полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » будешь лететь и считать этажи;


будешь лететь и считать этажи;

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/FdoU531.png https://i.imgur.com/Ont4QYi.png
aomine daiki & kise ryota

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+3

2

В аудитории светло, просторно и пахнет недорогим кофе, который на первом этаже варит миловидная девчонка лет шестнадцати – она подрабатывает здесь перед школой; Аомине преспокойно лежит на задней парте и безмятежно дремлет в окружении двух картонных стаканчиков. Лекция еще не началась, сонные и ничего непонимающие студенты только начинают стягиваться в кабинет, как зомби на запах крови, и осоловело рассаживаться по местам. Сегодня не первый день занятий, и эффект «вау» от нового этапа в жизни сменился бессонницей, похмельем и бесконечной апатией. Те же самые эмоции читаются на упитанной физиономии профессора, который клюет носом за преподавательским столом.

Аомине хотел прогулять лекцию, он не из этих, не из жаворонков. К совам он тоже, впрочем, не относится. Аомине, будь его воля, проспал бы всю жизнь – и после смерти он спал бы тоже. Но есть дела, требующие его обязательного вмешательства; одно из этих дел эффектно появляется в аудитории в окружении стайки щебечущих девиц. Аомине не видит Кисе, но точно знает: это он.

Это просто везение, что Кисе занимает место точно перед ним; Аомине думает, что теперь его очередь эффектно появляться.

Еще несколько минут Аомине ничего не предпринимает: продолжает невозмутимо лежать на парте, вытянув руки вперед, и мазать сонным взглядом по грязному стеклу. За ним скалится небо, оно темное, почти черное, его время от времени разрезают белесые зигзаги молний. Поднимается ветер, он угрожающе шелестит листьями на густых темно-зеленых деревьях и ломает мелкие ветви. Пыль стоит плотным, тяжелым столбом. С минуту на минуту на землю обрушится настоящая буря, и Аомине кажется, что такая погода очень подходит его долгожданной – в кавычках, само собой, – встрече с заклятым другом.

Голос у профессора тихий и монотонный, такой же скучный и серый, как и его пиджак. На всех он действует, как колыбельная, и только Аомине заметно приободряется, когда понимает, что это его шанс. Аудитория, придавленная надвигающейся бурей и нудным голосом преподавателя, засыпает на глазах; выгадав наиболее удачный момент, Аомине ловко поднимается со своего места и плюхается в аккурат рядом с Кисе.

Это забавляет и раздражает одновременно – учиться чуть больше недели на одном факультете, но так и не пересечься.

Кисе выглядит пораженным, и для Дайки это лучшая награда за старания. Гонимый обидой, злостью и, чего душой кривить, ненасытной местью, он приложил немало усилий, чтобы поступить в тот же универ, что и Кисе, и на тот же факультет. Не по плану пошел только пункт с группой: Аомине хотел задушить Кисе по всем фронтам, но его определи в параллель.

Но это мелочи.

Аомине улыбается – сыто, довольно – и смотрит точно в глаза напротив, и безмолвно веселится, и с показательной услужливостью ставит перед Кисе стаканчик с кофе, который варит на первом этаже миловидная девчонка лет шестнадцати. Аомине сейчас все равно что кот, отхвативший особенно большой кусок мяса и намеревающийся вонзить в него свои острые клыки.

Говорят, что месть – это блюдо, которое подают холодным,
Аомине думает, что месть – это блюдо, которое подают с кофе.

— Ну и погодка, да? — Аомине с видом своим самым беззаботным кивает за окно, — и лекция скучная, щас усну. Че ты на меня смотришь так, будто привидение увидел? Расслабься, — он хлопает Кисе ладонью меж лопаток намного сильнее, чем того требует ситуация, — я все забыл.

Аомине смотрит на Кисе с наигранной жалостью, потом смеется – тихо, хрипло, едва слышно.

— Шу-чу. Я ничего не забыл.

[NIC]Aomine Daiki[/NIC] [STA]не нравится — не ешь, но и не лезь в мою тарелку[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4khYotM.jpg[/AVA] [LZ1]АОМИНЕ ДАЙКИ, 19y.o.
profession: студент, тяжелый форвард университетской сборной[/LZ1]

+2

3

Кисе, как обычно, везёт.

Он сдаёт национальный и вступительный тесты без труда, натаскиваясь на нужные для экзаменов дисциплины и набирая оптимальный балл для поступления в один из частных университетов Токио; выбор буквально вслепую – с таким послужным списком его ждут везде, и он не особо утруждает себя поисками места, где единственный критерий, по-настоящему важный для Рёты, – наличие сильной сборной по баскетболу; после Кайдзё он по-прежнему намерен играть, а там и вовсе уехать в Штаты, лелея амбиции о драфте в Лигу. Впрочем, для этого Кисе нужно чуть серьёзнее относиться к жизни, а пока он беспечно гуляет между и вместо пар на съёмках от скуки и забавы ради.

Ему нечем заняться – тренировки ещё не начались; он с порога получает место в основе, для формальности резвясь с капитаном один на один не дольше пяти минут, ненужным, но красивым образом подчёркивая разницу – не его весовая категориях, но ему и не нужно ничего доказывать, всё спускается на лёгких тормозах болтовни и шуток. В дальне йшем он, как и все остальные, не переступает порог зала в ожидании тренера, уехавшего на пару недель по неотложным делам в Канагаву. На новость об отложенных сборах Кисе лишь пожимает плечами и забрасывает за плечо пиджак, удерживая тот на одном пальце, если и расстраиваясь, то самую малость.

Не везёт Кисе только в одном – в Аомине Дайки.

Он видит его не сразу, а всё время с начала учебного года не замечает вообще, игнорируя очевидные, а порой бьющие наотмашь (как пустяковые подколы однокурсников сразу о двух чудесах в команде) знамения, или не придавая значения, или беззаботно отвлекаясь на другие темы, не придавая значения главному – дурному предчувствию. Рёта всерьёз думает, что после старшей школы едва ли повстречает кого-то из Тейко снова – шансы слишком мизерные, а подобных совпадений просто не бывает. К окончанию учёбы он разве что изредка общается с Момои и поддерживает одностороннюю связь с Куроко – Тецуя не спешит отвечать на десятки валящихся друг за другом сообщений и всегда ограничивается ёмким и ни к чему не обязывающим его ответом.

Последний кивок удачи – Кисе заходит под крышу здания незадолго до начала готового обрушиться на город стеной ливня. Опаздывает на лекцию или нет – его мало заботит; на часах время другого потопа – наводнение полузнакомых и неизвестных лиц уймы девушек, не оставляющих его ни на минуту в покое, пока он околачивается между занятиями то тут, то там; уже и неважно, где сегодня его достанут, да и он, собственно, привык и не сопротивляется, позволяет волнам пустых разговоров увлечь себя вплоть до нужной аудитории, будучи выше их на голову не только на поверку фактов.

Лишь под пристальным взглядом профессора Кисе удаётся избавиться от навязчивого сопровождения и усаживается на излюбленное место, закидывая обе руки себе за спину, потягиваясь, в преддверии очередного, ничем непримечательного дня.

– появление Дайки рядом застаёт Рёту врасплох: он рвано дёргается и теряет равновесие – то, которое душевное и незыблемое в рутине будней; и сказать ничего не может, смаргивая наваждение – он просто перегрелся, или замёрз, или подойдёт любое другое объяснение для галлюцинаций, принявших вид Аомине, с которым они не виделись… год? полтора? больше? Обстоятельства последних встреч спорные, и Кисе предпочитает не копать глубоко ни в памяти, ни в причинах забытого – по крайней мере им – конфликта, ведь толком и не помнит из-за чего (кого) сцепились. Кажется, её звали Сэцуко, и где она сейчас – Кисе не имеет и малейшего понятия, вполне себе легковесно полагая, что ситуация давно отпущена и вычеркнута из жизни обоих.

Он что-то хочет сказать, но Дайки говорит за него, и Кисе бросает взгляд за окно не в силах не согласиться. Погода и впрямь дерьмо.

Сейчас лива… – удар приходится на выдох, и у Кисе спирает дыхание. Вместе с тем Рёта убеждается наяву, что это не сон от скучной – и в этом Аомине тоже точен – лекции. Признавать одну за другой правоту Дайки колко и скрипуче, словно так он Кисе расписывается подо всем, что тот скажет дальше.

Я не понимаю, о чём ты, – он цедит сквозь зубы, но на языке вертится отнюдь не предлог замолчать поддетую Аомине тему. Прежде всего Рёте чешется и зудит узнать, что он тут делает, но не хочет привлекать внимание окружающих. Уловка или нет, в любом случае Дайки здесь не задержится. Он думает, что это всё – большой и унылый розыгрыш. Шутка, выдуманная Сацуки – вряд ли Аомине сам додумается проникнуть в кампус просто так поздороваться.

«Не смешно, Момои» – набирает одной рукой, не глядя в экран, и отправляет с нажимом, но бумажный стаканчик с кофе придвигает к себе, не сводя с глаз с Дайки. Что ещё выкинешь?

Кисе качает стакан из стороны в сторону, не боясь разлить жидкость по столу. За полторы недели пребывания здесь его уже тошнит от кофе и от попыток первокурсниц с ним заговорить под заурядным предлогом, и Рёта бесится ещё больше. Он пробует и демонстративно морщится. Во-первых, кофе остывший и холодный; во-вторых, стремится показать, что ничуть не удивлён – очень наивно и по-детски нелепо – присутствию Аомине в его университете.

Сделаю вид, что тебя нет, – Кисе с напускным равнодушием хмыкает, откидываясь на спинку стула – получается так себе; по нему видно и без фокусов физиогномики, что он сбит с толку и нервничает. Преследуя последнюю надежду спасти положение, Рёта, отворачиваясь, жмурится, только он видит ухмылку Дайки даже с закрытыми глазами.

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+2

4

Растерянность Кисе настолько сильная, что осязаемая – протяни ладонь и коснешься пальцами, – и для Аомине это все равно, что решающий гол в матче за чемпионство: приятно так, что дыхание перехватывает. Он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться во все горло – над собой, над Кисе и над ситуацией в целом, но особенно – над Кисе. В своих попытках закрыться, обелиться и притвориться, что ничего не происходит, Кисе жалок, хотя, стоит отдать ему должное, держится он мужественно. Вот только Аомине его знает, как свои пять пальцев; он знает, что за внешним спокойствием зарождается самая настоящая буря чувств и эмоций, как та, что ломает тонкие ветви темно-зеленых ясеней за окном.

Аомине с нескрываемым интересом наблюдает за Кисе: как он, не глядя, ковыряется в телефоне под изрисованной шпаргалками партой, как подносит картонный стаканчик с остывшим кофе к губам, как делает короткий глоток – и как кадык его нервно дергается; как он с явным неудовольствием морщится и возвращает стакан на исцарапанный ручками стол. Что, не нравится? Как так? Ведь я старался; ведь я от всего сердца.

Шу-чу.
В том, что касается Кисе, Аомине стал, похоже, шутником от бога. 

И смеется – тихо, чтобы не привлекать внимание клюющего носом профессора, но отчетливо – когда Кисе демонстративно отворачивается к окну. Он ясно дает понять, что такой компании не рад, что «долгожданное» воссоединение со старым другом его не прельщает, что на его личном празднике жизни Аомине давно нет места.

Вот только сам Аомине с этим в корне не согласен.
И бессловное, но такое громкое «пошел нахуй» на него действует, как красная тряпка на быка.

Аомине улыбается, и улыбка эта не предвещает ничего хорошего; она больше напоминает злой, как сама жизнь, оскал. Сейчас он упивается тем положением, в котором находится сам, но еще больше он упивается тем положением, в которое загнал Кисе. Тот в ловушке – и физически, и платонически; бежать некуда, зажали со всех сторон, разве что прямиком в окно, но Аомине уверен, что успеет схватить дезертира за шкирку и втянуть обратно, неспроста же он был – и остается по сей день – одним из лучших спортсменов своего поколения.

— Да ладно тебе, — отмахивается Аомине и, напрочь игнорируя показательное пренебрежение, подается ближе и по-свойски, по-дружески или даже по-хозяйски забрасывает предплечье Кисе на плечо, прямо как в старые добрые времена, когда они были не только товарищами по команде, но и хорошими друзьями, — не напрягайся так. Я всего лишь буду учиться в том же университете, что и ты. Всего-лишь буду ходить на те же занятия, что и ты. Всего лишь буду мельтешить перед твоими глазами двадцать четыре на семь – или даже чаще. И я всего лишь подам заявку в местную баскетбольную команду, чтобы отжать твое место. Ты же не будешь против поделиться своим?

Точно так же, как мне однажды пришлось делиться своим.

Аомине замирает – терпеливо ждет ответной реакции. Кисе все еще смотрит исключительно на окно, изуродованное грязными разводами, но Дайки чувствует, как он напрягается всем телом. И вот это уже хорошо, так хорошо, что словами не передать. Однако и этого мало. После всего, что Кисе натворил, хочется сделать ему еще больнее, еще хуже, еще обиднее; чтобы он прочувствовал, наконец, каково тогда было Аомине.

Он не гордится этим постыдным желанием, но и не противиться ему. Аомине долго жил с потребностью отыграться, но так и не сжился, поэтому поддался. Со временем он убедил себя, что «око за око» – не роскошь, а средство выживания.

— Шу-чу, — и снова хлопок меж лопатками намного сильнее, чем того требует ситуация. Аомине лениво отстраняется и расслабленно откидывается на спинку стула, неторопливо заводит руки за голову и осоловело прикрывает глаза, словно вот-вот заснет, — заявку я уже подал. Отборочные в четверг, — ровно через три дня.

Погруженную в дремоту аудиторию сотрясает оглушительный залп грома.
Как иронично.

[NIC]Aomine Daiki[/NIC] [STA]не нравится — не ешь, но и не лезь в мою тарелку[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4khYotM.jpg[/AVA] [LZ1]АОМИНЕ ДАЙКИ, 19y.o.
profession: студент, тяжелый форвард университетской сборной[/LZ1]

Отредактировано Chester Drake (2022-06-30 16:45:30)

+2

5

Каждое слово – удар мяча о паркет; или чёткий и равномерный стук молотка по гвоздям самообладания в крышку изживающих самих себя фрагментов терпения. Выдержка – не конёк Рёты; напротив, он чрезмерно говорлив и неугомонен, и сейчас ему неймётся ответить, парировать Аомине выпад за выпадом, только не может – слишком потрясен и выведен из устойчивого баланса реальности, находясь в подвешенном состоянии ахуя.

Тяжёлый ступор – редкое и уже забытое чувство; он смотрит за окно, фиксируясь на выбранной наугад точке – сначала в небе, на сером сгустке облаков чуть выше линии горизонта, затем, вздрагивая от молнии-вилки, проткнувшей полотно дождя, – на блестящем крае ближайшей скамейки в закрытом дворе. Кисе согласен смотреть на что угодно, лишь бы поддерживать видимость накинутого на плечи безразличия; ему даже удаётся – удаётся же? – пропустить мимо фривольный жест Дайки. Издёвка и очередная провокация. Рёта проявляет непомерную для себя проницательность, подпирая голову рукой – не очень правдоподобно и достоверно; его выдает напряжение и скованность таких простых и естественных движений, как расслабленный поворот шеи или разминка уставшей сидеть за партой спины.

Кисе разъёбан всухую. Ему нечего сказать.

Остаток – или бо́льшую её часть – лекции Рёта проводит в смятении. Он так и не оборачивается на Аомине, позволяя себя увлечь разошедшейся за окном непогоде; правда, он раза два-три что-то пробует конспектировать в попытках переключить фокус внимания на нечто более важное, чем глумления Дайки, раз за разом прокручиваемые в мыслях на манер только-только записанной плёнки, но моторика пальцев подводит, и вместо записей в тетради красуются плотные и жирные каракули, продавливающие бумагу до последней страницы.

Из аудитории Рёта выходит первым: ровно по часам и под вопросительно поднятый палец удивлённого профессора; следом спешит вереница особо ярых поклонниц, но в коридорах та быстро рассеивается в обиженном недоумении – Кисе слишком быстро исчезает в направлении спортивного зала, сбрасывая вместе с привычным конвоем состояние оцепенения.

Какие ещё отборочные? – вопрос, предназначенный Аомине, летит в грудь Кацу, менеджера сборной; тот поправляет вечно съезжающие на кончик носа очки и мнётся, в буквальном смысле переминается с ноги на ногу в нерешительности. – Дайки прав?

Кисе, понимаешь… такое дело… тренер заинтересован в вас обоих, но… Аомине выставил условие, что… или он в команде, или ты… – вопреки заминкам речи, парень всё-таки выдерживает и прямой взгляд, и напор, с которым Кисе почти что нависает над ним (в росте Кацу всего пять с половиной футов). – Все же в курсе вашей истории… – Кисе, словно облитый холодной водой, отстраняется. Что, все уже знают? – Ты же ни разу…

… его не обыграл, – догадываясь, досадно и вместе с тем несколько облегчённо, Рёта заканчивает фразу сам. – Знаю-знаю, – отмахивается, но заметно сникает в настрое, поддаваясь старой обиде за многочисленные проигрыши – что один на один, что в команде. Здесь, конечно, Кисе отчасти лукавит – одна победа на его счету есть, та самая, которая не даёт Аомине покоя, но сам Рёта и не рад ей вовсе.

Да… неловко вышло, – Кацу как бы чешет затылок, как бы мешкая с продолжением разговора. – Но я болею за тебя , – он быстро находится с бесцветными и ничего не значащими словами и хлопает Кисе по плечу, также невыразительно и шаблонно. – Увидимся в четверг. Пока!

В течение дня Кисе поочередно овладевают то злость, то растерянность: от гневных рывков за столы и стулья до прослушанных обращений и несвязных просьб повторить то, что он прозевал, включая вопросы преподавателей. Из крайности в крайность – Дайки больше не появляется и не встречается на пути, но Рёта, как конченый параноик, заходит во все кабинеты последним, тщательно проверяя свои места на предмет чересчур знакомых лиц… и спин. Они больше не пересекаются, но Кисе ощущает его присутствие везде – от пустых лестничных пролётов до набитой под завязку студентами столовой во время ланча. Как назло, банка Сангарии застревает в автомате, и Кисе обессиленно падает за всегда полный людей стол.

Какой-то ты несобранный, Кисе… Давай сходим куда-нибудь, ты развеешься, отдохнешь, как тебе, м? – прилипчивая девчонка со второго курса, чье имя Кисе и не держит в памяти, не унимается и сегодня, вовремя оказываясь рядом и чуть ли не карабкается на колени, чувствуя возможность продвинуться в своих амбициях дальше, ведь дежурной стены отчуждения со стороны Рёты нет, он слишком занят поиском Аомине в толпе. Кажется, он замечает в отражении стекла входных дверей синие глаза и смуглую кожу и дёргается на ровном месте, отпугивая любые рациональные мысли, но только не дотошную второкурсницу. – Я знаю, у тебя полно свободного времени: тренировки ещё не начались, а начнутся – я составлю тебе расписание.

Как хочешь, – он не вникает, на что соглашается, с кем и когда, кивая на подробности ближайшей встречи с периодичностью китайского болванчика. Снова и снова он думает лишь об отборочных, претендующих на главную причину бессонницы трёх ночей.

После занятий он, убеждаясь в худших опасениях угроз Дайки из сообщений Сацуки, звонит ей же.

Да ладно тебе, – Момои точь-в-точь повторяет слова Аомине, и Кисе закатывает глаза. – Это же так здорово, что вы теперь учитесь вместе. Остальные разъехались кто куда, и это разбивает мне сердце, – Кисе так и видит, да и слышит тоже, как Сацуки грустно и громко вздыхает. – Аомине не стал бы тебя преследовать из личной мести, ты выдумываешь, – она старается говорить серьёзно, но в голосе проскальзывает не то насмешка, не то беззаботность.

Тебе легко говорить. Он поступил не в твой универ , – он медленно бредёт по дорожке вдоль кампуса. – И не намеревается отжимать твоё место в команде, – говорит об этом вслух, и самому смешно, но смешок выходит сдавленным, сплюснутым комком нервов.

Он же сам сказал, что шутит, верно? Я поговорю с ним, ладно, уговорил, – Момои по привычке сама же выдумывает себе поручение и бойко отключается, наверняка тут же принимаясь звонить Дайки.

Пожалуй, Момои впервые ошибается в Аомине. Кисе её немного жаль.

Накануне ему не спится. Впрочем, не спится ему каждую ночь, и он подолгу ворочается в постели. Ещё дольше – ежедневно тренируется на площадке неподалёку от дома, где снимает квартиру, до изнеможения, возведённого в абсолют упрямства.

Удар в покрытие. Опорная нога – правая. Мяч – в левой руке. Шаг. Можно продолжить ведение, но дриблинг окончен – и вторая рука придерживает мяч сбоку. Подшаг под бросок. Чистый бросок – сетка едва качается.

Кисе усваивает степбэк со второго раза и повторяет не меньше пятидесяти. Он не прекращает готовиться вплоть до четверга, просыпаясь значительно раньше, пренебрегая отведёнными ему волнением часами сна. Ему плевать на недосып и усталость, на слегка измученный вид и три десятка пропущенных с незнакомого номера (столько же – на голосовой почте).

С Дайки он сталкиваются на пороге зала. В Кисе подчистую выжжена злость – она вся сгорает в забитых тренировках мышцах; в глазах – разыгравшийся после утренней пробежки огонь азарта и нетерпения доказать. Это его место.

Сегодня я не проиграю.

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+2

6

— Так это правда?! — оглушенная удивлением Момои восклицает это неожиданно громко, и посетители за соседними столиками с любопытством оборачиваются на ее голос. Момои, которой мгновенно становится стыдно за привлеченное внимание, извиняется перед потревоженными людьми коротким взмахом руки и неосознанно вжимается в спинку дивана, словно желая сквозь нее провалиться. Ее смущение, впрочем, не распространяется на Аомине, который безмятежно сидит напротив и ковыряет ложкой шоколадное мороженое. Их взгляды пересекаются, и Момои быстро серьезнеет; от былой стыдливости не остается и следа. — Ты его преследуешь? Серьезно? Для чего тебе это?

Аомине демонстративно зевает и залпом опустошает стакан с холодной минеральной водой. Есть больше не хочется.

— Преследую – громко сказано. Я просто не хочу, чтобы ему сошло это с рук.
— Громко сказано? Ты поступил в тот же универ, что и он, и на тот же факультет. Еще и место его забрать хочешь.

Аомине тихо цокает себе под нос: вот же балабол, все успел рассказать; нажаловаться.

— Тебе бы радоваться, — флегматично хмыкает Аомине, — ты всегда говорила, что мне не хватает нацеленности.
— Ты прекрасно знаешь, что я не это имела в виду.

Виснет молчание; Момои задумчиво царапает трубочкой стеклянный стакан, а Аомине безынтересно ковыряется в телефоне. Официант с криво завязанным галстуком приносит счет и обворожительно улыбается, надеясь получить хорошие чаевые. Аомине намеревается растоптать его надежды в пух и в прах хотя бы потому, что шоколадного мороженого он не заказывал, а разбираться поленился. За это, словно прочитав мысли, и цепляется Момои. 

— Тебе было лень говорить официанту, что он принес не то мороженое. А ради Кисе ты поступил в престижный универ на один из самых сложных факультетов. Я не верю, что ты приложил столько усилий из-за обычной девчонки.
— Я приложил столько усилий не из-за нее, а из-за него. Просто не хочу, чтобы ему все сошло с рук.

Это правда, по крайней мере, в нее твердо верит сам Аомине. Когда Кисе увел его девушку, то Аомине даже не расстроился, ведь знал прекрасно, что у него будет еще десяток девушек, а то и больше. Но гадкое чувство обиды медленно зарождалось под ложечкой и болезненно расползалось по телу; Дайки не понимал природы этой обиды, не осознавал ее причин, но не мог отрицать ее наличия. С каждым днем она вгрызалась в него все больше, сильнее и крепче; с каждый днем она пожирала его сантиметр за сантиметром, как злое оголодавшее чудовище. Неспособность отыскать причину только подливала масла в разгорающийся огонь, и Аомине страшно бесился, злился на самого себя – и на Кисе заодно, и на весь этот блядский мир. А потом – и это случилось само собой, незаметно даже для самого Аомине – он понял, что дело было совсем не в девушке; дело было в Кисе. Аомине ведь верил ему, верил в него, а он посмел с ним так поступить. Аомине вложил в него столько сил и времени, а он посмел с ним так поступить. Аомине считал его своим другом, лучшим другом, а он. посмел. с ним. так. поступить.

И тот факт, что Кисе отделался малой кровью – Аомине просто с ним не общался – никак не давал покоя.

Говорить об этом Момои нет смысла: она не поймет и только осудит. Аомине вообще придерживается мнения, что понять больного раком может только такой же больной, гения – гений, а обманутого – обманутый. Момои никогда не предавали вот так, поэтому не стоит ее втягивать в это болото нездоровых отношений между бывшими закадычными друзьями.

— Ладно, я пошел. У меня завтра отборочные, надо потренироваться, ну, ты понимаешь.
— Дай-чан, — негромко, но решительно зовет Сацуки, и Аомине уже знает, что она скажет дальше, — пожалуйста, не делай глупостей. Для тебя это всего лишь, — она мнется, заламывает руки и кусает губы, пытаясь подобрать правильные слова, — попытка отыграться, а для него – важная часть жизни.
— Не припомню, чтобы ты была такой моралисткой, когда он уводил у меня девушку.

Дайки кидает на стол несколько смятых купюр и салютуют Момои двумя пальцами от виска на прощание, ставя жирную точку в этом разговоре, и не менее жирное многоточие – во всей этой истории.

Большой спортивный зал встречает Аомине ярким естественным освещением, гомоном игроков и хриплым басом тренера, который пытается переорать зарвавшихся первокурсников, а еще запахами дезодоранта и пота. То и дело слышатся удары тяжелого мяча по паркету, скип кольца и победные возгласы. Невольно Дайки кривит губы в улыбке – он как будто вернулся домой – но стоит зацепиться взглядом за знакомую белобрысую макушку, как все то мягкое ностальгическое тепло мгновенно улетучивается, уступая место злому, жадному, ненасытному азарту.

Аомине беззаботно подходит к Кисе со спины и по старой-доброй привычке забрасывает предплечье ему на плечо. Кисе ощутимо напрягается, но не отстраняется, и в его глазах Аомине видит отражение собственной жажды игры и победы. И это почему-то страшно радует.

— Тогда у нас проблема, потому что я проигрывать не собираюсь тоже.

За их противостоянием наблюдают не только тренер и игроки, но и зеваки: по универу прошел слушок, что это будет «игра века», и многие – особенно девчонки – не выдержали давления интриги. Конечно, в большей степени они пришли полюбоваться на Кисе, но Аомине это совсем не смущает, в конце концов, он пришел сюда играть. И выигрывать.

Тренер – старик лет шестидесяти с добродушным лицом, но со строгими глазами – предлагает сыграть один на один до двенадцати очков и настаивает, чтобы игра была честной. Перед началом он требует, чтобы соперники пожали друг другу руки, и Аомине нехорошо улыбается, глядя точно в глаза напротив. Ему не терпится, если честно, отобрать то единственное, за что Кисе так отчаянно цепляется. 

И со счетом «двенадцать-девять» он отбирает. 

[NIC]Aomine Daiki[/NIC] [STA]не нравится — не ешь, но и не лезь в мою тарелку[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4khYotM.jpg[/AVA] [LZ1]АОМИНЕ ДАЙКИ, 19y.o.
profession: студент, тяжелый форвард университетской сборной[/LZ1]

Отредактировано Chester Drake (2022-06-30 17:22:44)

+1

7

Вольность Аомине уже входит в привычку, идёт внахлёст с его наглостью и натравливает на Кисе стаю воспоминаний сначала из Тейко, затем – с редких, но высеченных в памяти поражениями встреч в старшей школе. Рёта задирает руку и невольно касается своего затылка – там, куда когда-то больно прилетает мяч и несуразные слова извинений от Дайки следом; тогда Кисе впервые заинтересовывается чем-то, что держит его внимание на протяжении многих лет – баскетболом. Он помнит пустой спортзал и тренирующегося в нём одного Аомине; помнит своё любопытство, первые попытки и неудачи, такие необычные и дразнящие; помнит запал научиться, повторить и превзойти: побить Дайки на его же поле и доказать – ему, себе – свою исключительность.

Некогда тяготившее Кисе восхищение Дайки – пройденный этап на первых Межшкольных. Он давно перестаёт поддерживать культ личности Аомине, только внутренние победы никак не помогают добиться победы настоящей; он бьётся и бьётся, иногда приближаясь и мчась вперёд почти что вровень, но тут же отстаёт и зависает позади, будто опаздывает на несколько ступеней в бесконечном совершенстве, не достигает задранной Дайки планки. Извечный соперник – непреложный и каноничный.

Кисе мечтает оспорить и развенчать ореол безупречности Аомине; мечтает и бредит последние дни ещё не случившимся успехом. Пожалуй, на этом держится его уверенность и непоколебимость в результате. Он уже разогрет и размят. На нём – белая гостевая форма Кайдзё. На Дайки – чёрная Тоо.

Первые очки – примерка, не слишком аккуратная и благодаря Аомине бесцеремонная прелюдия, на третьем броске уложенная тяжёлым данком им же в кольцо. Ожидаемо – и Кисе заколачивает ответный.

Три-три.
Это последний равный счёт в серии быстрых и стремительных стычек. Дальше – тяжелее и хуже: Кисе снова спотыкается о непреодолимую разницу в скорости и владении мячом; рвётся, борется и сопротивляется, однако всё равно остается в зазорном сегменте отстающих и вечно догоняющих. Несмотря на борьбу, он неумолимо отклоняется от намеченного курса и злится. Недопустимая ошибка на эмоциях, и Рёта осекается, теряет контроль над мячом – Аомине наказывает его играючи, словно смеётся над ним.

Разница в два очка – невосполнимая брешь. Кисе боится не нагнать, не сократить разрыв. Впрочем, метания Рёты длятся недолго: на счёте восемь-девять он получает три фатальные затрещины.

Раз – Кисе оступается и медлит в защите.
Два – не хватает реакции на свободный бросок.
Три – Дайки легко – почти невесомо – кладёт мяч в корзину.

Где-то между Кисе наобум швыряет трёшку из-за дуги. Жаль только, сейчас три очка считается за одно.

Ещё раз, – единственные слова с начала игры глохнут в гулких ударах провалившегося через сетку мяча, он стучит о пол и откатывается в сторону; его никто не подаёт.

Свисток режет бритвой по ушам.
Кисе не верит ни им, ни умолкнувшей толпе студентов, набившихся в зал. Он в два шага подходит к Аомине и в злом, исступлённом бессилии толкает его в грудь. Шагает в упор на него. Снова свисток.

Разошлись! – голос тренера отрезвляет, выводит из немой ярости, резко возросшей по экспоненте проигрыша, ещё не до конца осознанного, но постепенно вдавливаемого в сознание. – Кисе, довольно. Двенадцать-девять – это была хорошая игра, – он благосклонно, уже по-менторски кивает Дайки, а Кисе невидящим взглядом смотрит перед собой – туда, где стоит Аомине. – Пожмите друг другу руки, – он не слышит – Дайки сам подбирает его ладонь и снисходительно жмёт трижды. Вверх-вниз – столько раз, сколько Кисе ему уступает в итоге на площадке. Рёта же ничего не чувствует, кроме унижения и злости; он оплёван и опозорен. Это другим схватка кажется достойным зрелищем; после повисшей тишины зал снова оживает и возвращается к привычной жизни – тренировкам, монотонному гулу голосов и редким возгласам в случае особенно удачного броска – ко всему тому, от чего Кисе был только что отлучён.

Кисе молча уходит в раздевалку, горбясь и сутулясь; за ним ничего, кроме поля подорванных амбиций; он чувствует на себе чужие взгляды и ощущает спиной перешёптывания; до него доносится пара плаксивых жалоб – кто-то на него ставил и разочаровался. Сам Рёта разочаровывается в себе не меньше других, даже больше.

Также молча садится на пустую скамейку – единственную доступную с настоящего момента; проигрывает всё – от места в основе до запасного состава, и внутри него рушатся, складываются пополам перспективы на ближайшие четыре года. Не менее горькая ирония – прийти в баскетбол из-за Дайки и из-за него же уйти. Кисе сглатывает истерический смешок и полотенцем утирает пот, лениво забрасывает то на голову и так остаётся сидеть в одиночестве, заливаясь горечью поражения.

В сером, безликом помещении пусто. Шум снаружи едва слышен. Или его не трогают из жалости, или попросту всем плевать. Кисе предпочитает думать о второй причине; обычно он восприимчив к чужому сочувствию и охотно делится переживаниями с другими, но сейчас любая сердобольность ему претит. Ему нужно перемолоть вмятый в него камень старого с Дайки преткновения в одиночку, но Рёта боится оставаться наедине с самим собой и берёт в руки телефон, свайпая ненужные уведомления, в том числе стройный полк сообщений от Момои; кто-то не забитый в книжку всё ещё пытается до него дозваться – неинтересно. Во время бездумного пролистывания новостной ленты, а Кисе не всматривается, ему звонит отец.

Мне сейчас неудобно говори.. – Рёта пытается съехать с разговора, не выдавая себя в упавшую тональность голоса и настроя; отвечает надсадно и через себя; хочет отмахнуться, пообещать перезвонить, только его прихоти и неудобства не работают против жёстких и ёмких слов отца, посчитавшего нужным оглушить Кисе тяжёлой новостью: его старшая сестра, Рин, тремя часами ранее насмерть разбивается на трассе; Сузуки Джимни целуется с Хондой Везел – выживших нет.

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+1

8

Никто не знает, что на самом деле происходит между Аомине и Кисе, для зрителей это всего лишь игра за место в составе, поэтому зал, стоит матчу закончится со счетом двенадцать-девять, взрывается громкими аплодисментами. Болельщики ликуют, благодаря новых звезд за захватывающее зрелище, и только пара-тройка девчонок, заметив выражение лица Кисе, стихают и даже не перешептываются. Они, наверное, переживают за своего кумира, ведь мысленно успели выйти за него замуж и прикупить небольшой домик на берегу озера, завести собаку и родить четверых детей, стать опорой и поддержкой до самой старости. Аомине нет до их переживаний никакого дела, ведь победа – заслуженная, долгожданная и неповторимо сладкая – гнездится в его руках.

Вот бы запомнить это ошеломительное чувство навсегда.

Аомине не сомневался в том, что победит, в конце концов, нет игрока сильнее, быстрее и ловчее, чем он. И все же справедливые опасения неприятно сосали под ложечкой при одной только мысли о предстоящем противоборстве, ведь он слишком давно не общался с Кисе и не знал, не догадывался даже, как далеко тот продвинулся в баскетболе. И сейчас, когда развязка избавила его от противоречий, Дайки чувствует себя по-настоящему счастливым и легким.

Сильный, агрессивный толчок прямиком в грудь не отрезвляет, а только больше пьянит; Аомине тянет губы в паскудной ухмылке и смотрит на Кисе сверху вниз, находясь с ним на одном уровне. Его злость, его обида и бессильная ярость даже слаще самой победы.

Тренер просит пожать руки, и Аомине с готовностью подхватывает чужую ладонь и трижды встряхивает, а потом рывком тянет ее хозяина на себя, заставляя сделать шаг навстречу. Расстояние меж их телами стремительно сокращается, и Дайки тихо, хрипло шепчет на самое ухо:

— Это еще не конец. Это только начало.

Кисе уходит в раздевалку, как побитая собака; Аомине провожает его насмешливым взглядом и плетется к брошенным на скамейке вещам. Игроки – будущие товарищи по команде – встречают его ободряющими толчками в плечо и в спину, кто-то треплет его по голове, и все поздравляют с заслуженной победой. Дайки отмахивается от них, как от надоедливых мух, и зачем-то еще раз оборачивается, смотрит на Кисе через плечо.

И все.

Чувства – радость, злорадство, ликование, удовлетворение – мгновенно исчезают, растворяются, словно их кто-то выключил щелчком невидимых пальцев. Аомине не понимает, что происходит, а оттого раздражается и сам с себя бесится. Он хотел этой победы, он хотел этой мести. Он все сделал правильно. Но разве от «правильно» бывает так паршиво? Че за хрень происходит? Где его наебали?

Аомине чувствует себя так, словно у голодающего ребенка отнял последний кусок хлеба. Он тяжело падает на скамью и на несколько мгновений тупо уходит в себя, пытаясь разобраться в собственных странных, тяжелых и почти что болезненных эмоциях. Он понимает, что здесь и сейчас, в этом пропахшем потом и дезодорантами зале, его по ложечке выжирает чувство вины, но он не понимает почему. Ведь он все сделал правильно.

За неумением в психологию Дайки просто кладет болт на самокопание и решает во всем разобраться позже – завтра, например, или никогда. Он ловко подхватывает со скамьи рюкзак и первым делом нашаривает ладонью телефон; оказывается, все это время он разрывался от звонков. Звонила Момои. А еще писала, и тридцать восемь сообщений заставляют насторожиться. Момои, конечно, та еще заноза, но тридцать восемь сообщений…

«У Кисе сегодня сестра погибла в аварии. Отмени матч!! И свою глупую месть отмени тоже».

Блядь.
Блядь!

Если это этого Аомине чувствовал себя так, словно у голодающего ребенка отнял последний кусок хлеба, то сейчас он чувствует себя так, словно довел до голодной смерти целый континент. Он трет пальцами переносицу и с силой жмурит глаза, подсознательно пытаясь сбежать от этой новости, торгуется сам с собой о необходимости встать и пойти к Кисе, что-то сделать и как-то помочь, но, блядь, а что он сделает?

Самая большая проблема заключается в том, что все он уже сделал.

Аомине чувствует себя жалким, трусливым, ничтожным; он презирает себя за то, что не идет к Кисе, а берет направление в сторону выхода, оправдываясь тем, что это не его дело, не его ноша. Он снова все делает правильно – и только одного взять в толк не может: почему все его «правильно» отзываются щемящей болью в груди, мерзким чувством стыда и раздражающей злостью на самого себя?

* * *

Через несколько минут он обнаруживает себя в раздевалке, и это чистой воды издевательство, потому что он точно шел в сторону выхода, как он вообще оказался здесь? У него либо провалы в памяти, либо ноги работают отдельно от головы. Впрочем, похер; Аомине, стоит ему зацепиться краем взгляда за разбитого Кисе, хочет просто-напросто провалиться под землю. Он так хотел его раздавить, превратить в лепешку, а теперь добился – и что? Злая, как сама жизнь, радость длилась не больше минуты, а с совестью теперь придется торговаться до конца своих дней, сживаться.

Аомине вздыхает. Он рассеяно чешет лохматую макушку и – да хватит сиськи, блядь, мять! – делает шаг навстречу Кисе, садится на корточки напротив него, неловко ищет взгляда и чувствует себя при этом последним болваном.

— Мне Сацуки все рассказала. Мне жаль. 

Сейчас он, по его личному мнению, все делает неправильно, но встревоженная совесть затихает. Легче не становится, проще тоже, просто немного тише; спокойнее. 

[NIC]Aomine Daiki[/NIC] [STA]не нравится — не ешь, но и не лезь в мою тарелку[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4khYotM.jpg[/AVA] [LZ1]АОМИНЕ ДАЙКИ, 19y.o.
profession: студент, тяжелый форвард университетской сборной[/LZ1]

Отредактировано Chester Drake (2022-07-09 17:19:35)

+1

9

Что дальше говорит отец – не слышит; не улавливает ни деталей, ни обстоятельств аварии. В висках нарастает шум, точно Рёта стоит аккурат на взлётно-посадочной полосе: рёв турбин, порывы ветра и давление воздушных масс; под одной из них Кисе и находится, захлёбываясь разряженным от новости воздухом.

Рин.

Кисе?! Ты меня слушаешь? Чтобы через… – за притворным раздражением отец прячет горе и боль. Кисе на такое слаб. Неспособен, но осмысление смерти сестры происходит с ощутимой задержкой: он что-то быстро отвечает, с чем-то соглашается, толком не понимая, с чем именно, и скомканно прощается. На том конце тоже не знают, как правильно подвести разговору конец. Неуместными кажутся абсолютно всё слова. Приемлемо только молчание, и с ним Кисе остаётся в раздевалке наедине.

Уставшие мышцы ноют в унисон осознанию.

Рин.

Да как же так? Кисе стискивает кулаки и немо бесится под накинутым полотенцем; дрожит от потери; его колотит и трясет. Не будь Рёта разбит после проигрыша, он разошёлся бы слезами – чистыми и горькими, подорвался бы домой сразу – к матери, к семье, был бы рядом – в минуты глубокой печали и скорби. Разве что сейчас Кисе не может двинуться с места, он скован и парализован; его мысли, эмоции и реакции запаяны собственным бессильем и чужим триумфом.

Он поднимает взгляд на Дайки.

Тебе жаль? – Кисе, не веря, переспрашивает. Аомине – последний, чьи сожаления он готов принимать. Навряд ли для трагедии есть подходящие моменты, выкроенные в жёстком тайм-менеджменте университетского расписания; не бывает удобных случаев, и всё же кажется, смерть – это то, что бывает с другими. А потом та застаёт врасплох, бьёт наотмашь и калечит оставшихся в живых.

Тебе жаль?! – он повторяет снова: громче, яростнее, будто Дайки бросает вызов ему и здесь. Что, отобрал его место в сборной, теперь претендует на его скорбь по сестре? Это шутка?

Присутствие Дайки его только злит. Впрочем, появление кого-либо ещё сказалось бы на состоянии Кисе также – не в кассу сейчас ни Сацуки, ни тренер на пару с Кацу, ни та заебавшая его сообщениями второкурсница. После проигрыша он смиряется (нет, нисколько) с поражением, звонок отца лишь усугубляет стремление пребывать в одиночестве. В изоляции проще. Не спокойнее, но примитивнее обратиться в ступор, закрыться и так переждать эмоциональные волнения сверху. Так Кисе не умеет, не может.

В светлых глазах – водоворот кипучей ненависти, сокрушённой злобы и обиды. Глубже – печали и тоски.

В чужих тёмных Кисе не ищет сочувствия и понимания, тем более соболезнований. По-прежнему не верит, и не поверит никогда словам Аомине. Вот-вот – и рассмеётся в лицо от разыгрываемого перед ним маскарада поддержки. Уже поддержал – там, на площадке, и Кисе нисколько не стыдно мешать одно с другим. Он варится и выпревает в своей ярости настолько, что готов винить Дайки во всём, что подвернётся под горячую руку – позорный счёт, последующую никем незамеченную стычку между ними и гибель сестры. Объективно и здраво мыслить – это недоступная для Кисе блажь.

Сгущенный напалм нечем тушить – Кисе не может разорвать зрительный контакт, сбросить стягивающую нутро упряжь и уйти; делить им больше нечего, и молча разойтись по углам – единственное разумное решение. Рёта принимает другое, рывком поднимаясь со скамьи и занося руку для удара; по природе – прямого, вобравшего в себя всю силу и злость; на деле – смазанного и сбитого в траектории неудобным положением и дефектом рассудка, но Кисе доволен итогои. Костяшки жжёт искуплением, мелким и жалким, – заряженным врасплох, зато с лихвой провоцирующим на продолжение драки. Растаскивать их больше некому. Он выпрямляется и делает небольшой шаг вперёд.

Кисе впервые смотрит на Аомине сверху вниз.
Руку не подаст, как Дайки никогда не подавал ему сам – ни в Тейко, ни в турнирах.

Иди нахуй, Дайки.

Усталость давит на плечи, и Кисе измученно уходит в душ, цепляясь за смятое влажное – сначала от пота, теперь от немых слёз – синее полотенце. Бредёт неспешно, еле волочит ноги. Торопиться больше некуда – он везде опоздал.

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+1

10

«Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два». (Мф. 5:38-41).

Со сказочным стариком Матфеем Аомине Дайки в корень не согласен: он ни за что не подставит вторую щеку. Он скорее ударит первым – да с такой силой, что больше никто и никогда не посмеет разевать роток на его кусок. И на кусок его друзей, как показала практика, хотя сам Дайки, с детства не любящий совершать лишних телодвижений и совать нос в чужие дела, никогда не думал, что полезет в драку первым, еще и защищая не свою честь, а чужую.

Но здесь и сейчас привычное мировоззрение стремительно трещит по швам, не выдерживает колоссального напряжения и с насмешливым звоном бьется в мелкие острые осколки. То же самое происходит с жизнью Кисе, Аомине это прекрасно понимает, поэтому не отвечает. Это первый удар в его жизни, остающийся без ответа.

Острая боль обжигает правую скулу; Дайки резко отводит голову в сторону, закрывает глаза и плотно сжимает зубы, медленно и тяжело дышит, словно загнанный в угол зверь. Он терпит; он заставляет себя терпеть; он не может сорваться, не имеет на это права.

Все, что в нем есть, требует немедленного отмщения. Дайки впервые бьют вот так – бесстрашно и слабоумно, не боясь последствий; да что там, Дайки в принципе бьют впервые – никто и никогда не осмеливался пойти на него, на махину под два метра ростом, с кулаками. Первый раз всегда волнителен, но волнение это не отдается воздушными бабочками в самом низу живота, а красной плотной пеленой застилает глаза. Дайки чувствует себя раздраженным, раздразненным донельзя быком, которого с большим трудом удерживают на привязи – и одному только богу известно, когда истертые веревки порвутся и выпустят бешеного зверя на волю.

— Твою мать, — тихо хрипит он и костяшкой большого пальца вытирает теплую кровь со скулы. Глупо было надеяться, что Кисе воспримет его соболезнования как манну небесную, что сразу воодушевится и простит, перестанет грузиться. Но подсознательно Дайки надеялся, и надежда, вопреки народной мудрости, не умирает последней – надежду бьют со всей дури по скуле – так, что зубы сводит. Аомине прикладывает немало усилий, чтобы сдержаться и не броситься в драку.

Но выдержка следом за привычным мировоззрением крошится в сухую бессмысленную пыль, стоит перехватить чужой надменный взгляд. Кисе смотрит на него сверху вниз – и речь далеко не о положении в пространстве. Это становится последней каплей для поломанной, переломанной вдоль и поперек гордости, и Аомине рывком поднимается, выпрямляется и расправляет сильные плечи. От боли не остается и следа – есть только жгучая обида, вызванная позорным унижением.

— Ссукин ссын, — глухо рычит Дайки и, когда Кисе делает шаг в сторону душевой, подается за ним следом. — Я с тобой еще не закончил, — он хватает его за ворот майки со стороны спины и дергает на себя (что-то опять трещит), берет за плечо и разворачивает, впечатывает затылком в равнодушную стену. Слышится глухой удар, и для взвинченного, не отдающего себе отчета в действиях Дайки, этот звук намного слаще, чем гул ликующей толпы после долгожданной победы.

Он скалится и, вжимая предплечье в беззащитное горло, смотрит точно в глаза напротив, взгляд – злой, как сама жизнь, и бешеный. Посторонние звуки отходят на задний план. Под рукой крупно дергается чужой кадык, и… хочешь, Кисе, я тебе его вырву? Ну, хочешь?

И что-то вдруг щелкает в голове, какой-то невидимый, но громкий переключатель. Дайки вспоминает, с чего все это началось, и медленно прокручивает в собственных воспоминаниях события не только сегодняшнего дня, но и всей прошедшей недели, и понимает, что если он продолжит в том же духе, то потеряет Кисе навсегда. Странно, но эта мысль его поразительно быстро трезвит, все равно что ушат холодной воды на горячую голову. Он остывает, приходит в себя, сбрасывает сковывающую злость с мышц, хоть и остается напряженным на тот случай, если Кисе снова полезет на него с кулаками. Все-таки быть битым дважды за один день ему не улыбается.

— Тихо, блядь, — он и сам не знает, к кому сейчас обращается, и, побежденный, убирает с горла предплечье, но кладет на него ладонь, легко, без агрессии, сжимает его – и делает это для того, чтобы Кисе не вздумал выебываться, а то сейчас опасное затишье, которое в любой момент может обернуться настоящей бурей. — Щас ты меня выслушаешь, понял? Дерьмо, в котором мы оба увязли по самые уши, начал ты. За него я извиняться не буду: я не чувствую за собой вины. Но мне действительно жаль твою сестру. Еще больше мне жаль тебя: каким бы болваном ты ни был, ты не заслужил того, что сейчас с тобой происходит. Я помогу тебе это пережить.

Тон у Дайки безапелляционный, всем своим видом он дает понять, что спорить не собирается – Аомине все решил за двоих. Войну, соперничество, баскетбол и учебу, бесчисленные мордобои он без сомнений откладывает в долгий ящик, для этого еще будет время. И Аомине, чувствуя себя последним идиотом, медленно перемещает ладонь с горла на белобрысый затылок и осторожно, но настойчиво давит, заставляя его хозяина податься ближе. Кисе вжимается лбом в плечо, и Дайки тяжело прикрывает глаза, протяжно выдыхает.

— Собирайся. Сходим куда-нибудь. Развеемся.

[NIC]Aomine Daiki[/NIC] [STA]не нравится — не ешь, но и не лезь в мою тарелку[/STA] [AVA]https://i.imgur.com/4khYotM.jpg[/AVA] [LZ1]АОМИНЕ ДАЙКИ, 19 y.o.
profession: студент, тяжелый форвард университетской сборной[/LZ1]

Отредактировано Chester Drake (2022-09-12 08:10:32)

+1

11

Мыслями Кисе уже в душе – прикрывает в расфокусе глаза и бездумно опускает голову, пока полотенце сползает на плечи и заключает в хомут бессилия. Сознание – ватное и затоморженное; Рёта намеренно вводит себя в анабиоз, помещает в буферную зону межу проблемами прошлого и будущего, он не хочет находиться в настоящем и выбирает путь меньшего сопротивления – не думать. Отпускает вожжи ещё раньше, когда въёбывает Дайки и не думает о последствиях, а те настигают его совсем скоро, как только Кисе расслабляется на пути в душевые, если эмоциональный паралич можно обозвать релаксом. Он и не слышит, как Аомине злится, тем более не замечает рывка следом, а потому едва не теряет баланс при развороте и остаётся на ногах благодаря грубой инициативе Дайки приложить его к стене.

Боль в затылке лязгает с опозданием. Сначала – сбитое дыхание, перекрытое сильным предплечьем. Кисе сглатывает и рефлекторно пытается вырваться из хватки, только тщетно – держат его крепко. Силы неравны изначально, и Рётё по-настоящему страшно смотреть в глаза Аомине: он щурится, но вместо весомого отпора проступают слёзы удушья. Он вот-вот задохнётся – и поделом ему; всё в моменте теряет смысл, Кисе даже перестаёт сопротивляться, разве что Дайки отпускает его быстрее. Помилование от самого Аомине отзывается внутри волной удивления, и Кисе не понимает, чем заслужил пощаду.

Слушать Аомине дальше – ещё страннее. Кисе не находится в словах, да и в движениях теряется, споткнувшись о порог замешательства. Больше не дергается, лишь тяжело и жадно дышит, тихо откашливаясь. В драку уже не рвётся – кровь отхлынула от головы, и Рёта понимает посыл жеста Дайки предельно чётко и ясно. Впрочем, исповедь Аомине ему не нужна, он слабо порывается уйти, оборвать чужое покаяние, вопреки подчёркнутому отрицанию вины (Кисе это и не нужно), ведь никакая помощь не вернёт ему сестру, так к чему распинаться?

И всё же Кисе остаётся на месте. Молчит. Ему нечего сказать. Он не испытывает к Дайки ни былой злости, ни беленившей его ярости, ни обиды за проигрыш (те эмоции вовсе кажутся сейчас чем-то мелким и несерьёзным), однако чувств благодарности и признания в нём не прорастают тоже. Рёта еле-еле держится на отметке нуля, и, возможно, только по причине настойчивого присутствия Аомине его не штормит, не швыряет из стороны в сторону; Кисе невольно ухватывается за Дайки, точно тот – так необходимая Рёте точка опоры на шатком, идущим по швам фундаменте некогда намеченных планов и амбиций.

Он подаётся вперёд, и на чёрной форме Тоо, поблёкшей со временем, остаются тёмные мокрые следы.

***

Дайки не врёт: три последующие недели он действительно помогает, несмотря на слабые опасения и несформированные страхи, в которых сам Кисе никогда не признается, что рано или поздно Аомине надоест с ним возиться.

Надо же, не надоело.

Убедить себя, что жизнь продолжается – сложно, а по вечерам – почти невозможно, если Кисе остаётся один на один с дурными мыслями и бесконечной тоской по сестре. Не каждый (а как хотелось бы) день ему удаётся отвлечься, на время забыться, будто то скучные занятия в университете, изматывающие съёмки или лёгкие, незаметные часы, проведённые вместе с Дайки, к которым Кисе не может привыкнуть до сих пор: от загульных попоек в барах до ленивых игр на площадке у дома (в университетский зал он ни ногой – соблюдает условия и не просится обратно в команду, на что пару раз опять намекает менеджер, завидев их болтающих на обеде, но Кисе только-только приходит в норму и не спешит бередить едва затянувшиеся раны – слишком болезненно те заживали, а некоторые из них ноют до сих пор).

Играет Кисе в тишине – иногда чересчур расслабленно, иногда излишне сосредоточенно, но уже не бьётся насмерть, так, изредка, заносит, если поддаётся азарту, но быстро приходит в себя и продолжает учиться, отбрасывая гордость и гонор за границы площадки.

Говорит, не хочет терять форму.
Говорит, не хочет бросать баскетбол навсегда.
Говорит, Рин хотела бы, чтобы он продолжал тренироваться.

Кисе хорошо помнит день похорон – пасмурный и дождливый – под стать скорбящей семье и их близким. Кисе не ждал, что Дайки придёт. Думал, что это лишнее, в первую очередь, для самого Аомине, однако он пришёл, и Кисе впервые ощутил глубокую признательность и даже лёгкое чувство вины, что не поверил в полной мере тому громкому спичу в раздевалке.

***

Слушай, а я даже не помню, как её зовут, – изрядно выпивши, Кисе теряет счёт времени, а вместе с ним его покидает инстинкт самосохранения, но Рёте сейчас необходимо важно прояснить крайне мутные их с Дайки курьёзы прошлого. – Ну, ту, из-за которой ты мне мстил, пока меня не выгнали из команды, – язык пока ещё не заплетается в отличие от мотивов Кисе завести речь о той девушке, ставшей камнем преткновения между ними, он то когда было, если сейчас – в очередную пятницу под вечер в полюбившемся им баре – лучший момент объясниться. – Я же не знал, что … – искреннее признание – приходит время индульгенции Кисе – прерывается звонком Момои.

Вы что, опять пьёте? – Сацуки кричит громче всех динамиков в баре. Приходится дистанцировать телефон от ушей, а секундой позже Кисе посещает ахуительная идея включить громкую связь, туда же – видео. – Вы в курсе, что для полного восстановления печени требуется не меньше пяти недель?! – конечно, Момои раздувает из мухи слона. Кисе отмахивается и пододвигает телефон к Аомине. В конце концов, это он с ней учился всю старшую школу, а не Рёта. – … и вообще, почему я вижу потолок? Вы где?..

[NIC]Kise Ryota[/NIC] [STA]лакост[/STA] [SGN] [/SGN] [AVA]https://i.imgur.com/T7NEmk5.png[/AVA]
[LZ1]КИСЕ РЁТА, 18 y.o.
profession: студент, лёгкий форвард университетской сборной[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » будешь лететь и считать этажи;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно