не отменяет того факта, что говорит он честно. Предостерегает, раскрывая сразу все карты, пусть те и не походят на расклад, обещающий благополучие и счастливое совместное будущее.

Дилюк видит, как в уголках чужих губ, сейчас опущенных, но минутой ранее растянутых мягкой улыбкой, теперь скрывается горечь, от которой становится тошно. Ему не нравится видеть Кэйю таким: обречённым на бесконечные муки, страдающим очень и очень долгое время от неразделённое любви, изнывающим от бессилия и с хладнокровным смирением принимающим любые превратности судьбы, тесно связанной с поступками близкого человека. Ему больше не хочется наблюдать за этими бесчисленными попытками скрыть правду за наслаивающимися друг на друга масками, которых у Кэйи за годы скопилось великое множество. И за которыми тревог скопилось не меньше.

Кэйа умеет ловко расписывать фразы оттенками вранья, умеет обезоруживающе улыбаться и льстить, умеет казаться беспечным и гордым, но всё это - Дилюк успел осознать, - в действительности является лишь тщательно сконструированной комедией.

Искренним Кэйа оставался, очевидно, лишь наедине с самим собой.

А сегодня Кэйа остаётся искренним ещё и с Дилюком.

И Дилюк платит ему той же монетой.

Он покорно отстраняется, его руки безвольно виснут вдоль тела, брови сходятся на переносице в тревожном изломе, а сердце барабанит по грудной клетке оглушительно, когда слова - чёткость и правдивость - соскальзывают с губ Кэйи в такт участившемуся дыханию. Его бархатистый голос, вопреки фразам, усмиряет пыл и сводит до ничтожного любые возможные протесты. Дилюк хотел бы повторить, что не может дать обещаний, которые по итогу способны посеять ещё больший раздор в их отношения, но Кэйа выглядит таким сосредоточенным и безмолвно молящим, что вариантов, кроме как поддаться - и сдаться окончательно - у Дилюка попросту не остаётся.

Не думать о будущем, - напоминает самому себе, и лицо его в ту же секунду разглаживается, а губы трогает короткая улыбка, задержавшаяся едва ли дольше мгновения.

- Разумеется, я постараюсь.

Дилюк вновь подаётся вперёд, не выдерживая прежнего расстояния, возвращает ладони на смуглую шею и большими пальцами упирается в линию нижней челюсти, давит совсем немного, чтобы Кэйа приподнял голову, чтобы удобнее было прижаться грудью к его груди, чтобы проще было через секунду накрыть губами чужие губы в сухом поцелуе.

- Я, - целует. - обязательно, - целует. - постараюсь, - целует. - ради тебя.

Колено упирается в кровать между расставленных в стороны ног. Дилюк совсем немного наваливается, помня о не до конца зажившей ране, и не позволяет себе вольностей. Впрочем, поцелуи беспорядочные вряд ли способны пошатнуть крепкое здоровье, и Дилюк делает очередной шаг: ладонь путается в волосах на затылке, бережёт от некомфортного падения, когда грудь теснее прижимается к груди и давит, вынуждая откинуться назад. Свободная ладонь упирается в смятую постель, находя опору, чтобы не навалиться на Кэйю всем телом. Дилюк расслабляется и сгибает руку, пропустив её под головой брата, когда тот неловко ёрзает, укладываясь поудобнее. Сам он опускается по левую сторону и совсем немного отстраняется, чтобы смахнуть со лба чёлку, вернуть несколько непослушных прядей во всклокоченную копну отдающих лазурью волос, перехватить взгляд и мягко улыбнуться.

- Я скучал, - совсем тихо, едва пошевелив припухшими от поцелуев губами.

И был таким идиотом, - добавляет мысленно, бессознательно любуясь Кэйей - таким до невозможного красивым, невероятно загадочным и, теперь уже окончательно понимая и принимая, безоговорочно своим.[NIC]Diluc Ragnvindr[/NIC][STA]огонь найдя в других[/STA][AVA]https://i.imgur.com/an1ybBx.jpg[/AVA][LZ1]ДИЛЮК РАГНВИНДР, 22y.o.
profession: владелец винокурни.[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » едет башней мой вавилон


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно