полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » i hate everything about you


i hate everything about you

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

https://i.imgur.com/Js67JS4.jpg

+1

2

— Слышь, новичок, — Тейт Флэнаган по прозвищу «Бобер» пихает Честера локтем в бок, прося внимания, и тот лениво поворачивает голову, смотрит на Бобра через плечо, — ты знаешь, что у нас в части есть примета? Чем спокойнее день – тем страшнее вызов.
— Бобер, бля, Бобер, не зевай! Страхуй меня, страхуй, мне тяжело, — ругается на него Альваро «Тако» Кортес. Он лежит на новеньком тренажере и пыхтит, стараясь выжать из штанги больше восьмидесяти килограммов. Никак не выходит, пока его рекорд – семьдесят пять, но он не останавливается на достигнутом. Тако – самый сильный член их команды.
— Хватит на сегодня, — командует Бобер, — если продолжишь, то поломаешься. Как мы без тебя на вызовы ездить будем?
— Как, как, — Тако тянет сытую, довольную, беззлобную лыбу, — у нас теперь новичок есть. Вон, какой мощный.

Все смотрят на Честера, который в ответ демонстративно закатывает глаза. Он привык к тому, что его денно и нощно подъебывают, это что-то вроде ритуала для новичков, вступительного экзамена, последнего испытания. Спасибо, что не надо карабкаться на электрический столб без штанов, думает Честер и широко зевает. Он уже восемнадцать часов на ногах и страшно хочет спать. Над его невозмутимой реакцией Бобер смеется, а Тако кривит губы в веселой улыбке. Они однажды оговорились, что Честер Дрейк – самый спокойный новобранец на их памяти; Китти Лейдж, которая была до Честера, не выдержала насмешек и перевелась в другую часть, а Джейк Митчелл до сих пор при встрече отводит глаза. Честеру, если честно, просто-напросто лень обращать внимание на их сомнительный юмор, он слишком устает на новом месте работы. Такой дикий график еще не вошел в привычку.

Эти рослые мужики под два метра ростом и под сто килограммов веса вызывают скорее снисхождение, чем обиды и раздражение. И в качестве подтверждения собственных чувств Честер еще раз зевает в ответ на очередное невероятно смешное проявление иронии.   

— Новичок, — Бобер хлопает его по спине, — ты сколько кроликов сегодня съел?
— Ха-ха, шуточка про то, что я удав?
— Смотри, оно разговаривает!
— Они тебя достают? — к штанге подходит Куки, она – единственная женщина в их команде, ну, не считая парамедиков, но парамедиков почему-то никто в расчет не берет. У Куки ярко-рыжие, точно самый горячий огонь, волосы, усыпанное веснушками лицо и уродливый шрам на шее. Она не рассказывает, откуда он взялся, но все знают: именно он послужил первым толчком к ее решению стать спасателем. Куки палец в рот не клади – она руку по локоть откусит; в команде ее побаиваются и уважают. Даже сейчас, когда она просто подходит ближе, Бобер затыкается и невольно вытягивается по струнке, а Тако перестает улыбаться.
— Все нормально. Бобер мне про какую-то дичь про примету втирал, — отмахивается Чес.
— Чем спокойнее день, тем страшнее вызов?
— Что-то вроде.
— Да, есть такая. Каждый раз, черт меня побери, работает безотказно. Вот сегодня спокойный день и…

Визжит сирена. Команда подрывается с мест, бросает привычные дела и организованной, но быстрой очередью стекается к пожарной машине, рассаживается по местам. Кэп, обернувшись и поглядев на команду через плечо, коротко вводит в курс дела:

— Поступил звонок от молодой девушки, она не может попасть в квартиру. Говорит, что там ее бойфренд, и у него передозировка.
В салоне виснет молчание – напряженное, натянутое, слишком громкое.
— Погоди, кэп, — первым не выдерживает Бобер, — откуда она знает, что у парня передоз, если в квартиру попасть не может?
— Говорит, что уверена в этом; говорит, что это не первый случай. 
— Это может быть ложным вызовом, — подключается Тако.
— Может. Но мы обязаны проверить, — ставит жирную точку кэп, и никто не решается с ним спорить.
— Чем спокойнее день – тем страшнее вызов, — тихо повторяет себе под нос Бобер и отворачивается к окну.

Под ложечкой начинает опасливо сосать на подходе к незнакомой квартире. На площадке их встречает встрепанная блондинка лет девятнадцати, от силы двадцати, он возбуждена и взбудоражена, она плохо складывает слова в предложения и больше рыдает, чем говорит; кэп крепко обхватывает ее за плечи, проникновенно заглядывает в глаза и просит прекратить паниковать. Его железное спокойствие передается ей воздушно-капельным путем; девчонка, всхлипнув напоследок, стихает.

Дверь приходится выбивать. Блондинка, вырвавшись из хватки кэпа, бросается к горе-любовнику с громким криком «а-р-ч-и!», и Честер – да вы, блядь, издеваетесь? – замирает на пороге. Не факт, что это тот самый Арчи, мало ли всяких разных Арчи земля носит, но как бы голова ни цеплялась за остатки здравого смысла, жопа-то чует неладное… и не подводит.

— Блядь!!! — Честер, не отдавая себе отчета в действиях, срывается с места и шальной пулей подлетает к Арчи, но не долетает – грудью врезается в неприступную спину Бобра. Тот неодобрительно смотрит на него через плечо.
— Держи себя в руках, салага. Не забывай, что ты на вызове. Дай медикам сделать свою работу.
В глазах Бобра, помимо неодобрения, мелькает тень беспокойства. Он может сколько угодно подтрунивать над Честером, сколько угодно ржать, но факт остается фактом: за это короткое время они притерлись друг к другу.

Арчи откачивают, кладут на носилки, увозят из квартиры – и все это происходит под ничего не соображающим, ничего не видящим взглядом Честера. Он находится здесь, в этой тупой квартире, но как будто не здесь. Башка не варит, тело полое. Он и не знал, не догадывался даже, что встреча после долгой разлуки выбьет его из колеи настолько сильно, выебет вдоль и поперек.

— Твой друг? — Куки озабоченно заглядывает в глаза, — это паршиво, когда приходится спасать близких. Голова сразу отключается, тело не слушается. Мне жаль, что ты столкнулся с этим в самом начале. Зато ты теперь готов ко всему.
— Ага, — соглашается Чес не своим голосом, а чужим, и вообще это он только что сказал?

Капитан, глядя на Дрейка исподлобья, озадаченно хмурит брови и поджимает губы, переводит вопросительный взгляд на Куки и, получив короткий кивок, тяжело вздыхает, подходит ближе и негромко говорит:
— Толку от тебя сегодня больше не будет. Вернемся в часть – сдай обмундирование и езжай в больницу. 
— Ага, — все тем же механическим голосом соглашается Дрейк.

Он не способен злиться, он не способен разочаровываться, он не способен думать. Все эмоции, чувства и мысли в нокдауне, почему – Чес не знает. Все, что он знает, это то, что Арчи лежит на втором этаже в центральной больнице, что его с большим трудом откачали, что медсестра пропустит в палату в неприемные часы, если дать ей на лапу двадцатку. 

— Очухался? — тихо, хрипло спрашивает Чес, когда Арчи просыпается. И вот только сейчас злость подступает к горлу, сжимая на нем свои крепкие костлявые пальцы с такой силой, что дышать становится сложно.

С сегодняшнего дня Честер готов поверить в приметы.

Отредактировано Chester Drake (2022-08-20 16:42:29)

+1

3

Арчи живёт с каким-то переменным успехом. У него за плечами квартира, снятая пару месяцев назад у деловитой женщины [чтобы в универ через весь город ездить не приходилось, - уверяет её Кирштейн, пожимая плечами], около двух косарей баксов на счету [это всё для учёбы, - уверяет Кирштейн уже мать] и спрятанные в укромном углу пакетики героина [чтобы жилось проще и п-р-и-к-о-л-ь-н-е-е, - уверяет Кирштейн уже самого себя].

А ещё у него за плечами изжившие себя перспективы стать нормальным членом общества, закончить университет с отличием и найти престижную работу. Арчи перестал видеть себя на руководящей должности в какой-нибудь отцовской фирме, перешедшей по наследству, оттого и учиться стал абы как. Он не заглядывает в будущее, не строит долгоиграющих планов, не просчитывает каждый свой шаг и за словами зачастую не следит. Он живёт одним днём, а один день - это влететь на какую-нибудь тусовку, напиться и забыться, подраться с кем-нибудь особо борзым, а под вечер вернуться в квартиру и ширнуться так, чтобы поебать стало абсолютно на всё.

Когда именно это началось, Арчи уже и не помнит. Его дни, почти что идентично похожие друг на друга, размыли все имеющиеся границы и превратились в бесконечный калейдоскоп вечеринок, секса и наркотиков. Не до критичного, конечно. Просветы в его жизни тоже случаются, последнее время даже чаще, чем обычно. Арчи не считает себя заядлым наркоманом, без дозы вполне спокойно живёт и время от времени прилежно посещает университет, а когда мать приезжает из своих бесчисленных командировок, так и вовсе образцовым сыном становится: домой возвращается раньше полуночи, по утрам завтракает вместе с ней и, уходя, обязательно целует в щеку, желая хорошего дня.

Он даже с Самантой - своей вроде-бы-как девушкой, - её познакомил, хотя эти отношения Астрид восприняла с сомнением, посчитав новую возлюбленную своего сына недостаточно подходящей. И на то, в принципе, имеется ряд справедливых причин, ведь Саманта росла в неблагополучной семье, воспитывалась родителями, у которых внушительный послужной список из судимостей за кражи и хранение наркотиков имеется, вот только Астрид об этом знать совершенно необязательно.

Арчи, когда познакомился с Самантой на одной из вечеринок и там же впервые осознанно попробовал наркотики, вместе с приходом весь вечер ловил до дрожи тупую мысль: я, видимо, слабость какую-то питаю ко всяким сомнительным личностям, у которых жизнь - то ещё дерьмо.

Взять хотя бы предыдущие [недо]отношения.

О них Арчи не думает. Заебался думать ещё на стадии, когда те только начинались; заебался думать, когда они стали представлять из себя сраную игру в одни ворота; заебался думать, когда они заставили чувствовать себя грёбаным мальчиком для битья. А потом Арчи заебался окончательно.

Теперь Арчи не заёбывается, потому что никаких надежд на светлое будущее не возлагает, а с Самантой живёт в одной квартире исключительно по приколу [и немного потому, что больше ей жить негде]. Она покупает наркотики на деньги, которые Арчи ей выделяет; она не доёбывает сценами ревности, когда застаёт его в одной кровати с кем-то другим; она любезно вызывает скорую, когда у Арчи впервые случается передоз - не так страшно, чтобы хоронить себя, но достаточно, чтобы на время с наркотиками завязать и вернуться к нормальной жизни.

Нормальной жизни хватает на полтора месяца. А потом Арчи серьёзно ссорится с отцом из-за отказа возвращаться в Мюнхен и контрольным выстрелом получает высказанное на эмоциях «лучше бы твой брат...».Что именно под этим подразумевается, Арчи не узнаёт, потому что, услышав о погибшем брате, трубку бросает раньше, чем отец успевает договорить.

И тем же вечером Арчи благополучно почти-что-подыхает от очередной передозировки. Кто там ему помогает и каким вообще образом его вытягивают с того света, если честно, знать не то чтобы хочется.

Арчи тяжело и без особого желания открывает глаза, не сразу понимая, где именно находится, зачем и почему. Стены едут в одну сторону, потолок и пол - в другую, яркий свет раздражает, а неудобная койка бесит. По стойкому запаху медикаментов, ударившему в нос, Арчи понимает, что находится в больнице. По приборам, попискивающим откуда-то справа - тоже.

Из общей картины выбивается разве что голос. Он знакомый какой-то до щемящей боли в грудной клетке. И в той же степени раздражающий, потому что тот, кому он принадлежит - последний человек во всей этой грёбаной вселенной, которого Арчи хотел бы сейчас видеть.

- Для тебя - нет, - после долгого молчания огрызнуться получается тихо и слабо.

Арчи делает медленный вдох, тут же выдыхает через округлённые губы и закрывает глаза, перед которыми всё с таким энтузиазмом расплываться и извиваться начинает, что становится тошно. И это даже хорошо, думается ему, потому что смотреть на знакомую рожу ему совсем не хочется.

Потому что знакомая рожа Честера Дрейка - последнее во всей этой грёбаной вселенной, на что Арчи хотел бы сейчас смотреть.

- Че приперся?

Отредактировано Archie Kirstein (2022-08-21 09:37:26)

+1

4

Пронзительный писк пульсоксиметра раздражает, он тяжелым молотом бьет по расшатанным нервам, напильником ездит по барабанным перепонкам, колючей проволокой сжимает сердце до щемящей боли в поломанной, изломанной вдоль и поперек груди; он напоминает тиканье часов, все равно что обратный отчет до самой смерти. Честер, когда думает о костлявой, невольно напрягается. Он смотрит на проснувшегося Арчи искоса и трет костяшкой указательного пальца плотно сжатые губы. На теплый прием Дрейк не рассчитывал, нет, только не после того, что между ними случилось. Но и купаться в дерьме с первого же слова он не планировал.

Арчи его ненавидит, это по глазам видно; у него есть все основания для этой всепоглощающей, всепожирающей, всеобъемлющей ненависти. Любые попытки в оправдания выставят Дрейка болваном еще большим, чем он сейчас является – а все потому, что оправданий для него нет. Вот только речь сейчас совсем не о Дрейке. Речь об Арчи, который не просто подсел, а передознулся, и теперь валяется, нашпигованный острыми иглами и проводами, на тощей больничной койке.

Это злит, страшно злит, невыносимо злит. Какой-то крошечной частью мозга Дрейк понимает, что больше не имеет никакого права злиться на Арчи, но все остальное, что существует в нем, злится, царапается и кусается, раздирает в мелкие болезненные клочья.

— Ну, — тянет Честер и подается назад, откидывается на спинку неудобного стула, и тот жалобно скрипит по тяжестью мускулистого тела. Черная кожаная куртка скрипит в унисон стулу. — Придется тебе потерпеть мою компанию до тех пор, пока не очухаешься окончательно – и для меня в том числе. Арчи, блядь. Какого хуя, Арчи?

Это, пожалуй, единственный вопрос, который действительно волнует Дрейка на данный момент.

Арчи на контакт идти не собирается – или делает вид, что не собирается. Он фыркает в голос и демонстративно отворачивается, впивается взглядом в дверь, и все это Честер заслужил. Но чего он абсолютно точно не заслужил – проебать еще одного Арчи из-за наркоты. Если брата Честер не спас, то Кирштейна спасет; он разобьется в лепешку, переломает себе руки и ноги, разорвется на части, но Кирштейна спасет. Он готов свернуть ради этого горы и переплыть океаны.

Спасти брата он обещал матери. Спасти Кирштейна он обещает себе.
У него, видимо, какой-то пунктик на обещания касательно наркоманов с блядским, блядским именем Арчи.

— Твоя девушка, — последнее слово против собственной воли выделяется ударением, — позвонила в девять-один-один. Ее вызов попал на мою команду. Вот и все, — не все. Но Честер просто-напросто не готов говорить о том, насколько сильно его накрыло при виде бессознательного тела. Он испугался, он разозлился, он потерял всякий контроль над собой и над ситуацией в целом; наверное, за это его ждет выговор от капитана, но выговор сейчас его тревожит меньше всего.

И единственный – самый главный вопрос – вновь встает поперек глотки и режет ее острым ножом.

— Арчи, блядь, какого хуя? У тебя же все есть, нахуя ты лезешь в это дерьмо? Знаешь же, что потом не вылезешь.

За дверью слышатся торопливые шаги, но их хозяин проходит мимо; Честер устало трет пальцами переносицу и тяжело прикрывает веки. Спать хочется страшно: идет двадцать первый час как он на ногах. Вызов взбодрил, но бодрости хватило ровно до больницы, а здесь и сейчас, в этой пропахшей терпкими лекарствами палате, сонливость накрывает с новой силой. Честер держится разве что с божьей помощью. Вдруг проснувшаяся совесть, впрочем, все равно не дала бы уснуть.

— Че за девка? Откуда ты ее откопал? Блядь, Арчи, ты мог выбрать любую, а выбрал сторчавшуюся наркоманку?

Рядом со стулом, на котором сидит Честер, стоит невысокий стол, на нем пусто, только высокий картонный стаканчик с крепким черным кофе, давно остывшим, безмятежно подремывает на самом краю. Как только о случившемся узнает Астрид, мать Арчи, этот стол заполнится самыми разными продуктами: свежими фруктами, дорогими соками и мелкими закусками, шоколадками и выпечкой, в том числе ее фирменными шоколадными кексами. И Честера такая злость берет при этой мысли, что зубы сводит. Чувак, у тебя есть мать, и она тебя любит, она за тебя любого убьет, а ты? А че ты? А ты решил, блядь, вот так позорно выпилиться? А о ней ты подумал?

И совсем тихо, едва слышно, где-то глубоко на подсознании: а обо мне?

Вообще Дрейк не эгоцентричен, он прекрасно понимает, что мир не вращается вокруг него, мир Арчи тем более. Но какая-то его часть, и Честер не знает, насколько она большая, вопит и кричит, капризно требует, чтобы Арчи считался с его мнением. Они паршиво расстались, это правда, но до расставания они прошли через многое – через хорошее и через плохое, через секс и через смерть, через бессонные ночи под открытым небом, через огонь, через воду и через медные трубы. И Дрейк не готов просто выбросить Кирштейна из головы – и из жизни тоже, как ненужный мусор. Тем более сейчас. Особенно сейчас.

— Ладно, болван, слушай сюда. Я догадываюсь, что ты меня презираешь, ненавидишь и мечтаешь разбить мне рожу. Но об этом мы поговорим потом, щас речь не о твоих чувствах, а о твоей башке. Астрид сойдет с ума, когда узнает, что ты едва не откинулся от передоза, а она узнает, ей уже позвонили копы. Она захочет отправить тебя в клинику. Я могу с ней поговорить и убедить повременить с захватывающей поездкой. Я сделаю это для тебя, но с один условием: ты пообещаешь мне завязать. Арчи, — Кирштейн слушает, но не смотрит; Честер встает со стула и подходит к койке, обхватывает пальцами чужой подбородок и давит, заставляя его хозяина поглядеть в глаза. Арчи смертельно бледный, белый, под его глазами глубокие фиолетовые синяки. Выглядит он паршиво. Честер и сам так же выглядел, когда похоронил брата и не мог слезть с таблеток. Тогда Кирштейн топтался рядом, отвлекал от пиздеца и терпеливо помогал; спасал. Теперь очередь Честера.

— Пообещай. Мне. Завязать.

Слова наркомана ничего не стоят, Честер это не понаслышке знает, поэтому идет ва-банк:

— Я бы предложил тебе переехать ко мне, но ты пошлешь меня нахуй, поэтому договоримся о том, что я буду тебя навещать. Я заберу у той потрепанной блондинки ключи и вышвырну ее, а заодно и все дерьмо из твоей хаты. Я заеду за тобой, когда тебя выпишут, и отвезу домой. Усек? Мой номер у тебя есть?

Честер больше не сжимает пальцами подбородок, он уходит рукой выше и зарывается в волосы. Не гладит их, не перебирает, просто держит в ладони и не дает отвернуться, хотя Кирштейн пытается, вырывается и бесится. Надо сказать что-то еще, чтобы Арчи не завыебывался. Хотя выебываться он все равно будет, но, быть может, меньше.

— Ты мне не безразличен. Мне не плевать на тебя и на твою жизнь. Поэтому я от тебя не отстану, пока ты не встанешь на ноги. Смирись.

Отредактировано Chester Drake (2022-08-21 12:53:30)

+1

5

Несколько месяцев назад Арчи отдал бы всё, что угодно, лишь бы встретиться с Честером лицом к лицу, высказать ему честно и искренне то, что по душе когтями кошачьими скребло болезненно, а потом это же лицо разбить. Но несколько месяцев назад Арчи такой привилегией не обладал, потому вынужден был кипятиться в негативных эмоциях самостоятельно, мириться с ними и уживаться, время от времени позволяя им брать настолько высокую планку, что становилось страшно. Арчи не мог выплеснуть обиды и разочарование, и те наслаивались друг на друга, сплетались в неумолимо растущий ком, ежедневно становясь лишь крепче.

Арчи было неприятно
и больно.

А сейчас Арчи безразлично.

«Какого хуя, Арчи?» - задаётся вопросом Честер, словно бы имеет на то какое-либо право. Возможность отчитывать Кирштейна за проступки он потерял больше полугода назад, когда позорно сбежал из его жизни, не посчитав нужным расстаться нормально. Ни слова не сказал, даже блядского сообщения не отправил, из универа по тихой грусти свалил и номер поменял, поставив большую, жирную и молчаливую точку в их отношениях.

А сейчас сидит в полуметре от больничной койки и долгом своим, блядь, священным считает необходимость поиграть в психотерапевта. Это так нелепо и тупо, что хочется рассмеяться. Вот только Арчи не смеётся, а снова огрызается:

- Нравоучения свои в очко себе засунь.

Какого вообще хера он должен лежать здесь и выслушивать всё это от постороннего человека? От человека, который возомнил себя невесть кем и решил вдруг, что может устанавливать свои порядки, учить жизни и навязывать своё мнение о том, с кем Арчи может встречаться, а с кем - нет. Если бы не эти чёртовы провода, если бы не эта чёртова слабость во всём теле, то Арчи и слушать бы всё это дерьмо не стал. Вмазал бы Честеру по роже, чтобы доходчивее слов объяснить простую истину: ты мне никто, так что никакой зоны влияния у тебя здесь нет. И никогда больше не будет.

Арчи сопротивляется, когда чувствует пальцы на собственном подбородке, пытается уйти от прикосновений, но у Дрейка удивительно цепкая хватка и внушительное преимущество перед обессиленным, только-только пришедшим в себя Кирштейном. Дерьмово - чувствовать себя никчёмным и слабым; ещё более дерьмово - видеть в чужих глазах искреннее беспокойство, так некстати уколовшее болью куда-то под рёбра.

- Иди. нахуй. Честер.

Как тот и предполагал.

Обещать Арчи ничего не собирается. Принимать помощь - тоже. Ему нахер не упало всё, что Дрейк пытается сделать, преследуя невесть какие цели. О них, впрочем, становится ясно уже через несколько минут, когда Честер впервые, кажется, за всё время их знакомства решается на откровение.

«Ты мне не безразличен», - ступор.

«Мне не плевать на тебя и на твою жизнь», - ступор с тем разительным отличием, что сердце - чёртов камень, - начинает биться самую малость быстрее.

Арчи не выдерживает.

Арчи смеяться начинает в голос, игнорируя давящую боль где-то в области грудной клетки, и головой взмахивает, скидывая с неё чужую руку.

- Ты прикалываешься? Ты вообще понимаешь, насколько бессмысленно это звучит? - сквозь смех, постепенно угасающий и оставляющий место разве что необоснованной злости. Если Честер думает, что неожиданным признанием сможет хотя бы немного смягчить агрессивно настроенного Кирштейна, то глубоко ошибается. Потому что агрессивно настроенный Кирштейн не верит и доверять чужим чувствам вот так легко и просто не собирается. Один раз он уже доверился, позволил себе почувствовать необходимость в человеке, а по итогу был послан нахуй без каких-либо объяснений.

Теперь пришло время быть посланным нахуй Честеру.

- А ты мне - да, - перестав смеяться.

Арчи хочет последовательно, пункт за пунктом, объяснить, почему Дрейку стоит пойти нахуй и никогда больше не возвращаться, но в палате оказывается лечащий врач, деловито нацепивший на нос очки и со всей серьёзностью, присущей докторам, начавший рассказывать о том, чем в следующий раз может обернуться приключение с передозировкой наркотиков. Честера он, разумеется, отправляет из палаты, и Арчи сказал бы большое спасибо, но лимит дружелюбных бесед на сегодня израсходован.

Тем же вечером к Арчи заглядывает - врывается в палату без предупреждения, если быть точнее, - мать. Первые пятнадцать минут она едва ли не рыдает у него на плече, говоря о том, как хорошо, что ничего ужасного не случилось, а следующие полтора часа ругает и отчитывает, будто Арчи пять лет.

На следующий день Астрид приходит тоже. Заявляет прямо с порога, что разговаривала с Честером, - Арчи пренебрежительно фыркает.

- Я не собираюсь с ним...

- Собираешься! - перебивает, грозно нахмурившись и скрестив руки на груди.

Спорить бесполезно.

И все попытки переубедить терпят крах до самой выписки.

Арчи закидывает на плечо рюкзак с немногочисленными вещами, которые мать успевает привезти ему за прошедшую неделю, и выходит из палаты. По длинному коридору идёт, глядя в телефон, а когда в холле цепляется взглядом за Астрид, о чём-то мило беседующую с Дрейком, едва не скрипит зубами от злости.

Вы серьёзно? Спелись?

- Стоять, - материнская рука успевает зацепиться за капюшон толстовки, когда Арчи предпринимает попытку обойти образовавшееся препятствие и выскользнуть из больницы, - подожди-ка, дорогуша.

Арчи шумно выдыхает и нарочито медленно оборачивается, смотрит хмуро сначала на Честера, затем и на мать.

- Я, кажется, уже сказал, что...

- Ты не будешь жить один.

Они шипят друг на друга, пререкаются ещё несколько минут, тревожа внеплановым выяснением отношений безмятежный покой больницы. Арчи в конечном итоге сдаётся, выдёргивает капюшон из рук матери и, бросив на Честера пренебрежительный взгляд, идёт к его тачке, сопровождаемый пытливым взглядом до тех пор, пока не оказывается на заднем сидении. После, стоит им скрыться из виду, Астрид присылает короткое «люблю тебя, сынок», оставшееся без ответа.

Едут молча.

До квартиры идут тоже молча.

- За доставку, - Арчи, не заботясь особо о том, что к деньгам нужно относиться бережно, суёт несколько купюр прямиком под ворот футболки Честера, зная прекрасно, насколько сильно тот не любит - не любил и раньше, - получать от него хоть что-то.

- А теперь проваливай.

И дверь с громким хлопком закрывает аккурат перед самым носом.

+1

6

Дверь перед носом захлопывается так громко, что с потолка сыплется побелка; Честер невозмутимо стряхивает ее с волос, медленно прикрывает глаза и вздыхает. На собственной спине он чувствует любопытный взгляд и поворачивает голову, на него с нескрываемым интересом смотрит соседка. Ее седые волосы забраны в крупные бигуди, губы – ярко-красные, а халат – в пестрый цветочек; какая-то несуразная старуха, нелепая. Она, укоризненно покачав головой, просит быть потише, а то ведь «у детей послеобеденный сон», и стряхивает пепел с сигареты в мундштуке прямиком на пол. Честер ничего не отвечает, только брови вскидывает и отворачивается.

— Звони, если че. Я буду на связи, — бросает он напоследок, зная, что Арчи его услышит. В этой хлипкой многоэтажке стены картонные, двери тоже, и Дрейк никак в толк взять не может: нахуя? У Арчи денег столько, что можно купить небольшой остров в Тихом или в Атлантическом, а он шляется по сомнительным квартиркам в компании не менее сомнительных девиц. 

Он где-то читал, что порой люди нарочно, хоть и бессознательно, загоняют себя в самые паршивые условия. Некоторым нравится страдать, но Дрейк уверен, что Арчи не из этих. Скорее всего, он считает, что лучшего просто-напросто не заслуживает, вот и занимается всякой хуйней, наказывая себя за ошибки, за грешки и за проебы. Думать об этом сейчас, впрочем, нет ни времени ни желания; анализом чужих мотивов и поступков Дрейк обязательно займется потом. Подкинув ключи от двери, которая захлопнулась несколько мгновений назад, Честер ловко ловит их в ладони и разворачивается. Доебывать Арчи сегодня нет смысла, после больницы он захочет разве что отоспаться и привести себя в порядок, а не прыгать с иглы на иглу, а с девицы на девицу.

Соседка провожает Честера подозрительным взглядом, и тот салютует ей двумя пальцами от виска.

Возле зассанного, засранного подъезда его поджидает – кто бы сомневался, бля, – потрепанная, истрепанная блондинка. Кажется, ее зовут Молли или Билли; Честер, когда краем уха зацепился за ее имя, подумал, что оно идеально подходит наркоманке.
— Че надо? — он закидывает сигарету в зубы и подкуривается, глядя на жалкую девку исподлобья.
— Мне нужно поговорить с ним. Пожалуйста, дай мне пройти. Я не могу без него. Он должен это знать.
Честер смотрит на нее с картинной жалостью и кривит рот в нехорошем оскале. Через пару секунд – громогласно ржет.
— Че ты мне, бля, заливаешь? Я же вижу, что у тебя ломка. Без бабла ты не можешь, а не без него.
Молли – или Билли – неловко переступает с ноги на ногу, нервно заламывает руки, обкусывает сухие губы. Глаза у нее бешеные, белые волосы спутаны напоминают солому, щеки бледные. Ей не нравится, что Дрейк раскусил ее в два счета.
— Я все равно найду спосо… — договорить она не успевает. Честер, раздраженно хлопнув дверью черного внедорожника, срывается с места и через долю секунды вырастает перед девчонкой, над ней, как опасная грозовая туча, от которой нет спасения. Молли – или Билли? – вся сжимается и делает короткий шаг назад, но встречается спиной с шершавым деревом и жалобно всхлипывает. От ее громких заявлений не остается и следа, она боится, это невооруженным глазом видно.
— Если я увижу тебя еще хоть раз, то переломаю вдоль и поперек, усекла? Места живого не оставлю, обещаю.
Девчонка боязливо кивает. Еще несколько мгновений Честер смотрит точно в глаза напротив, силясь отыскать понимание, и на длинном выдохе отстраняется. Сигаретный дым проезжается по чужим бледным щекам, и их хозяйка резко отворачивается, жмурится. Она очухивается и окликает его, когда Честер заваливается на пассажирское сидение.
— Кто ты вообще, блин, такой? Откуда взялся? Какое тебе до него дело?
Поразительно: девка – неправильная, жизнь у нее – неправильная, а вопросы задает удивительно правильные.
Отвечать на них, впрочем, Дрейк не торопится – ни ей, ни себе.

По приезде домой Честер первым делом заваривает крепкий черный кофе и, пока это делает, отзванивается Астрид. Они и правда подружились или, как сказал бы Арчи, спелись. Говорят, общее несчастье сближает, именно это с ними и произошло. Убитая горем, разбитая, пораженная в самое сердце Астрид долго не могла поверить, что ее сын вот уже несколько месяцев сидит на игле. Когда она только об этом узнала, то с громкими обвинениями набросилась на Честера, и тот стоически выдержал все предъявы, отчасти потому, что они были не безосновательны. Потом, в безлюдном кафетерии на первом этаже больницы, им удалось поговорить спокойно, и Дрейк пообещал сделать все, чтобы Арчи слез с иглы. Сперва Астрид агрессивно настаивала на лечении, потом – на том, чтобы ее сын вернулся домой, напоследок – чтобы переехал к Честеру.
— Если ты щас надавишь, то сделаешь только хуже. Оставь это мне. У меня большой опыт работы с торчками.
О том, что опыт еще ни разу не увенчался успехом, Честер предусмотрительно умалчивает.

После суток, проведенных на службе, Честер едет не к себе домой, как обычно, а к Арчи, как и обещал. По дороге он заезжает в небольшой китайский ресторан и заказывает еду на вынос; если Арчи жрать откажется, а он, упертый баран, отказаться может, то хоть Честер пожрет, в крайний раз он ел утром. В последний момент, когда еда приготовлена, собрана и отдана, Дрейк спохватывается и, весело ухмыляясь, просит положить с собой упаковку с печеньем. Раньше, еще до всего этого пиздеца, они с Арчи любили угорать над этими смешными, нелепыми, бессмысленными предсказаниями.
— Кароче, печенье говорит, что я должен озарить чью-то жизнь своим светом, и тогда мне самому станет светлее.
— О, заебись. Могу тебе с этим помочь и поставить фонарь под глазом, всех озаришь. Под правым или левым?

Стук в дверь нарушает сонную тишину подъезда, и первым делом на звук реагирует старушенция, сегодня у нее губы ярко-оранжевые, халат в пеструю звездочку, а на голове – экстравагантный чепец. Она зажимает сигарету с мундштуком в желтых зубах и внимательно оглядывает незваного гостя с головы до ног, словно прицениваясь. Честер чувствует себя кроссовками в витрине магазина.

Открывать Арчи не собирается, но Честер тоже не пальцем деланный, он справляется с замком сам, спасибо блондинке, которая великодушно отдала ему свои ключи. В квартиру он вваливается по-хозяйски и первым делом оглядывается. Арчи успел развести бардак, но не катастрофический.  Сам он валяется на диване напротив работающей плазмы – то ли спит, то ли притворяется.

— Просыпайся, — хмыкает Честер и ставит пакеты с ароматной едой на столешницу в кухне, совмещенной с гостиной. Студия настолько маленькая, что просто находиться здесь невыносимо тесно. — Просыпайся, бля, спящая красавица. 

Арчи не отзывается: то ли спит, то ли притворяется. Честер походит к дивану, садится напротив Арчи на корточки и несколько мгновений смотрит на его безмятежное лицо. Хочется прикоснуться к губам, к щекам, к волосам, но право на это он потерял несколько месяцев назад, когда так позорно пропал со всех фронтов, сменил номера и не выходил на связь.

Честер Дрейк крупно проебался и все проебал.

Отредактировано Chester Drake (2022-08-22 17:01:15)

+1

7

Арчи щедрого предложения не оценивает и показывает двери, за которой всё ещё стоит Честер, многозначительный средний палец. Звонить он не собирается по двум весомым причинам: во-первых, желания не имеет; во-вторых, номера не знает и знать, по правде сказать, не хочет. Лимит попыток исчерпал себя ещё в те времена, когда они были вроде-как-вместе, вот только ни на звонки, ни на сообщения Честер не отвечал. Арчи просто хотел поговорить, просто хотел выяснить, что послужило поводом для тотального игнора, просто хотел понять, чем такое пренебрежительное отношение заслужил.

Он готов был ради Честера на всё. Он без раздумий готов был пренебречь собственным комфортом, готов был трястись в развалившейся едва ли не до основания тачке, ползущей невесть куда, готов был перебиваться отвратительными бутербродами, купленными на безлюдной заправке, и жить в номерах мотелей, на которые смотреть было страшно. Он готов был терпеть всё это, потому что Честер отказывался от денег и разобраться со всеми своими проблемами хотел самостоятельно.

А Арчи никогда не отказывался от Честера.

И, судя по итогу, делал это зря.

Разбираться в причинах и следствиях теперь, когда всё закончилось так тупо и до смешного нелепо, нет никакого желания. Пытаться узнать, чем же именно Дрейк руководствовался в тот момент и о чём думал - пропускать себя через мясорубку калейдоскопических эмоций, скачущих по ужасающей амплитуде. Арчи глотнул дерьма. Дерьмо это, пропитанное обидой и паскудным чувством глубокой наёбки, позволило пересмотреть приоритеты и прийти к выводу, что никому в этом грёбаном мире доверять нельзя. И сильнее всего - человеку, которого считаешь важным и нужным.

Остаток дня Арчи проводит в квартире: отчитывается перед матерью - даже фотографию отправляет, лишь бы та не сорвалась прямиком из аэропорта, чтобы собственными глазами убедиться, - принимает душ, еле отмывшись от тошнотворного больничного запаха, заказывает еду, а ближе к полуночи идёт в круглосуточный магазин, потому что в пачке осталась последняя сигарета.

В третьем часу ночи звонит Рэнди. Среди пьяной и не слишком разборчивой болтовни сонный Арчи с трудом распознаёт просьбу забрать того из какого-то бара. За прошедшие полгода ничего толком не изменилось, разве что пересекаться они стали заметно реже, встречаясь только в универе.

Арчи никуда не едет, никого забирать не собирается, но великодушно вызывает такси и отправляет Рэнди скриншот с номером тачки, которая через пятнадцать минут должна быть на месте.

Спит Арчи так долго, будто до этого не смыкал глаз несколько сотен лет. Первый раз он просыпается в полдень, второй раз - в пятом часу вечера. На третий, когда стрелки часов подползают к половине седьмого, он всё же поднимается с дивана и лениво плетётся в душ. Привычный ритуал после - выкурить две сигареты, понаблюдать с высоты третьего этажа за выясняющими отношения бомжами [местное развлечение у любого, кто согласился жить в этом захудалом районе].

К девяти часам вечера в дверь начинают решительно барабанить. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, кто именно соизволил прийти в гости в столь поздний час.

Арчи игнорирует.

Но удивляется искренне, когда слышит звук щёлкнувшего замка. Ключи от этой квартиры есть только у него, у девчонки, что после случая с передозировкой не подаёт признаков жизни, и у хозяйки, которую Арчи единственный раз видел, когда подписывал бумаги об аренде.

По тяжёлой поступи, доносящейся из коридора, Арчи делает неутешительный вывод: это не хозяйка и не девчонка. И оказывается прав, когда тишину комнаты, до этого разбавляемую негромким бормотанием плазмы, спустя несколько минут нарушает голос, принадлежащий человеку, которого Кирштейн всё ещё видеть не хочет.

Говорят, что если игнорировать человека, то рано или поздно человек от тебя отстанет. С Дрейком эта методика почему-то не работает. Дрейк - настырный какой-то до невозможного, доёбистый и, судя по всему, то ли наивный слишком, то ли тупой. Раньше за ним таких качеств не водилось, и это здорово выбивает из привычной колеи. Они будто местами меняются, ведь ещё полгода назад быть настырным и доёбистым приходилось Кирштейну.

И мысль вдруг такая простая и понятная в голову приходит, что хочется рассмеяться. Арчи думает, что всё это ему только на руку; думает, что поведение Честера - прекрасная возможность обернуть ситуацию в свою пользу и доходчивее слов объяснить, насколько паршиво Дрейк вёл себя в прошлом, насколько паскудно он растаптывал искреннее желание Арчи стать ближе и помочь всеми возможными способами, насколько жестоко давал надежду, а затем безжалостно её отбирал.

- Где ты взял ключи?

Арчи не открывает глаза, хотя взгляд на себе ощущает почти что физически. Говорит медленно, лениво, праздно, словно бы спрашивает исключительно из вежливости, а не из-за того, что действительно хочет знать.

- Входить в чужую квартиру без приглашения - признак хуёвого воспитания, знаешь?

И подаётся вперед, садится, немного ссутулившись, ладонью чешет затылок, взъерошивая волосы. Откуда-то со стороны кухни доносится аромат еды, и Арчи только сейчас осознаёт, что нормально не ел больше недели, - ту непонятную больничную еду, напоминающую невесть что, Арчи искренне считал зверским переводом продуктов.

Больше он не говорит ничего: молча уходит на балкон, где неторопливо курит, так же молча возвращается и берёт еду, молча валится обратно на диван и, прибавив звук на плазме, молча ест. Честера он не выгоняет, но и вести с ним светские беседы не торопится. Им разговаривать не о чем.

А на следующий день, небрежно набросав немногочисленные вещи в рюкзак, Арчи выезжает из осточертевшей квартиры, оставив на журнальном столе деньги и ключи.

Новое место - квартира в более презентабельном районе, снятая у молодой пары под очередным тупым предлогом: не сошёлся взглядами с новым материнским хахалем, поэтому решил жить отдельно. Молодая пара, проникшись складной ложью, даже задатка никакого не берёт, и Арчи тратит деньги на алкоголь, чтобы хоть как-то справиться с желанием вновь подсесть на иглу.

+1

8

— У твоей белобрысой подружки. Кстати, она тебе больше не подружка.

Арчи медленно, показательно неохотно открывает глаза и встречается взглядом с Честером, они смотрят друг на друга несколько быстрых секунд, а по ощущениям – десятки, сотни, тысячи долгих лет. Первым зрительный контакт разрывает Арчи и отворачивается, встает с дивана; Честер, продолжая сидеть на корточках, наблюдает за ним исподлобья. Кажется, горячая ароматная еда, пахнущая острыми специями, волнует его намного больше потери сомнительной девицы, и это определенно хорошо.

— Хорошее воспитание никогда не было моим коньком, знаешь?

Пакет с едой переезжает со столешницы на журнальный столик, заваленный многочисленными тетрадями и методичками [Арчи продолжает учиться, и это тоже хорошо], и Честер переезжает следом – прямиком на потрепанный, видавший виды, перетертый вдоль и поперек диван. Он откидывается на его спинку и, пошуршав коричневым бумажным пакетом, вытягивает из его недр картонную коробку с еще горячим жареным рисом. Честер не любит рис, а Арчи не любит лапшу, но именно ее он и взял с одной только целью – чтобы она не досталась Дрейку; вот же гандон.

— Ну ты и мудак, — невозмутимо констатирует Честер и, разорвав целлофановую упаковку зубами, достает палочки. Пользоваться ими учил Кирштейн еще до всего этого пиздеца, Честер как сейчас помнит эту жестокую, безжалостную, бескровную войну за «это, блядь, китайская еда, и жрать ее надо по-китайски, а не вилками и ложками, придурок». Это было давно. А по ощущениям – вчера.

Едят они в тишине: Арчи залипает в какое-то бессмысленное телешоу, похожее на викторину, а Честер – в телефон. Он переписывается с Астрид, заверяет ее, что все в порядке, что ее ненаглядный сыночка хоть и мудак, каких свет не видывал, но держится молодцом. Потом он переписывается с Куки – она спрашивает, придет ли Дрейк на вечеринку, которую устраивает Бобер.

— ого вау а в честь чего такая щедрость с его стороны
— вообще то он женится. сделал даме предложение три года назад а до помолвки только щас дело дошло
— так это приглашение на свадьбу или что
— не не это пока только вечеринка в честь помолвки
— то есть он сделал ей предложение три года назад а помолвка только щас?? а свадьбу еще через три года сыграют??
— чес.
— ладно ладно. а я могу притащить друга?
— того которого откачивали наши ребята?
— ага. я не уверен что он согласится но попробовать стоит. ему щас не помешает взбодриться.
— думаю бобер не будет против. в пятницу в семь. ты знаешь где он живет?
— неа. скинь адрес. кстати бобер то хоть знает что у него вечеринка в честь помолвки??
— хаха. НЕ ФАКТ.

Экран смартфона гаснет. Честер, по-хозяйски бросив его на журнальный столик, несколько мгновений молчит, гипнотизируя взглядом ящик, и решает отложить разговор до лучших времен. Сейчас Кирштейн слишком обижен, слишком оскорблен, слишком раздражен, чтобы общаться, тем более – чтобы соглашаться на вечеринку. Хотя Чес, видят боги, хотел бы познакомить его со своими коллегами, не с коллегами даже, а с друзьями, за столь короткое время ставшими семьей. Ему говорили, что у спасателей своя атмосфера в коллективе, но он только отмахивался: не верил. А сейчас убедился в правдивости заявлений на собственной шкуре. Бобер, Тако и Куки стали ему старшими братьями и сестрой, кэп – отцом, а мелкий проныра Джонни, ростом меньше Честера на полголовы, кем-то вроде вредного, капризного, доебистого племянника, от которого нет спасения.

После сытного ужина хочется спать, Честер, в конце концов, пришел только после суток. Потрепанный, видавший виды, перетертый вдоль и поперек диван сейчас кажется как никогда привлекательным, и Дрейк остался бы на ночь, если бы не их… ситуация. Арчи не обрадовался, когда Честер притащился сам и притащил жратву, тем более он не обрадуется, если Честер останется здесь на ночь. И Дрейк поднимается на ноги, разминается с негромким хрустом затекших суставов, ловко подхватывает с журнального столика смартфон и, хлопнув Арчи по плечу в качестве прощания, уходит из квартиры.

Через пару дней он возвращается в абсолютно пустую хату: Арчи дал по съебам. Съехал. Сбежал. Это не удивляет, скорее немного выбивает из привычной колеи. И где теперь этого пидораса искать? Куда он делся? Где живет?

Растерянно оглянувшись по сторонам, Честер падает на диван и залипает в смартфон. Самый верный способ узнать, куда Кирштейна нелегкая занесла, это позвонить Астрид, но Дрейк переживает, что та и в ус не дует. Если она ничего не знает, то он только суеты наведет, пошатнув и без того пошатнувшуюся тонкую душевную организацию несчастной женщины.

Есть еще вариант – Рэнди. Честер звонит ему, но тот и лыка не вяжет, а ведь на часах всего двенадцать дня. Спустя пятнадцать минут пьяных обвинений – как ты мог нас бросить? куда ты пропал? почему даже на звонки не отвечал, неблагодарный сукин сын? – Рэнди ненароком оговаривается о том, что Арчи снял квартиру посуточно у его тетки. Она только что выскочила замуж и переехала к мужу, а собственную квартиру решила сдавать в целях экономии. С горем пополам Дрейк выбивает адрес и едет в указанную точку. Он, пока стоит в небольшой пробке перед съездом в презентабельный спальный район Сакраменто, думает, что для беглеца Арчи поступил как-то слишком неосмотрительно. Это ведь и дураку понятно: первым делом Дрейк станет звонить Астрид, вторым – Рэнди, а тот выложит все как на духу. Значит, Кирштейн сбежал, чтобы в результате быть найденным. Или просто чтобы добавить Честеру проблем. Второй вариант кажется наиболее вероятным, хотя и первый нельзя отметать окончательно и бесповоротно.

В квартиру Честер попадает не совсем законным образом – он взламывает замок. Этому он научился еще в детстве, а в юности только закрепил полученные знания. Проникновение в чужую собственность – дело наказуемое, особенно для спасателя, но Честер, целиком и полностью отдавая себе отчет в действиях, идет на этот рискованный шаг тупо для того, чтобы вернуться в жизнь Арчи эффектно.

Он сидит в полумраке, вальяжно закинув ноги на журнальный столик, и играется с зажигалкой в терпеливом ожидании явления Христа народу. Арчи возвращается домой слегка за десять, Честер даже задремать уже успел; из полусна его выдергивает звук металлических ключей, звонко ударившихся о столешницу. Спросонья Дрейк решил, что он на работе, и визжит сирена.

— Ого, — нарушает сонную тишину Честер, глядя на Арчи через плечо. Тот крупно вздрагивает: не ожидал увидеть Дрейка так скоро, еще и в своей новой хате. — Че празднуем? — он поднимается с дивана и подходит к столешнице, преспокойно оглядывает собрание бутылок с виски. Кажется, Кирштейн решил передознуться алкашкой, раз уж наркотой не получается.

Спустя одну драматичную паузу Дрейк поднимает голову и смотрит в глаза напротив.

— Я одного понять не могу: люди съебывают, когда не хотят быть найденными. А ты съебался, но оставил адрес Рэнди, прекрасно понимая, что в первую очередь я пойду к нему. То есть ты хотел, чтобы я тебя нашел? Нахуя? В догонялки решил поиграть? Или в прятки? Кстати, есть че похавать? Ты устроил мне классный марафон, придурок, я даже пожрать толком не успел, только кофе закинулся – и то утром. Хвалю.   

Отредактировано Chester Drake (2022-08-24 14:25:51)

+1

9

Неожиданный переезд - не попытка сбежать от настырного Дрейка, хотя доля его посредственного участия в этом решении всё же имеется. Если бы Арчи хотел избавиться от Честера, а вместе с ним и от вездесущего контроля, то поменял бы не квартиру, а штат. Или страну, согласившись на поступившее предложение от отца, пожелавшего вернуть сына в Мюнхен.

Арчи переезжает, потому что пропитавшаяся запахом никотина квартира остопиздела, потому что денно и нощно выясняющие отношения бомжи, горланящие под окнами - остопиздели, потому что взгляд соседки, следящей за каждым шагом - остопиздел.

Он не бежит от проблем, а просто меняет место дислокации, посчитав, что смена обстановки поможет хоть немного расслабиться, даст необходимый сейчас глоток воздуха и послужит достойной причиной для того, чтобы хотя бы попытаться наладить покатившуюся по пизде жизнь.

Арчи заёбан.

У Арчи от всего того дерьма, что происходит, под глазами образовались дивные синие круги, лицо осунулось, с каждым новым днём становясь неестественно бледным, а голова всё чаще раскалывалась напополам. О крепком и здоровом сне Арчи и вовсе забыл, всерьёз начав считать его какой-то бессмысленной выдумкой.

Ему хуёво.

Ему хочется найти дозу или хотя бы закинуться какими-нибудь таблетками, но всё ограничивается обезболивающим, которое приходится пить по утрам в попытке хоть немного притупить острую боль в висках. Матери Арчи ничего не рассказывает. Ограничивается скупым «я в норме», потому что знает: та наверняка ударится в утомительную воспитательную беседу.

Ему откровенно хуёво.

Ему хочется наизнанку всего себя вывернуть, изнутри проветриться, но сомнительной кажется любая попытка привести себя к приблизительно-адекватному-состоянию. Арчи курит по три сигареты подряд, но результат практически нулевой, а ломка даёт о себе знать почти ежечасно. Всё это напоминает бесконечный джетлаг. Его колотит, бросает то в жар, то в холод, пальцы то и дело судорогой сводит, а чёртова бессонница не позволяет забыться хотя бы на время.

Бордовое на закате небо, застланное серыми тучами, роняет на землю мелкие капли дождя, когда Арчи, докуривая вторую сигарету, дрожащей рукой натягивает на взъерошенную голову капюшон и бредёт по пустой улице в сторону новой квартиры. За его спиной - рюкзак, набитый бутылками виски и мелкими закусками в виде чипсов, снеков и - зачем взял - непонятно, - пачкой кислых мармеладных червяков. В ушах - наушники с рандомными песнями, - Арчи иногда бубнит себе под нос те слова, которые помнит. На телефоне - несколько пропущенных от Рэнди, сообщение от Астрид и реклама из приложения по доставке японской кухни, обещающая хорошую скидку на следующий заказ.

Домой Арчи едва успевает добраться сухим - дождь начинает лить на подступах к многоэтажке, - а перед квартирой, несколько раз повернув ключ в замочной скважине, не может сообразить, почему дверь открыта.

Забыл, наверное, закрыть, - думает мимоходом, локтем надавив на ручку и толкнув ту плечом.

Песня в наушниках заканчивается, когда Арчи проходит вглубь квартиры, и в тот короткий промежуток времени, пока не начинается новая, чужой голос заставляет едва ли не подпрыгнуть от неожиданности. Сердце заходится бешеным ритмом, по телу волной прокатывается нервная дрожь, прежде чем Арчи понимает, кто именно находится в гостиной.

- Ёбаный в рот! - ругается, выдернув из правого уха наушник и бросив на Честера взгляд, полный усталости и раздражения. Сил на полноценную ругань не находится, вышвырнуть Дрейка из квартиры хочется невыносимо, но и то не представляется возможным по идентичной причине. Арчи, ссутулившись и помрачнев, уходит к столешнице и начинает выгребать из рюкзака покупки, звеня бутылками и шурша упаковками.

- Не много ли ты на себя берёшь?

Арчи на Честера не смотрит, но взгляд ответный на себе чувствует явственно.

- С каких вообще пор ты начал считать, что моя жизнь вращается вокруг тебя? Не обольщайся, Дрейк. Я переехал, потому что та квартира меня заебала, только и всего, - пожимает плечами и, взяв пачку, шумно её открывает, тут же забросив в рот горсть чипсов.

- Думаешь, что теперь каждый мой шаг - это попытка как-то тебя задеть? Отомстить? Сам-то понимаешь, насколько это тупо? Мне срать на всё, Чес. Срать, что ты решил поиграть в спасателя, таскаясь за мной по всему городу. Абсолютно. Делай чё хочешь, только меня в своё дерьмо не впутывай.

Дожевав и договорив, Арчи забрасывает в рот ещё одну горсть чипсов, а пачку толчком вжимает в грудь Честера. Следом - берёт бутылку виски и идёт в гостиную комнату. Последние слова Дрейка, впрочем, наталкивают на мысль: а что, если?..

Что, если и дальше уворачиваться от этих щедрых попыток помочь? Что, если игнорировать и на одном месте долго не задерживаться? Рано или поздно Честера должно это заебать. Рано или поздно Честер должен заебаться и опустить руки, не получив желаемого результата.

- Пожрать сам себе делай. Или уёбывай домой. У меня здесь не хостел.

+1

10

А слона-то он и не заметил.

Честер Дрейк, пока стоял в небольшой пробке перед съездом в презентабельный спальный район Сакраменто, в собственной голове перебрал много вариантов, и пришел к решению, что Арчи сбежал по двум причинам: а) он захотел привлечь внимание; б) он захотел доставить проблем. В его новой хате – кстати, очень просторной и светлой, симпатичной и хорошо обставленной – Арчи заявляет, что Честер Дрейк – болван, каких свет не видывал, раз посчитал, что причиной переезда послужили личные мотивы. Арчи вовсе не хотел а) привлекать внимание; б) доставлять проблемы; – он просто хотел сменить место проживания, потому что прошлая квартира заебала до чертиков. Оно неудивительно: маленькая, тесная, обшарпанная студия с полумертвыми цветами в потрескавшихся горшках годилась лишь для временной тусовки под сильнейшем кайфом, на трезвую голову там находиться было невозможно, один только вид ее облезлых, ободранных стен вызывал депрессию и желание скрасить свое существование ядом.

Да, Честер Дрейк сейчас, глядя на Арчи исподлобья, чувствует себя болваном, каких свет ни видывал.

— Ладно-ладно, — он с видом проигравшего вскидывает руки, как белый флаг, и медленно прикрывает глаза, — понял. Мир не вращается вокруг меня, твоя жизнь – тоже, дважды два равно четыре, а на дворе – две тыщи двадцать второй, — четыре непреложных истины, окей, без проблем, все запомнил, только не бесись.

Арчи бросает взгляд – злой, как сама жизнь, полный ненависти и презрения, и Честер тяжело вздыхает. Он, если честно, порой страшно скучает по тем временам, когда они учились в универе и бед не знали. Арчи тогда был другим – легче, проще, веселее; все тогда было легче, проще, веселее; небо голубее и трава зеленее. А потом Честер одним махом все проебал и винить в этом может только себя. Арчи не виноват, Рэнди не виноват; не виновата та белобрысая девка сомнительного поведения – и Астрид не виновата тем более; виноват только Честер Дрейк. Он крупно проебался и все проебал.

Временами он об этом жалеет, особенно тогда, когда Арчи смотрит так озлобленно и обиженно, когда всем своим видом показывает, что знать Дрейка не желает. Но когда Арчи не смотрит, когда его нет рядом, Честер не жалеет. Совсем. Он, наконец, живет той жизнью, о которой мечтал с самого детства – нормальной. У него хорошая, хоть и опасная, работа; небольшая съемная квартирка, выполненная в черных цветах, в одном из спальных районов города; новый внедорожник, а не то старое корыто с дырой в напрочь прогнившей подвеске. Его дома ждет Джекки – годовалая сука породы стафф, чисто-черная, как сама ночь, но с белым пятном в виде полумесяца на крепкой груди. Выдрессировать ее оказалось намного легче, чем договориться с Арчи.

Из прошлой жизни – нищей, голодной и агрессивной, состоящей исключительно из трагичных потерь, – Честер взял только баскетбольный мяч с автографом Майкла Джордана как напоминание о том, кем он был. Арчи он не взял, Рэнди тем более. Тогда ему казалось, что прошлое необходимо оставить в прошлом, ведь оно обязательно вернется, а возвращаться нельзя, сомневаться нельзя, давать по тормозам нельзя тем более. Профессия спасателя такого не прощает. Жизнь тоже.

Быть может, это было ошибкой, но Честер Дрейк – всего лишь человек, и ему свойственно ошибаться. К жизни, к сожалению, нет подробной инструкции, приходится действовать по наитию и порой оступаться.

Здесь и сейчас, в этой просторной светлой квартире, эти мысли не утешают, наоборот, только сильнее расстраивают. Как бы сильно Дрейк ни пытался убедить себя, что все сделал правильно, как бы ни торговался с собственным здравым смыслом, противоречия разрывают изнутри, болезненно раскалывают на части, все органы наружу. Он все сделал правильно. Он все сделал верно. Но почему, блядь, так паршиво? Наверное, потому, что Арчи теперь его ненавидит? Кирштейн может сколько угодно заявлять, что его мир не вращается вокруг Честера, но Дрейк уверен: будь он рядом, и Арчи не сорвался бы.

Говорить об этом вслух, впрочем, только выставлять себя болваном еще большим, чем уже выставил.

— Вообще-то, дружище, — Честер провожает Арчи преспокойным взглядом исподлобья и кидает пачку чипсов со вкусом бекона, что прилетела прямиком в солнечной сплетение, на гладкую белую столешницу, — это твое дерьмо. Ты меня в него втянул, когда решил поиграть в заядлого торчка. Это даже забавно: то, как ты винишь меня в эгоцентризме, а сам не замечаешь – не хочешь, блядь, замечать – ничего, кроме собственной обидки. Да ладно, Кирштейн, ты серьезно думаешь, что мне в кайф бегать за тобой, как за обосравшимся ребенком, и подбирать твое дерьмо? У меня новая работа, у меня новые люди и собака, которая ждет меня дома, у меня новая жизнь – а я здесь, я с тобой, выслушиваю, какой я хуевый. И ведь, блядь, ниче тебе в ответ сказать нельзя, а то каждое мое неугодное слово может обернуться очередным передозом.

На длинном, протяжном выдохе Честер трет пальцами переносицу. Он немного заебался, но не настолько, чтобы слать все и всех нахуй, в том числе Арчи. Арчи он в принципе не может послать нахуй, не имеет права. После данных обещаний – себе, ему и Астрид – Честер не отвалится, пусть даже Кирштейн ноги об него вытрет. Терпеть Дрейк не станет, нет, он не из тех, кто вторую щеку с покорной улыбкой подставит, поэтому Арчи по роже съездит. Но не отвалится.

— Ты должен кое-что отразить, — в несколько широких шагов Честер сокращает небольшое расстояние меж ними и встает напротив, хватает Арчи пальцами за подбородок и сжимает, заставляет смотреть исключительно в глаза, — ты можешь считать меня мудаком, болваном, эгоцентриком – и че там дальше по списку? – похуй. Я спорить не буду, ок, думай так, как тебе больше нравится. Но я не дурак – я умею учиться на своих ошибках. Я один раз тебя бросил – и больше этого не сделаю. Можешь выебываться сколько угодно – я тебя не оставлю. Усек?

Он разжимает пальцы, но не отстраняется, и пристально смотрит в глаза напротив. За окном дождь становится сильнее и теперь с силой барабанит в прозрачные стекла, словно отчаянно просясь внутрь. Завывает ветер, пронзительно играя на флейтах водосточных труб. Изредка темное, томное небо разрезают пополам белесые оскалы молний. Грома не слышно.

— Я потерял всех, кто мне был важен, нужен и дорог. Больше я этого не допущу, — это и правда звучит эгоцентрично: заставлять кого-то жить против собственной воли. А если Арчи действительно жить не хочет? Да нет, блядь, нет, быть этого не может; он, как и Честер, всего лишь человек, а людям свойственно ошибаться и оступаться. Вот он и проебался, когда перебрал. 

— Пиццу будешь? — как ни в чем не бывало спрашивает Чес и отстраняется, падает на большой светлый диван и по-хозяйски включает плазму. Смартфон переезжает из заднего кармана джинсов прямиком в ладонь. — Тебе, как всегда, с ананасами?

Отредактировано Chester Drake (2022-08-25 12:32:34)

+1

11

Арчи считает, что все эти разговоры - бессмысленная трата времени. Им не прийти к единому знаменателю, способному удовлетворить обоих; им не отыскать точек соприкосновения, которые позволят отпустить ситуацию и начать всё заново.

Арчи начинать ничего не хочет.

Арчи не верит, что за эти полгода Честер изменился.

Арчи сбит с толку, глядя на все эти попытки, и его растерянность обращается в горечь.

Слова Честера не успокаивают. Наоборот, только сильнее злят и без того чересчур раздражительного - в последнее время особенно, - парня, заставляя думать: хочешь сказать, что это я во всём виноват? хочешь обвинить меня в том, что твои планы на счастливую и беззаботную - нормальную - жизнь идут по пизде из-за меня? хочешь убедить, что корень всех твоих проблем - я? Ха, смешно.

Арчи останавливается в нескольких шагах от дивана, на который бросает завибрировавший смартфон, - мать снова звонит, но сейчас вовсе не до неё.

- Я просил тебя? Я просил тебя бегать за мной? Просил спасать?! - кулаки против воли сжимаются. Гнев закипает в нём, отравляет разум, и без того находящийся в замкнутом цикле тупой иррациональности, - Арчи пытается размеренно считать до десяти, лишь бы не сорваться окончательно.

- У тебя новая работа, новые люди, новая жизнь. Так какого хуя ты доебался до меня? Я-то старый, Чес, и жизнь у меня старая - такая же, какой была месяц назад, два, три. Ничего не изменилось с того дня, как ты решил, что в твоей новой идеальной жизни всё должно быть новое. Тогда ты посчитал, что для меня в ней места не найдётся. И я не стал тебя переубеждать, не лез к тебе, не трогал и не искал, хотя мне, блядь, без тебя было хуёво. Ты вообще представляешь, насколько мне было хуёво?

Арчи поворачивается, и во взгляде его, врезавшемся в стоящего напротив парня, слишком явственно прослеживается острый край, - разочарование и растоптанные в пыль чувства, о которых Честер прекрасно знал, но на которые наплевать решил с высокой колокольни. 

- А теперь подумай ещё раз, - делает короткий вдох и тут же выдыхает, массирует висок, чувствуя, как разыгравшаяся мигрень бьётся в голове до тошноты, - и скажи, что это я втянул тебя во всё это дерьмо. Сделай заядлого торчка крайним.

И, немного помедлив, добавляет:

- И перестань уже, блядь, считать, что любые твои действия или слова могут стать причиной очередного передоза. Не льсти себе.

Кажется, будто на этом можно поставить большую и жирную точку, ведь разговаривать им не о чем, выяснять нечего, а весь конфликт - Арчи в этом уверен на девяносто девять с половиной процентов, - раздут на пустом месте. У Честера теперь своя жизнь, направленная исключительно на светлое будущее, и Кирштейн, у которого всё идёт через жопу, никак не может взять в толк, откуда в таком плотном графике Дрейка, наполненном новыми людьми, новой работой и собакой, находится столько времени для человека из нелицеприятного прошлого. Тупость какая-то.

Последнее слово, впрочем, остаётся за Честером, который рядом вдруг оказывается, снова подбородок пальцами сжимает и в глаза смотрит так пронзительно, что становится немного не по себе.

Арчи сводит к переносице брови и молча слушает.

Слушает, но слышать отказывается.

Он всё ещё не верит Честеру, что так рьяно заявляет о своих намерениях. Принципиальную разницу в том, что было полгода назад, и в том, что происходит сейчас, Арчи видит отчётливо, но и это не становится весомым поводом, чтобы сбавить градус своей непримиримой обиды. С громкими обещаниями Честер припозднился. Скажи он нечто подобное раньше, когда они ещё состояли в каких-никаких отношениях, и всё обернулось бы иначе. Но Честер свой выбор сделал. Теперь пришёл черёд Кирштейна.

- Потерял. Ключевое слово, Дрейк.

Развивать эту тему дальше нет ни сил, ни желания.

Арчи пропускает Честера к дивану и, бросив что-то нечленораздельное в ответ на его вопрос, уходит в душ. Прохладная вода самую малость бодрит и позволяет остыть. В шуме разбивающихся о дно кабины капель прослеживается нечто медитативное, и мысли разрозненные приобретают смутный намёк на хоть какой-то порядок.

Обратно Арчи возвращается спустя двадцать минут, но сразу же уходит в комнату. Переодевается, натянув на себя футболку, из-за хуёвого состояния ставшую будто на несколько размеров больше, и домашние шорты.

- С каких пор ты любишь собак?

Спрашивает, лишь бы Честер переключился и больше не затрагивал болезненных тем. Сидеть в гнетущей тишине совсем не хочется. Разговаривать с Дрейком, впрочем, тоже, но из двух зол Арчи выбирает наименьшее.

Он не видит смысла ограничиваться стаканами, поэтому берёт сразу две бутылки виски, одну открывает зубами, а вторую протягивает Честеру, прежде чем валится на диван и наконец-таки более-менее расслабляется.

+1

12

Этот диалог бессмысленный и беспощадный – а все потому, что никто из его участников не идет на компромисс. Арчи не признает собственной вины, Честер тоже, и сейчас они очень напоминают двух басенных баранов, столкнувшихся на узком мосту. Вообще, если совсем уж откровенно, Честер Дрейк знает, что проебался – и проебался крупно, тем более он знает, что провинился, но говорить об этом вслух не осмеливается, ведь Арчи всем своим видом дает понять, что извинения ему никуда не всрались. А ползать перед ним на коленях, вымаливая прощения, не позволяет гордость. Он вовсе не хочет выставлять себя болваном еще большим, чем уже выставил. Поэтому молчит. На Арчи не смотрит – старательно делает вид, что пейзаж за окном с зарождающейся бурей намного интереснее.

Злые, как раздразненные, раздраженные осы, обвинения прилетают прямиком в лицо; жалят. Честер слушает, хотя слушать ему неприятно, и смотрит точно в глаза напротив. Почему-то кажется, что сейчас, конкретно в данный момент, перебивать Арчи не стоит: ему жизненно необходимо выговориться. Он, в конце концов, копил это дерьмо в собственной башке несколько мучительно долгих месяцев, оно переливается через край, бьется и бесится, кипит и, если в ближайшее время не выплеснется, то просто-напросто разорвет его изнутри, снесет оставшиеся барьеры, как безжалостное, беспощадное, свирепое цунами. 

В качестве жирной точки Арчи отворачивается и скрывается в ванной комнате, читайте – сбегает, и вот это уже не нравится. Честер предпочел бы расставить все точки над i прямо здесь и прямо сейчас, пусть даже они и разосрутся окончательно. Лучше так, чем дальше тешить себя беспочвенными надеждами на то, что рано или поздно все наладится и станет хорошо. Он ведь действительно хочет, чтобы рано или поздно все наладилось и стало хорошо. Быть может, парой им уже не быть, но хотя бы друзьями. Арчи в свое время очень много сделал для Честера, он это помнит и ценит, поэтому и не отваливается – и отваливаться не собирается.

Но как же, блядь, сложно не отваливаться от человека, который искренне хочет, чтобы ты отвалился.

Когда Арчи возвращается, Честер сидит на диване вразвалочку. Пицца заказана и уже едет, по ящику крутят боевик с бесчисленным количеством драк и крови, в стекло бьет проливной дождь. Честер лениво отрывает взгляд от плазмы и смотрит на Арчи с нескрываемым удивлением, когда тот протягивает бутылку виски. Не бросает ее на диван, как собаке, и не рявкает «жопу подними и сам возьми, здесь тебе не хостел, придурок», а протягивает и даже не ощеривается. Еще больше удивляет то, что разговор он начинает первым. Че с тобой случилось в ванной? Промыл башку изнутри? А че, так можно было?

Последовав его примеру, Дрейк откручивает пробку зубами, выплевывает ее на журнальный столик и, широко зевнув, прикладывается губами к горлышку, делает несколько коротких глотков. Виски приятно обжигает горло и огнем расплывается по венам, согревает, хотя в комнате и без того тепло, только промозглый сквозняк, прорывающийся сквозь приоткрытое окно, шерстит волосы на затылке.

— Да они мне всегда нравились. Я с детства мечтал о собаке, но ты помнишь, какое у меня было детство, — он себе-то порой жратвы добыть не мог, что говорить о питомцах. К тому же далеко не всем из материнских хахалей нравились собаки, и такое соседство могло закончиться плачевно: ее бесчисленным мужикам, мудакам, было неважно кого пиздить: людей или животных.

Вдруг повисшую в комнате тишину нарушает оглушительный удар грома, он настолько сильный, что многоэтажный дом ходуном ходит от непонимания и раздражения, машины испуганно визжат, а где-то внизу заходится истошным лаем собака.

— На, — он ловко кидает смартфон с открытой галерей в чужие руки, тот приземляется в ладони с характерным хлопком. — Там есть парочка, — или парочка сотен, — ее фоток. Зовут Джекки. Ей год. Я заебался ее дрессировать, но, знаешь, это такой кайф, когда собака начинает прислушиваться к командам и подчиняться им. В такие моменты понимаешь, что оно того стоило. А еще мне нравится, как она радуется, когда я возвращаюсь домой. Наверное, это тупо, но мило.

Пока Арчи знакомится, хоть и заочно, с Джекки, в дверь звонят; Честер оставляет Кирштейна в компании новоявленной подруги и расплачивается за пиццу. Наконец-то он может это сделать, у него еще со времен бомжевания в башке гнездилось негласное обещание, данное самому себе: угостить Арчи. Пицца – это, конечно, не паста из какого-нибудь новомодного ресторана, где даже официанты ходят с таким видом, словно им в жопу золотую ложку засунули, но тоже пойдет.

— Держи. Это твоя, — Чес вручает коробку, от которой исходит невероятный аромат свежего теста и ветчины, прямиком в руки. Точно также, как несколько минут назад это сделал Арчи, только с бутылкой хорошего виски.

В башке все еще вертится, жужжит и жалится желание договорить и расставить все по своим местам, но Дрейк, чувствуя себя девственницей перед сексом, ломается. Сейчас между ними лежит одна сплошная, и вовсе не хочется, чтобы она снова превратилась в двойную. Если Арчи готов общаться с ним, как с первым встречным, то так тому и быть. Это лучше, чем не общаться вовсе.

Пицца Честера – это много мяса, пеперони и халапеньо. Он вгрызается в кусок зубами и запивает его виски, бля, как хорошо, наконец нормальная еда и не менее нормальная выпивка, хотя Дрейк предпочел бы сожрать что-то домашнее, он ведь хорошо готовит, вот только времени на готовку совсем нет. Все его свободное время сейчас уходит на Арчи, а когда не на Арчи, то но Джекки.

— Кстати, раз тут у нас временное перемирие, — если тайм-аут на пожрать можно назвать перемирием, — ребята из пожарной части закатывают вечеринку в эту пятницу. Пойдешь со мной? Им будет интересно поглядеть на тебя, когда ты не заблеван, — он усмехается и, продолжая активно жевать, откидывается назад и косит на Арчи.

Отредактировано Chester Drake (2022-08-26 16:13:03)

+1

13

Первый глоток виски обжигает глотку и тяжёлым комом падает в пустой желудок. Арчи морщится и поджимает губы, жмурится и едва заметно взмахивает головой. На языке чувствуется горечь. Он уже и забыл, какого это - пить не дешёвую ссанину, купленную в ближайшем неприглядном магазине, а элитный алкоголь, за который выложить пришлось круглую сумму.

Последние пару месяцев Арчи не утруждал себя поисками качественной выпивки. Под наркотой даже самое отвратное пойло казалось ему едва ли не живительным эликсиром, а заваренная лапша быстрого приготовления - блюдом высокой кухни. Это нелепо настолько же, насколько жутко, - думает он сейчас, глядя на ароматную пиццу, заказанную Дрейком.

Второй глоток виски оседает в желудке немного мягче предыдущего. Арчи больше не морщится, вместо этого откусывает от куска пиццы чуть меньше половины и лениво жуёт, между делом свайпая фотографии собаки Честера. Прикольная.

- Знаю, - усмехается криво, бросив в сторону парня беглый взгляд.

Нечто подобное Арчи доводилось чувствовать раньше. Это тупо, конечно, но в отношении Честера всё шло по приблизительно похожему сценарию. Его приходилось приручать долгими разговорами и хорошей выпивкой, молчаливыми вечерами на крыше общежития, выходя покурить, или играми в приставку вместо нудных пар. Потом его приходилось дрессировать взглядами и аккуратными прикосновениями, терпеливо дожидаясь результата. И Арчи был несказанно рад, когда в награду за свои старания получил то, что на тот момент больше всего хотел: Честер привык, подпустил к себе ближе, чем позволено было другим, доверился и открылся.

А потом всё пошло по пизде.

И идёт до сих пор.

Телефон возвращается к хозяину. Арчи дожёвывает пиццу, заливает всё щедрым глотком алкоголя и переключает всё своё внимание на боевик, который видел уже когда-то, но совершенно не запомнил. Долго, впрочем, следить за развитием сюжета не получается, потому что Дрейк вдруг предлагает - спонтанно настолько, что Арчи едва не давится виски, - пойти с ним на вечеринку.

Идея кажется сомнительной.

Во-первых, тусоваться вместе, будто ничего между ними не происходило - глупо. Во-вторых, видеться с новыми друзьями Честера и показывать себя, будто какое-то экзотическое животное - глупо вдвойне. Арчи не видит себя в кругу этих идеальных по всем фронтам людей, не представляет даже, что может гармонично вписаться в дружескую атмосферу и стать там к месту.

Но почему-то Арчи  с о г л а ш а е т с я.

- Пойду, - небрежно бросает и жмёт плечами, - остопиздело дома сидеть.

Причина тупая, ровно как и поведение, ведь ещё двадцать минут назад Арчи отчаянно доказывал, что дел никаких иметь с Честером не хочет, видеть Честера рядом не хочет, разговаривать с Честером не хочет. Списывает всё, впрочем, на алкоголь и на прыгающее из крайности в крайность настроение, - у наркоманов ведь именно так всё и бывает, да?

Остаток вечера они проводят в каком-то неправдоподобном спокойствии. Арчи иногда даже темы какие-то абстрактные, не затрагивающие ни прошлое, ни настоящее, поднимает, слушает рассказы Дрейка о работе или смеётся негромко над сценами из комедии, сменившей закончившийся боевик.

Ближе к полуночи, когда виски заканчивается, а сонливость наваливается на плечи вместе с утомлением, Арчи поднимается с дивана и, едва удержав равновесие, смотрит на Честера, такого же подвыпившего и сонного, с равнодушным видом.

- Диван твой, если решишь остаться. Мне без разницы.

И уходит в комнату.

***

В пятницу, как и было оговорено, Арчи отправляет Дрейку сообщение. Узнаёт адрес и говорит, что заедет за ним сам. Аргументировать это никак не пытается, просто ставит перед фактом. Пить он всё равно не собирается - последние дни как-то особенно паршиво себя чувствует, - поэтому за руль садится самостоятельно.

Непривычно.

Последний раз Арчи ездил на тачке порядка трёх месяцев назад, но вспоминает былые навыки поразительно быстро. А к половине четвёртого уже стоит на парковке перед многоэтажным домом, выкуривая третью сигарету и дожидаясь Честера. Честер, к слову, не торопится, поэтому приходится тушить сигарету о ближайшую урну и подниматься на шестой этаж, между делом размышляя: чё я вообще тут забыл?

Три удара костяшками о дверь. Собачий лай по ту сторону и приглушённое дрейковское «фу» откуда-то из недр квартиры.

Арчи, сунув руки в карманы чёрных джинсов, ждёт.

Через минуту видит перед собой Честера, совершенно не готового и взъерошенного какого-то, а позади - чёрного стаффа, глядящего на незваного гостя с недоверчивым, но явным любопытством.

- Я почти состарился, - глаза закатывает, перешагнув порог и остановившись, - реще собирайся.

Отредактировано Archie Kirstein (2022-08-26 17:39:02)

+1

14

Временное перемирие затягивается, это одновременно радует и настораживает: с одной стороны Арчи как-то подозрительно быстро сменил гнев на милость, а кнут на пряник, словно что-то задумал, но это совсем не в его стиле, Арчи вообще не из этих, не из хитровыебанных, в «игре престолов» его убили бы первым. С другой стороны, это все еще… подозрительно. С чего такие резкие перепады настроения и поведения? Честер всеми силами пытается отыскать ответы, кажется, они плавают на самой поверхности, но стоит мазнуть по ним пальцами, и они тяжелыми насмехающимися булыжниками уходят на самое дно. Это бесит, и Честер бесится, а потом вспоминает брошенное с раздражением «мир не вращается вокруг тебя, Дрейк» и понемногу успокаивается. И правда, мир не вращается вокруг него, жизнь Арчи – тем более, дважды два четыре, а на дворе – две тысяча двадцать второй. Эти слова он повторяет себе, как мантру, каждый раз, когда в голову закрадываются скользкие сомнения.

Дело, наверное, в самом Честере. В собственной жизни он видел слишком много зла – и слишком мало добра, его постоянно наебывали, водили за нос и в итоге разъебывали в пух и в прах. Поэтому даже сейчас, когда все дерьмо оказалось позади, он поневоле остается настороже. Правильно Арчи тогда сказал – собака может быть новой, люди и работа могут быть новыми, квартира может быть новой, но ты-то остаешься старым. От себя не сбежишь, от своих привычек тоже.

Он размышляет об этом, когда ложится спать после смены. У него впереди три выходных, и они все равно что прохладный бальзам на ожоги пятой степени. Честер Дрейк за последние полторы недели заебался так, как еще никогда в жизни не заебывался, даже смерть матери вымотала его не так сильно, а смерть брата вообще прошла в алкогольно-пилюльном забытии, поэтому не оставила следа усталости. Работа, к которой он еще не привык до конца, Арчи, который передознулся, а потом слал с хуя наху и несколько особенно сложных вызовов выжали из него все соки. Честер Дрейк вырубается сразу, как только касается тяжелой, словно свинцом налитой, головой подушки, и забывает переставить будильник, тот звонит в пять-тридцать и остается неуслышанным.

Шестнадцать часов сна – это борщ, и Дрейк, когда просыпается под аккомпанемент дверного звонка и собачьего лая, вообще не понимает, что происходит, где он находится и какой на дворе год. Он действует по наитию и первым делом избавляется от источника шума – отворяет дверь и смотрит на Кирштейна, как баран на новые ворота. Ты че приперся?

— Куда собираться? — тупо переспрашивает Дрейк и продолжает гипнотизировать гостя своим самым отсутствующим взглядом. Сейчас он чувствует себя первоклассником, которого вызвали к доске и заставили решать сложное логарифмическое уравнение.

Под убийственным взглядом Кирштейна соображается удивительно быстро.

— А, точно, вечеринка. Щас, я быстро, — не хватало еще, чтобы Арчи выбесился и ушел. Если Кирштейн уйдет, то Честер пойдет за ним, и вечеринка тоже пойдет – только коту под хвост, а Дрейк ведь обещал Бобру прийти и даже притащить с собой Арчи. Они, когда узнали про «плюс один» страшно возбудились, словно Честер не друга с собой решил взять, а таинственную невесту. 

— У нас еще есть немного времени. Пошарься по хате, пока я собираюсь, выпей кофе и потуси с Джекки. Я в душ, — прежде чем свалить в сторону ванной комнаты, Честер дает характерную команду собаке, означающую, что Арчи – друг, а не враг, и с ним можно расслабиться. Джекки, словно только этого и ждавшая, мгновенно бросается к новому знакомому, сбивая радостным хвостом стоящий на пути пакет с обувью, и принимается ластиться; от былой настороженности не остается и следа; Арчи, кажется, только и рад провести немного времени с новой подружкой.  — Если решишь пить кофе, свари на меня тоже.

В ванной комнате Дрейк проводит немного времени и уже через пятнадцать минут, обернув бедра белым махровым полотенцем, сваливает в спальню на поиски подходящего шмотья. Черные джинсы, черная футболка и черная кожаная куртка – и вот он сливается со стенами в съемной квартире. Мимикрировал, как однажды заявила Куки, забежавшая в гости после смены.

Кофе Арчи не сварил – не смог выбраться из-под Джекки, зато сполна ее накормил. Это не страшно, по дороге есть кофейня, туда и заедут за бодрящей дозой кофеина. Вообще-то Честер предпочитает пить крепкий черный американо, только он оказывает действие на организм, но сегодня, конкретно сейчас, хочется чего-то сладкого и немного молочного, и Дрейк берет себе капучино с мятным сиропом, а Арчи – раф с соленой карамелью. В тачку он возвращается с двумя большими картонными стаканами и, упав на пассажирское сидение, закуривает первую – долгожданную – за день сигарету.

Бобер живет в престижном спальном районе, дом у него красивый, традиционный, двухэтажный и с большим двором. Такие дома показывают в фильмах – идеально-белые, с серой крышей и с ровным зеленым газоном. Сейчас газон, правда, поредел в силу надвигающейся осени, но все равно остается ухоженным. Возле лестницы сидят разноцветные цветы, Честер не знает их названия, но выглядят они богато. Около гаража стоит темно-красный хаммер с небольшой царапиной на бедре – тачка Бобра. В гараже безмятежно подремывает еще одна тачка, наверное, она принадлежит его невесте. Из дома доносится приглушенная музыка.

— Как-то все это странно, — негромко хрипит Дрейк, задумчиво почесывая висок горлышком бутылки с дорогим вином. Он, откинувшись на кресло, слепо смотрит на входные двери. —  Я как будто не своей тарелке. Меня не покидает чувство, что я здесь буду белой вороной, — светский прием в роскошном доме, изящные закуски и дорогое шампанское, шикарно разодетые люди и беседы высоком, строгое соблюдение правил этикета и он – выходец из трущоб, невоспитанный и необразованный, непригодный и неприглядный для высшего общества; неандерталец. Задним умом Дрейк понимает, что никто ему и слова не скажет, за столь небольшой промежуток времени он успел добиться признания и даже уважения в пожарной части, и все равно ощущение, что ему здесь не место, впивается в спину злыми острыми зубами и грызет, изгрызает вдоль и поперек.

Если бы он сам себя не знал, то решил бы, что дрейфит. Перед пожарами не дрейфит, перед наводнениями не дрейфит, перед землетрясениями не дрейфит, а перед дюжиной человек – дрейфит. Почему бы и да.

— Ладно, тебя они вообще видели только облеванным, — смеется Дрейк и поворачивается голову, смотрит на Арчи с веселым блеском в глазах. — Погнали. Познакомлю тебя со своей командой. Держись подальше от Джонни, он мертвого заебет.

Дверь отворяет Бобер, улыбка у него от уха до уха. Он с усиленным дружелюбием вталкивает парней в холл и сразу представляет их публике; гости одновременно, как по солдатской команде, поворачивают головы в их сторону. Честер хочет сквозь землю провалиться, он не любит столько внимания, он банально не умеет работать с таким количеством внимания, блядь, что же делать. Вот бы щас нацепить на себя шлем из пожарной формы. Или накрыться мантией-невидимкой.

Боже, благослови Америку – и Куки тоже благослови, потому что именно она переключает на себя внимание шуткой о надвигающемся Хэллоуине. Оцепенение – черт, он реально оцепенел – спадает только после того, как к ребятам подскакивает Джонни. Он протягивает руку Арчи, но смотрит на Дрейка: ну, познакомь.

— Арчи, это Джонни. Джонни – тот самый коротышка, который мертвого заебет. Джонни, это Арчи. Арчи, как и я, вообще не понимает, что здесь делает и уже, наверное, хочет свалить домой. Или в ближайший бар.

Отредактировано Chester Drake (2022-08-29 14:48:09)

+1

15

Арчи успевает забыть, насколько нерасторопным бывает Честер спросонья. Раньше, когда они ещё были вроде-как-вместе, Кирштейну достаточно часто приходилось поднимать ничего не соображающего парня. И делать это зачастую приходилось всеми подручными средствами, между делом объясняя, почему нельзя остаться в постели и для чего им прямо вот сейчас необходимо куда-то ехать.

За прошедшие полгода, кажется, ничего не изменилось.

Впрочем, в этот раз Честер соображает куда быстрее.

- Ага, иди уже, - отмахивается, полностью переключив всё своё внимание на собаку. Та к ногам подскакивает, на задние лапы становится, а передними упирается в живот, не больно, но ощутимо царапая когтями кожу даже сквозь ткань толстовки. Арчи улыбается. По загривку треплет, спину размашисто гладит и между ушами чешет, довольствуясь той искренней радостью, на которую в основном способны только животные.

Арчи не знает, насколько жёсткая у Честера дисциплина в отношении питомца, поэтому садится не на диван, а возле него. Спиной прислонившись к сидению, он несколько раз хлопает ладонью по собственной груди, и Джекки мигом оказывается рядом, всё так же энергично виляет хвостом и бодаться начинает, пытаясь подставиться под поднятую ладонь. Она едва не целиком на него взбирается, тесно жмётся боком к груди, ластится и во время всех этих телодвижений давит задней лапой прямиком на пах. Арчи глухо скулит и чуть сутулится, обхватывает собачий корпус рукой и устраивает её так, чтобы никакие больше жизненно важные органы не пострадали.

Он так и сидит с Джекки, не сдвинувшись с места, пока Честер не появляется в поле зрения. Никто, кажется, на него внимания не обращает: собака щедро слюнявит шею Арчи своим широким языком, а Арчи в ответ чешет её бока и что-то бормочет на манер «хорошая девочка».

Если говорить откровенно, то Кирштейн без раздумий променял бы вечеринку, на которой концентрация незнакомых людей зашкаливает, и остался бы с собакой. Она, раз уж на то пошло, никаких неловких вопросов не задаёт, о личной жизни не расспрашивает и осуждать за совершённые ошибки не стремится.

Но ехать всё же приходится.

По дороге до дома, где проходит вечеринка, они заезжают в кофейню. Странным для Арчи по-прежнему остаётся тот факт, что Честер помнит о его предпочтениях: о пицце с ананасами, о том, что раф он пьёт только с солёной карамелью, о том, что собак любит больше, чем кошек. С самого первого дня знакомства Арчи казалось, что Дрейк не из тех людей, которым до чужих предпочтений есть какое бы то ни было дело. Он был зациклен на собственной жизни и на том дерьме, которое она щедро подкидывала. Ничему другому, включая самого Арчи - за редким исключением - места в ней не было.

Может, Кирштейн всё-таки ошибался?

- Это же твои друзья, - не понимает Арчи, - в чём проблема-то?

А через несколько секунд усмехается и добавляет:

- Не перетягивай одеяло на себя, придурок. Почётный титул белой вороны сегодня мой.

И на то есть ряд весомых причин, о которых они оба прекрасно знают, просто говорить вслух не торопятся. Арчи здесь не место. Арчи, будучи человеком, который вырос в подобных условиях и никогда ни в чём не нуждался, а в любые вечеринки, даже те, куда его не приглашали, вливался без особого труда, сейчас испытывает почти что физический дискомфорт. И сомнения грызут невероятно, но остатки гордости отказаться от затеи не позволяют.

- За последние несколько дней у меня выработался иммунитет к людям, которые могут заебать даже мёртвого, - комментирует предостережение, не стесняясь намекнуть на то, что первым подобным человеком в жизни Арчи стал именно Чес.

Перед дверью, за которой слышно гул разномастных голосов и перезвон посуды - или стеклянных бутылок? - они оба останавливаются: Дрейк - потому что о чём-то беспрестанно думает, Кирштейн - просто за компанию.

Ничего ужасного, в общем-то, не происходит, когда дверь перед ними открывается, а появившийся на пороге мужик, дружелюбно заулыбавшись, охотно проталкивает гостей вглубь дома.

Арчи стоит чуть позади, сунув руки в карманы джинсов, и на собравшихся смотрит с флегматичным интересом. Вот, значит, в какой компании теперь тусуется Дрейк. Они все - люди, знающие, чего хотят от этой жизни, к чему стремиться и на чём выстраивать своё благополучие. С ними, такими дружелюбными и улыбчивыми, помочь готовыми в любую секунду, Честер и правда способен почувствовать себя безопасно и уютно, ведь положиться на любого из своей команды, независимо от обстоятельств, может без раздумий - не только на работе, но и в повседневности. Неудивительно вовсе, что Арчи, у которого за душой разве что родительские деньги имеются, в круг дрейковского доверия войти так и не смог.

Думать об этом сейчас совсем не хочется.

Арчи отвлекается, когда к ним подходит тот самый Джонни, и без особого энтузиазма пожимает протянутую руку, криво усмехнувшись в ответ на слова Честера.

Как оказалось, Джонни действительно может заебать даже мёртвого. Он постоянно трётся рядом, о чём-то рассказывает, хвастается своими немногочисленными подвигами на работе и не пренебрегает возможностью рассказать о том, как Честер впервые появился в их пожарной части.

- Пришёл, значит, весь такой хмурый и нелюдимый... Я тогда ещё подумал: у-у-у-у, не сработаемся, - прижатая к груди ладонь и наигранная скорбь на лице Джонни заставляют Кирштейна издать какой-то фыркающий смех, - а на деле-то оказалось, что парень неплохой.

С остальными ребятами Арчи знакомится тоже, но задушевные беседы вести не пытается. Обменивается парой-тройкой фраз, скупо рассказывает о том, что познакомился с Честером в университете, а за столом, где собираются все гости, и вовсе молчит, лишь иногда обращая внимание на занявшего место рядом Джонни. Тот шёпотом предлагает:

- Заезжай как-нибудь к нам в часть, покатаю на пожарной машине, - и улыбается так широко, воодушевлённо и ярко, что Арчи едва не слепнет.

- Я на пятилетку похож, что ли? - не огрызается, но глаза закатывает по привычке.

После ужина все разбредаются по дому. Кто-то помогает убрать посуду, кто-то решает поиграть в покер в гостиной за бутылкой виски, кому-то приходит в голову облюбовать гриль на заднем дворе, будто часом ранее стол не трещал от количества самой разной еды.

Арчи, самую малость расслабившись, общается с Куки. Та любезно интересуется, всё ли нормально, имея ввиду вовсе не вечеринку, и Арчи невольно удивляется, не чувствуя раздражения от попыток постороннего человека влезть в его жизнь. Наверное, всё дело в том, что на долгоиграющее общение с этими людьми он не рассчитывает, потому и позволяет себе вольность в виде скудной искренности.

К моменту, когда все начинают расходиться, Честер выглядит подвыпившим. Арчи предлагает ему поехать домой, но встречает неожиданное сопротивление.

- В бар? Окей, погнали, - жмёт плечами и вызывает такси, решив оставить тачку рядом с домом Бобра.

+1

16

— Джонни, завались, а, — с вежливой улыбкой маньяка-садиста просит Честер и нервно прикладывается губами к бутылке пива. Где-то за столом Бобер толкает праздничный тост в честь помолвки, нежно обнимая невесту за плечи.
— Да ладно тебе! — Джонни беззлобно скалится и бьет Дрейка кулаком в плечо так, словно они старые-добрые дружбаны, а это неправда, — первый раз – это всегда так волнительно. Все хотят знать о нем больше!
— Никто не хочет, — сердито цедит он и допивает пиво залпом.     

Повышенный интерес к собственной персоне претит, Дрейк хочет просто-напросто провалиться сквозь землю, он не любит быть в центре внимания, он не знает, что с этим вниманием делать и как с ним справляться. Ему бы просто остаться в долгожданном покое где-нибудь за углом в компании холодного пива и острых чипсов, но свалить с вечеринки нельзя, это невежливо по отношению к хозяевам, даже плохо воспитанный неандерталец Честер Дрейк это понимает, поэтому на протяжении всего вечера бегает от Джонни, как от огня, и один раз даже прячется от него в сортире. О том, чтобы набить ему физиономию, остается только мечтать, Честер все еще прекрасно понимает, что любая драка – нонсенс, что Бобер и его невеста – да и вся остальная команда тоже – Дрейка за это по голове не погладят. Приходится терпеть, и это просто счастливое стечение обстоятельств, что в итоге Джонни теряет всякий интерес к Честеру и быстро переключается на Арчи. Здоровья погибшим; прости, чувак, но теперь твоя очередь его терпеть.

Джонни тридцать три года. Он маленький, тощий и пронырливый. У него нет жены, нет детей, нет даже домашних животных, был только кактус – и тот сдох. Джонни боится недостроенных мостов и любого вида ответственности, любит фильмы Ридли Скотта и горячий шоколад и ведет свой блог о сорока восьми видах табака. Джонни искренне считает себя смешным, но это не так, чувство юмора у него напрочь отсутствует, ирония и самоирония тоже. Все, на что ему хватает смекалки, это подбрасывать кнопки в кровати и портить воздух в замкнутых помещениях. Джонни не очень любят в коллективе, но терпят, почему это делают – одному только богу известно. Ходят слухи, что там, наверху, сидит его брат – или отец, или мать, или сестра, или тетка через третье колено, или все вместе – они и похлопотали за дражайшего родственничка в местных органах. Еще одно мнение, но оно менее популярное: Джонни, несмотря на многочисленные недостатки, остается хорошим мужиком. Где правда, а где ложь – время покажет, а пока…

Арчи надо спасать. У него вид такой, словно он сейчас вздернется. Честер, почесав горлышком бутылки висок, праздно размышляет над планом спасения. Это не так просто, как может показаться на первый взгляд, ведь одно неверное действие, один неверный шаг или одно неверное слово, и в зыбучих песках они погрязнут оба.

— И че ты реально решил подохнуть? Ну типа… это было случайно или намеренно? — спрашивает Джонни и горящими глазами смотрит на Арчи снизу вверх. Честер шлепает себя ладонью по лбу и думает, что неандерталец здесь совсем не он.
— Джонни, — Честер не считает, что Арчи нужно спасать, но почему-то спасти его очень хочется, а заодно поставить Джонни на место, хотя Дрейк и думает, что этот бестактный вопрос прозвучал не со зла, а по глупости, — будь добр, сходи нахуй. Нахуй – это вон туда. 

Это первый раз, когда Честер посылает кого-то из команды нахуй.
А ведь Джонни был прав: первый раз – это действительно чертовски волнительно.

После того, как раздосадованный Джонни отваливается, вечер плавно перетекает в наиболее приятное русло. От ароматной еды ломится стол, виски и пиво льются рекой, беседы состоят в основном из местных баек, веселых анекдотов и громкого  смеха. Честер расслабляется, а восьмая бутылка пива расслабляет его окончательно и бесповоротно. Он пьян. И когда все начинают собираться по домам, Дрейк понимает, что этого мало, что он хочет еще. Он слишком давно не пил и страшно соскучился по этому состоянию, когда самое глубокое море по колено, а самые высокие горы – по плечо. 

На то, что Арчи составит компанию, Дрейк не рассчитывает, это же Арчи, блядь, Кирштейн, он пошлет нахуй, даже если очень хочет составить компанию, но… не сегодня. Сегодня он, к искреннему удивлению Честера, соглашается и даже оставляет тачку возле дома Бобра, чтобы напиться за компанию. Дрейк смотрит на него, как баран на новые ворота, но не комментирует неожиданное решение: не тронь говно – так не воняет. Ну или куй железо, пока горячо.

До бара их подвозит Куки на своем стареньком темно-синем додже, ей как раз по пути домой. Уговорить ее зайти не получается – она ссылается на супруга, которого давно не видела и по которому страшно соскучилась. Честер в ответ только пожимает плечами: как хочешь. Хотя с Куки, наверное, было бы проще: она мастерски умеет снимать любое напряжение и разряжать обстановку.

В баре много народу, оно и неудивительно, на дворе ведь вечер пятницы. Музыка играет громко, но перекрикивать ее не приходится; пахнет пивом, сигаретами и гренками с сыром и с чесноком.  Свободных мест очень мало, и это просто везение, что буквально перед ними освобождаются два табурета перед барной стойкой. Честер валится на один из них, Арчи громоздится рядом. Бармен – пацан с какой-то подозрительно знакомой рожей – быстро ставит перед парнями пиво. Итого: двенадцать, опа, уже четырнадцать бутылок за вечер. Честер пьян и еле ворочает языком. А языком отчего-то ворочать хочется особенно сильно, строча словами, как из пулемета.

Все, что Честер отчаянно глушил, будучи трезвым, неистово просится наружу. Срочно нужно признаться, что был не прав, что ошибся, что проебался. Невысказанные извинения жгут язык, оставляя на нем болезненные язвы. Честер крепко жмурится, устало трет пальцами переносицу и, повернув голову, глядит на Арчи через плечо, взгляд плохо фокусируется и плывет, предательски мажется, но выцепить до боли знакомый профиль все же удается.

— Слушай, — говорить получается с трудом, и дело даже не в том, что Честер пьян, а в том, что ему неловко, стыдно и унизительно. Слова тяжелыми несговорчивыми булыжниками встают поперек горла, царапают его, разрывают в окровавленных ошметки, блядь, как же стремно. Честер не помнит, когда в последний раз перед кем-то извинялся, кажется, даже у брата он никогда не просил прощения. А теперь че? – а теперь засунь свою гордость в жопу, Честер Дрейк, если не хочешь проебать Арчи окончательно и бесповоротно. А он не хочет. — Я очень сильно проебался. И я очень сильно виноват перед тобой. Когда я поступил на спасателя, я был уверен, что это мой последний шанс выбиться в люди, и я не хотел, чтобы что-то пошло не так. Я был уверен, что ты и Рэнди, вы оба, потянете меня назад. Я убедил себя, что вас надо оставить в прошлом. Особенно тебя. Я не знаю, почему я так решил, но я знаю, что это было тупо. Я проебался. И ты имеешь полное право на меня злиться, но ты не имеешь права думать, что мне похуй. Мне не похуй, иначе я не топтался бы возле тебя двадцать четыре на семь.

Честер чешет затылок, встрепывая и без того встрепанные волосы. На Арчи больше не смотрит – крутит в ладони полупустую бутылку с пивом, уже пятнадцатую, и гладит расфокусированным взглядом серебристую этикетку.  Хочется курить.

— Арчи, я хуево поступил, но я всего лишь человек, а не машина. Я совершаю ошибки; к жизни нет инструкции. Что мне сделать, чтобы ты простил меня? Я не прошу о многом, я просто хочу, чтобы ты перестал слать меня с хуя на хуй.

Отредактировано Chester Drake (2022-09-01 13:29:39)

+1

17

Всё проходит на удивление хорошо.

Арчи казалось, что вся эта затея с вечеринкой - херня какая-то, но реальность разительно отличается от хмурых ожиданий. В миролюбивой и дружественной атмосфере - если не считать мелких доёбов и некомфортных вопросов Джонни, - удаётся немного расслабиться, перестав ожидать тот или иной подвох. Никто не пытается разузнать о жизни Кирштейна, никому и в голову не приходит, что надо обязательно выяснить причины, по которым Честер его с собой взял, и ни с кем Арчи не чувствует себя третьим лишним. Всё настолько спокойно, что даже не верится.

Бобёр, настоящего имени которого Арчи так и не узнал, напоследок крепко жмёт руку и говорит о том, что рад был видеть на столь важном для себя событии, - это немного странно, ведь они от силы пару часов знакомы. Ещё уверяет, что за тачку Арчи может не беспокоиться, а если будет время или настроение, то потом, когда он решит её забрать, может заглянуть в гости на банку холодного пива, - и это тоже немного странно, ведь они всё ещё не закадычные друзья.

Может, у спасателей так принято? Работа у них опасная и зачастую слишком непредсказуемая, в любой момент может случиться непоправимое, оттого жить эти храбрые люди предпочитают одним днём, не разбрасываясь новыми знакомыми и не пренебрегая возможностью провести в хорошей компании время.

Арчи, по правде сказать, свою компанию хорошей не считает, но спорить и переубеждать никого не торопится.

Пока Честер возится перед входной дверью в поисках телефона и сигарет, Кирштейн пытается отвязаться от Джонни. Тот по-прежнему пытается привести ряд нелепых причин, почему Арчи следует заехать к ним в часть [у нас есть бомбическая кофемашина, а ещё бильярдный стол и крутые тачки; ты должен увидеть, как я без посторонней помощи выжимаю два по шестьдесят; на общих ужинах капитан готовит крышесносное карри, тебе точно надо попробовать, чел], а когда узнаёт о дальнейших планах и продолжении вечера, то принимается искать причины уже иного толка, лишь бы парни взяли его с собой.

Арчи не уверен, что это хорошая идея. Ему хватило общения с этим чересчур энергичным и не слишком за языком следящим мужиком на несколько лет вперёд, но слать нахуй, как то делал Честер некоторое время назад, было бы слишком грубо, а весомые причины для отказа никак отыскать не получается. Хорошо, что в разговор неожиданно встревает Бобёр. Он роняет широкую - и на первый взгляд тяжёлую - ладонь на тощее плечо, отчего Джонни едва ли не подпрыгивает, и смотрит с какой-то почти что отцовской строгостью.

- Оставь парней в покое, - грохочет своим низким голосом, сведя к переносице брови настолько, что между ними пролегает складка, - ты и так налакался.

- Да я же... Трезвый я, Бобёр, не начинай, - пытается скинуть с себя чужую руку, но хватка, кажется, становится только сильнее.

- Джонни...

- Бобёр!

Арчи наблюдает за всем этим с ленивым вниманием и криво усмехается, бросив короткий взгляд на Честера, боком прислонившегося к обувному шкафчику и воюющего со шнурками на левом кроссовке.

- Ладно, ладно, я понял. Тогда... в следующий раз? - Джонни, побеждёно вздохнув, протягивает вперёд руку для рукопожатия.

- В следующий раз, - соглашается Арчи и без энтузиазма сжимает чужую ладонь, зная: следующий раз вряд ли когда бы то ни было случится.

Тратить деньги на такси не приходится. Куки говорит, что едет в ту же сторону, поэтому без проблем подбросит до бара. Кирштейн кивает и отменяет заказ, а потом вместе с Дрейком выходит из дома, напоследок отсалютовав хозяевам пальцами от виска.

По дороге Арчи отвечает на сообщение матери, оставшееся проигнорированным ещё с утра и вызвавшее справедливое беспокойство, за которым последовало несколько жутко содержательных вопросов: где ты? с кем ты? почему не отвечаешь? не вынуждай меня идти на крайние меры! Крайние меры - это неожиданное появление на пороге квартиры с сердитым выражением лица и скрещенными на груди руками. Астрид церемониться не любит, зато делать поспешные выводы и в свете последних событий принимать не менее поспешные решения - очень даже. Ей ничего не стоит сорваться с противоположного конца страны [или с другого материка] и первым же рейсом примчаться в Сакраменто только лишь для того, чтобы провести воспитательную беседу.

Приятно, конечно, но того не стоит.

До бара они добираются через пятнадцать минут. Куки, опустив стекло со своей стороны, наваливается согнутой рукой на дверцу и дружелюбно улыбается.

- Присмотри за ним, - кивает на Дрейка, качнувшегося так не вовремя, но в целом вид совсем немного подвыпившего человека сохранить умудрившегося, - и, ради всего святого, ни во что не вляпайтесь.

- Конечно, - кивает Арчи, умалчивая о том, что в бар вместе с Честером поехал вовсе не для того, чтобы с ним нянчиться и пить исключительно минеральную воду. И, заметив взгляд, почему-то думает о том, что Куки всё прекрасно понимает без подсказок. Наверное, не надо быть чертовски проницательной, чтобы понять: Арчи не просто так оставил тачку возле дома Бобра. Вслух, впрочем, Куки ничего больше не говорит, пустыми предостережениями вслед не бросается, а уже через минуту скрывается за ближайшим поворотом.

Время близится к одиннадцати, счёт бутылкам, которые они успевают выпить, теряется уже на четвёртой, и всё бы ничего, но Честера вдруг пробивает на откровения. Арчи, допивая последние пару глотков, вздыхает: ему совсем не хочется поднимать болезненную тему, не хочется портить вечер никому не нужными разговорами и в подавляющем большинстве мыслей ловить отголоски размышлений о том, чем и как всё могло бы обернуться, не случить всего того пиздеца, через который ему против собственной воли пришлось пройти.

Но если Арчи эти разговоры не нужны, то Честеру, кажется - очень.

- Перестать ныть? - предлагает, беспечно пожав плечами, и, вскинув руку, беззвучно просит бармена организовать ещё пива. На Дрейка не смотрит. Боится, наверное, увидеть в расфокусированном взгляде искреннее раскаяние, которое изменить может абсолютно всё.

Арчи не уверен, что хочет этих изменений. И извинений.

У него в груди неприятно ноет от понимания, что слова Честера способны стереть тщательно возведённую стену - фундаментальную на первый взгляд, прочную, но трещинами покрывающуюся уже сейчас. После стольких месяцев медленно затухающих чувств, о которых Арчи упрямо запрещал себе думать, ему попросту не хватит смелости, чтобы признаться в главном: я хотел, чтобы ты вернулся, и я готов был тебя простить.

Но сейчас Арчи боится.

Боится, что слова Честера в конечном итоге окажутся пустым звуком.

Боится, что Честер снова избавится от него, как от ненужного фрагмента в своей идеальной новой жизни.

Боится, что второго раза тупо не выдержит.

- Ну, тебе было похуй. Согласись, что так было бы и дальше, если бы по тупой случайности ты не нашёл меня с передозом. Сомневаюсь, что все эти полгода ты жил одной только мыслью о том, как бы извиниться.

Бармен ставит перед ними пиво и снова отвлекается на других посетителей. Арчи подхватывает бутылку и делает несколько медленных глотков. Он тоже пьян, но не настолько, чтобы мысли теряли порядок и не могли выстроиться во вразумительные ответы.

- Сейчас-то ты чё от меня хочешь? Чтобы я сказал, что больше не злюсь? Я не злюсь. У тебя теперь своя жизнь, у меня - своя.

Арчи усмехается, чуть опустив голову. Странно это говорить после всего, что между ними случилось. Раньше ему казалось, что те обстоятельства, через которые довелось пройти бок о бок, смогли связать их настолько крепко, что никакие больше трудности не смогут повлиять и всё разрушить. Слишком отчётливо Арчи помнил, как подставился вместо Дрейка и провёл незабываемые несколько часов в полицейском участке, как переживал, когда Честер - потерянный и разбитый - пришёл к нему домой и рассказал о том, что убил человека, как они сорвались с места и поехали невесть куда за человеком «о котором вроде бы что-то знали». Это вселяло уверенность, что они вместе могут справиться со всем дерьмом.

А потом Честер вдруг решил, что Арчи - человек, который может всё испортить.

Смешно всё это настолько же, насколько и неприятно.

- Бля, забавно, - бесконтрольно срывается с губ, когда Кирштейн обо всём этом думает. Через мгновение он понимает, что произнёс вслух то, что должно было остаться только в голове, но оправдываться или объясняться не спешит. Вместо этого делает ещё пару глотков пива, возвращает бутылку на барную стойку и от неё же отталкивается ладонью, крутанувшись на высоком стуле.

Это не паника, но почти безысходность, - и всё внутри Арчи орёт, что нужно валить.

- Я курить.

И уходит, уворачиваясь от посетителей, чтобы побыстрее оказаться на свежем воздухе.

Отредактировано Archie Kirstein (2022-09-01 16:52:16)

+1

18

Когда Арчи заявляет, что не злится, Честер верит. Это не злость – это обида; это другое, это намного сильнее и глубже, громче и опаснее. Со злостью можно бороться, ее реально задобрить или умаслить, она легко стихает и забывается, а обида – она так просто не проходит, она настойчиво, настырно следует по пятам, словно тень в солнечный день, насмешливо дышит в затылок и постоянно дает о себе знать. Обида не стирается под действием времени, не смывается под струями холодного душа, не снимается вместе с грязной одеждой; с обидой приходится сживаться, свыкаться, мириться – а на это способен не каждый. И обыкновенного «прости, извини, мне так жаль» здесь чертовски мало. Черт вообще знает, как с ней работать; Честер с обиженными не церемонился – просто слал нахуй.

Дрейк тяжело вздыхает. Он чешет висок горлышком бутылки, пива в которой почти не осталось, и медленно прикрывает глаза. Если он хочет добиться Арчи, а он этого хочет больше всего на свете, то должен запастись титаническим терпением; придется приложить немало усилий, чтобы вернуть потерянное доверие. Но Честер тоже не пальцем деланный, терпения ему не занимать. Он заставил брата слезть с иглы, он порвал с паскудным прошлым, он прошел сложнейшие курсы спасателя, он выдрессировал и приручил Джекки – и он выдрессирует и приручит Арчи во чтобы то ни стало. Тем более что Арчи порой сам идет навстречу.

Но не сейчас. Сейчас Арчи спрыгивает с высокого барного табурета и, пьяно пошатнувшись из стороны в сторону, идет курить. Честер смотрит на его удаляющуюся фигуру через плечо и против собственной воли кривит губы в беззлобной ухмылке: он не просто пошел курить, он сказал, что пошел курить. Казалось бы, какая разница, но Дрейк разницу видит: это не меньше, чем приглашение.

Оставив на стойке пару смятых купюр, Честер съезжает с табурета и плетется следом. Дорога до двери не обходится без приключений: Дрейк ненарочно знакомит собственный несчастный нос с чьей-то широкой спиной. Ее хозяин неторопливо, словно в раздражающей замедленной съемке, разворачивается на месте, и Честер понимает: пиздец. Мужик в два раза выше Дрейка в три раза шире смотрит сверху вниз и агрессивно скалится, один его недружелюбный вид обещает большие проблемы.

— Да ладно тебе, — он быстро меняет гнев на милость и заливисто, басисто смеется, — видел бы ты свою обосравшуюся физиономию, чувак, — и бьет массивным кулаком в плечо так, словно они старые дружбаны.

Честер демонстративно закатывает глаза и ничего не говорит, а когда двигается в сторону выхода, то мысленно сетует на то, что сегодня все решили до него доебаться. До него и до его несчастного плеча, на котором точно останутся синяки. Он привык к синякам, как и к ссадинам, как и к царапинам, но сейчас, когда любая травма может помешать работе, их наличие скорее настораживает, чем вызывает флегматичное спокойствие. Тако однажды оговорился, что из-за ударенного давеча пальца не смог помочь человеку. Ему подсобили коллеги, и жертв удалось избежать, но горькое послевкусие осталось и еще долго обжигало рот мерзкими язвами.

Отныне придется быть осмотрительнее. Никаких драк, никаких стычек, никаких мордобоев.
Это немного проблематично, конечно, потому что все проблемы Честер Дрейк привык решать именно кулаками.

Он вываливается на улицу, боднув здоровым плечом входную дверь, и свежий воздух прохладного пятничного вечера кажется едва ли не живительным после удушливой духоты бара, насквозь пропахшего пивом, сигаретами и чесночными гренками. Зрение, привыкшее к приглушенному свету помещения, не сразу абстрагируется к темноте, а когда это происходит, Честер теряется: Арчи нигде нет. Спохватывается он, впрочем, сразу: Кирштейн никогда не любил курить прямо возле дверей, говорил, что его бесят снующие туда-сюда люди, и предпочитал заходить за угол. Именно туда, покачиваясь из стороны в сторону, плетется Честер. Арчи действительно стоит, прислонившись к кирпичной стене, и безмятежно курит, глядя в темное, томное небо. Сейчас, в свете тусклой луны, он по-особенному хорош, и Честер, чувствуя себя последним болваном, бесстыдно залипает.

Похоже для того, чтобы понять всю ценность человека, надо было его потерять.
И правда: болван. Болван, каких свет не видывал.

Он встает к противоположной стене, жмется к ней спиной. В карманах джинсов зажигалки не находится, в куртке тоже, приходится брать взаймы у Арчи. Честер едва заметно касается его пальцев, когда перехватывает искомое, и исподлобья смотрит в глаза. Кирштейн не отнимает ладони, не шарахается, не дергается и ничего не говорит; он позволяет к себе прикасаться, и пьяный, пьяный, пьяный Честер расценивает это как слабый намек на зеленый свет.

Терять ему нечего, хуже уже не будет, кто не рискует – тот не пьет шампанское и так далее по списку, нужное подчеркнуть.

Честер, крепко затянувшись, задерживает терпкий сигаретный дым в легких и делает шаг вперед, к Арчи, вырастает перед ним, как грозовая туча, от которой нет спасения, отрезает все пути к отступлению и наклоняется так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Сейчас – последний шанс Кирштейна взбрыкнуть, как он любит делать, и громко выругаться, оттолкнуть и послать нахуй, а то еще дальше. Но он не взбрыкивает, не ругается, не отталкивает и не посылает нахуй. Что творится в его блядской, блядской башке, Дрейк не знает и знать не хочет; он длинно выдыхает рваный серый дым – и тот проезжается по чужим приоткрытым губам. Завораживает; Честер ловит себя на мысли, что пялится, но делать с этим ничего не собирается.

Подавшись еще ближе, наклонившись ниже, Честер накрывает чужие губы поцелуем – не поцелуем даже, а ознакомительным (это даже смешно) прикосновением. Арчи не сопротивляется, и Дрейк, затушив сигарету о стену возле его бедра, идет ва-банк и толкается языком в горячий рот. Сердце мгновенно, как по солдатской команде, разбегается до немыслимых скоростей, а затем останавливается; дыхание перехватывает, воздуха не хватает, но Дрейк лучше задохнется, захлебнется, чем отстранится. Он соскучился больше, чем на то рассчитывал изначально; он соскучился по Арчи, мать его, Кирштейну, по его запаху, по губам и по рукам. Места для мыслей в башке не остается совсем, только одна бьется полусдохшей бабочкой: ближе, ближе, еще, блядь, ближе. Ведомый этим странным, тяжелым, почти что болезненным желанием, Честер ловко перехватывает чужие руки за запястья и вжимает их в стену над головой. И сам следом жмется – грудью к груди, пахом к паху, телом к телу. Воистину, в горячих пальцах снежный ком, только не ком, а Арчи, но тает примерно также.

Отредактировано Chester Drake (2022-09-02 18:31:57)

+1

19

На свежем воздухе становится немного легче. Арчи выходит из бара, вжимает голову в плечи, пряча половину лица под воротом толстовки, и слегка мутным взглядом окидывает чересчур оживлённую улицу. Здесь снуют случайные прохожие, прогуливающиеся под потемневшим осенним небом, на котором и звёзд-то толком не видно, зато рваные тучи тянутся размазанными клочьями, высветляя бескрайнее полотно серыми пятнами; толпятся подвыпившие посетители, собравшиеся кучками по два-три человека и что-то громко обсуждающие; пацан, накрутив на правую руку поводок, лениво бредёт в произвольном направлении, а чёрный лабрадор, энергично виляя хвостом, то и дело норовит сунуть любопытную морду в первую попавшуюся на глаза мусорку. Он, шаркая когтями по асфальту, трусцой подбегает к Арчи, внимательно обнюхивает штанину и, высунув язык, поднимает голову, а через мгновение, когда Арчи протягивает к нему ладонь, начинает слюнявить пальцы.

Усмехнувшись, Кирштейн ещё с минуту стоит на месте, провожая пса ленивым взглядом. Небрежно вытерев ладонь о джинсы, он тут же засовывает её в карман в поисках пачки сигарет. Внутри остаётся ещё четыре, одна - в зубах, пока Арчи идёт в сторону безлюдной подворотни, чтобы спокойно покурить.

Щелчок. Над зажигалкой всполохом загорается пламя, плавным жёлто-оранжевым ложится на лицо, выхватывая то из беспроглядной темноты, и задерживается едва заметной искрой на конце сигареты. Арчи, привалившись спиной к шершавой стене и подошвой кроссовка упёршись в неё же, глубоко затягивается и тут же выдыхает в ночное небо.

За последние полторы недели случилось слишком много событий: передозировка и неуютная больничная койка, серьёзная беседа с матерью и едва не случившееся путешествие в клинику, появление Дрейка, напомнившее о том, что было в прошлом. А ведь Арчи так отчаянно хотел обо всём забыть, оставить и больше никогда не вспоминать, не переживать эту тупую, ноющую, не дающую покоя обиду, день за днём отравляющую сознание и, буйно разгулявшись, не позволяющую жить дальше.

Но Арчи живёт.

Арчи успокаивается, когда понимает, что Честер действительно сожалеет; успокаивается, когда Честер ото дня ко дню где-то поблизости находится, пытается исправить собственную оплошность, отчаянно хочет вину загладить и, быть может, вернуть всё на прежние места. Это кажется таким неправдоподобным и нелепым, ведь поведение Дрейка нынешнего разительно отличается от поведения прошлого Дрейка, который бесился по поводу и без, подпускать к себе никого не хотел и помощь какую бы то ни было принимать не желал. Он отказывался мириться с мыслью, что рядом может находиться человек, который хочет помочь - искренне и бескорыстно; он с трудом шёл на контакт и ко всему относился с долей скептицизма, не возлагая на отношения больших надежд.

Облако серого дыма вуалью устремляется вверх и, подхватываемое порывом ветра, растворяется как раз в тот самый момент, когда краем глаза Арчи замечает знакомый силуэт. Он знал, что рано или поздно Честер придёт, поэтому не удивляется, продолжая неподвижно стоять, лишь время от времени поднося к губам сигарету и делая  теперь уже короткие затяжки.

Тишина не напрягает, не раздражает и не заставляет почувствовать невыносимое желание поскорее что-нибудь сказать, о чём-нибудь спросить или чем-нибудь её нарушить. Арчи молча передаёт зажигалку, ощущает прикосновение холодных пальцев, задержавшихся на коже на долю секунды, - этого оказалось достаточно, чтобы вдоль позвоночника скользнула волна мурашек, транзитом пройдясь по грудной клетке, плечам и предплечьям, покалыванием отозвавшись на кончиках пальцев и там же растворившись.

«Не делай то, о чём можешь пожалеть», - думает, глядя на Честера, но обращены эти мысли не столько к Дрейку, сколько к самому себе.

Арчи ловит чужой взгляд, в тусклом свете, несмело пробирающемся в тёмную подворотню, пронизанный каким-то потусторонним блеском. Ему этот взгляд - жадность и воспалённая похоть - знаком; первое время после неожиданного исчезновения Честера, пока Кирштейн ломал себя на составляющие в попытках хоть немного унять беспокойство, растерянность и злость, этот взгляд снился ему в кошмарах, садистски напоминая о том, что было, но чего никогда уже больше не будет.

И вот Арчи видит его вновь.

Сердце барабанит о грудную клетку судорожно, когда Честер делает шаг ближе. Затем ещё один. И ещё. Он останавливается в опасной близости, настолько опасной, что согнутая нога, всё ещё упирающаяся подошвой в стену, коленом касается ноги Честера.

Арчи невольно тянет носом воздух, когда дым разбивается о приоткрытые губы, горечью оседая на кончике языка, и задушено, рвано выдыхает, когда следом чувствует прикосновение чужих губ, - не новое, но хорошо забытое старое. Приятно, вопреки всем законам логики и здравого смысла. Арчи может хоть сотню раз злиться, хоть тысячу раз обижаться и старательно делать вид, что Честер больше не имеет никакого влияния ни на жизнь Кирштейна, ни на выбор, ни на что бы то ни было ещё; но тело его не лжёт.

Хочется отстраниться, хочется на корню пресечь эту вопиющую наглость, хочется дать Дрейку по роже за столь нахальное вторжение в личное пространство. Арчи гортанно рычит прямо в чужой рот, но вместо того, чтобы оттолкнуть и пустить в ход кулаки, он свободной от сигареты рукой, опустив ладонь на поясницу парня, давит, вынуждая того стать ещё ближе. Чёртовы противоречия не дают покоя, не позволяют ни взять себя в руки и сделать то, что правильно, ни отпустить ситуацию и сделать то, что хочется.

Арчи закрывает глаза и не глядя тушит сигарету о стену, выбрасывая окурок куда-то под ноги. Освободившаяся ладонь ныряет под расстёгнутую куртку Дрейка, медленно скользит по боку и задерживается на бедре. Честер воспринимает это по-своему и уже через секунду тесно прижимается грудью к груди, ни на мгновение не переставая исследовать полость рта языком - так, словно бы делает то впервые в жизни.

И все разумные установки, которые Арчи тщательно в своей голове выстраивал, беспощадно рушатся под воздействием слишком тесных прикосновений и слишком алчных поцелуев.

Ему нельзя было поддаваться.

Но он поддался.

Потом Арчи наверняка начнёт оправдывать себя, свалит всё на алкоголь и заёбанность, откажется признаваться, что действовал по собственной инициативе, а не по инициативе взыгравшего в крови градуса. Но всё это будет потом.

Возбуждение стягивается внизу живота от каждого прикосновения, - Арчи заводится на удивление быстро. И видит, когда глаза приоткрывает, что Честер заведён не меньше, а, быть может, и больше. Ему всё ещё кажется, что это неправильно, недопустимо и нелепо, но дальше поверхностного суждения мысли не проскальзывают. Со стояком думать невыносимо тяжело; со стояком Честера, давящим на пах и постыдно срывающим с приоткрытых губ судорожные выдохи, думать ещё тяжелее.

Высвободив руки, Арчи отталкивается лопатками от стены и к ней же через секунду прижимает Дрейка - крепко, плотно, ультимативно. Его пальцы впиваются в плечи сквозь плотную ткань, его зубы смыкаются на чужой нижней губе, оттягивая, а язык следом зализывает место укуса. В чёртовых джинсах нереально тесно, быть изнывающим и неудовлетворённым Арчи не нравится, но позволить себе больше - значит, сдаться и наступить на уже знакомые грабли.

Только не здесь.

Только не сейчас.

С трудом прервав поцелуй, Кирштейн тяжело сглатывает застрявший поперёк глотки ком. Ладонь сжимается на паху; попытка оттянуть ткань, чтобы было не так дискомфортно и больно, долгожданного облегчения не приносит, - Арчи всё ещё дьявольски твёрдый внизу.

- Блядь, - хрипит, сдавленно выдохнув и на секунду прикрыв глаза, - какого?..

Наезжать на Честера сейчас, обвиняя в своеволии и наглости - выставлять себя полнейшим кретином, ведь сам же поддался, сам же ответил на поцелуй, сам же ничего не предпринял, чтобы всё это остановить.

Дрейк - идиот. И Арчи не сильно лучше, хоть и пьян гораздо меньше. Поведение Честера ещё можно логично обосновать и вписать в рамки тех вещей, которые изрядно выпившему человеку делать дозволено, но поведение Кирштейна... Это ведь простейшая, как дважды два, истина: не делай то, о чём можешь пожалеть. Арчи же знает её, Арчи же думал о ней ещё каких-то пятнадцать минут назад, а теперь что? А теперь стоит, плотно стискивает зубы и неожиданно понимает, что былая обида, по-прежнему дающая о себе знать - единственное, что удерживает его от опрометчивых поступков; его последний рубеж.

- Чего ты добиваешься?

Арчи приподнимает голову, перехватывает не менее возбуждённый взгляд, а через секунду, побеждёно вздохнув, прижимается лбом ко лбу Дрейка. Грудь всё ещё вздымается и порывисто оседает от частого и глубокого дыхания, в штанах всё ещё до боли тесно, а тёплое дыхание, касающееся щёк, всё ещё пускает по коже то разряды тока, бьющие прямиком в солнечное сплетение и кипятящие кровь в венах, то мурашки, заставляющие ёжиться далеко не от промозглого ветра.

- Чё ты от меня хочешь?

На подсознательном уровне Арчи понимает, чего именно Дрейк добивается и что от него хочет, но каждый раз, когда понимание это ударяет по расшатанным нервам, колеблющиеся воспоминания навязчиво лезут в голову и упрямо напоминают: второго раза не будет.

+1

20

В темной, мрачной, грязной подворотне было холодно, сыро и промозгло, а теперь становится невыносимо жарко – настолько, что дышать нечем, каждый короткий глоток кислорода обжигает горло, выворачивает легкие наизнанку, сдавливает грудь колючей железной проволокой. Кажется, сейчас Честер просто-напросто задохнется, захлебнется этим болезненным возбуждением, мучительно стягивающим все тело и оседающем в паху. Не находится сил, чтобы оторваться, и Дрейк продолжает целовать – настойчиво, решительно, немного резко, но с наслаждением. И то, что Арчи отвечает взаимностью, стирает все границы, сносит рамки и пьянит сильнее самого крепкого виски, что сыщется в этом заблеванном всеми местными божками баре. 

Все это Честер не планировал, он вообще не из этих, не из стратегов. Он просто поддался желаниям – и не пожалел; пока. Когда он подходил ближе, когда касался холодными пальцами пальцев, когда вкрадчиво заглядывал в глаза напротив, то подсознательно проверял почву и ждал толчка, удара прямиком меж глаз или очередного билета в небезызвестном направлении. Но получил реакцию обратно пропорциональную – и сейчас думает, что цель определенно оправдывает средства.

Вот только что с этой целью делать он не знает, не догадывается даже.

Хочется, конечно, нормально потрахаться, но не в подворотне же. В баре тоже не прокатит: тесниться в грязном вонючем сортире размером два на два не комильфо. Остается только один вариант – ехать домой, но это слишком долго и энергозатратно. И пока Дрейк перебирает варианты в собственной полупустой башке, Арчи перехватывает инициативу. Он резко разворачивается на месте, и теперь Честер вжимается лопатками в стену. Всего на мгновение их взгляды встречаются и пересекаются, задерживаются; у Кирштейна глаза блестят, как в лихорадке, рот приоткрыт, а щеки красные. Он растрепан, и Честер сжимает в кулак его волосы на затылке, когда жмется грудью к груди теснее, когда отвечает на поцелуй, когда давит коленом на пах.

Их обоих заносит. Чувствовать теплые, почти что горячие, ладони на собственном животе под оранжевой толстовкой, невыносимо; невыносимо приятно. Честер длинно выдыхает и подается еще ближе, прикусывает нижнюю губу и, кажется, именно этот отголосок едкой боли становится катализатором для того, чтобы хоть один из них начал соображать башкой, а не членом.

Арчи отстраняется так неожиданно и внезапно, что Честер даже теряется. Он внимательно наблюдает за Кирштейном исподлобья и тяжело прикрывает глаза, когда понимает, что карета снова превратилась в тыкву. Больше никаких беспонтовых, бесполезных сказок – только беспощадная, безжалостная реальность. И в подворотне вновь становится холодно и мрачно, промозгло. Суровый северный ветер кусает плечи, и по коже разбегаются сотни неприятных мурашек – совсем не таких, как от близости с этим больным на всю голову придурком. Но вместо того, чтобы отстраниться окончательно и бесповоротно, Арчи, поторговавшись с собственными противоречиями, снова подходит ближе и жмется лбом ко лбу. Когда он это делает, Дрейк невольно переносится в прошлое – в те времена, когда все меж ними было, ну, не заебись, конечно, но более или менее. Арчи так уже делал, и его прикосновения отдавались странным спокойствием во всем теле. Он жался лбом ко лбу, и в эти моменты приходила необъяснимая, но твердая уверенность, что все обязательно наладится и будет хорошо.

Честер вздыхает. Он снова прикрывает глаза и обнимает Арчи за плечи – крепко, надежно, обещающе. Прижимает к себе так, словно от всего мира закрыть хочет, и едва заметно трется щекой о висок.

— Спроси че полегче, придурок, — беззлобно хмыкает Честер и медленно отводит голову назад, взглядом нашаривает небо, просвечивающее сквозь крыши домов. Оно, еще недавно бывшее ясным и звездным, сейчас затягивается темными и тяжелыми, словно свинцом налитыми, тучами. Кажется, собирается дождь.

Ответ на этот вопрос они прекрасно знают оба.
И оба не произносят вслух.

Возбуждение отступает так же быстро, как и наступило; Честер еще несколько мгновений стоит вот так, греясь теплом долгожданного тела, а потом кладет ладони на плечи и давит, заставляя их хозяина сделать шаг назад. Арчи сейчас все равно что брошенный щенок, и Честер невольно кривит рот в едва заметной усмешке, ну, что за додик.

— Ладно, поехали ко мне. Закажем пиццу и посмотрим какое-нибудь очередное низкосортное дерьмо.

Возвращаться в бар нет никакого желания, Честер Дрейк уже беспросветно пьян и едва держится на ногах, поэтому пить больше не хочет. И он, когда зовет Арчи с собой, вовсе не намекает на продолжение их внеплановой близости – он просто хочет еще немного побыть с ним наедине. Арчи, кажется, не против. Честер перехватывает взгляд, не выражающий отказа, и вызывает такси. Пока тачка плетется, объезжая образовавшуюся из-за аварии пробку, начинается дождь, приходится прятаться от него под ближайшей крышей. Они оба мокрые до нитки, ну, что поделать, Сакраменто – это не всегда солнце и жара, иногда Сакраменто – это проливные дожди и ветер.

Убитая тачка насквозь пропахла сигаретами и вонью немытых тел; приходится настежь открыть окно, даже несмотря на дождь и ветер, воинственно проникающие в салон. Чувак непонятной национальности то и дело смотрит в зеркало заднего вида – то ли переживает, что два пьяных пацана начнут буянить, то ли приценивается – а нельзя ли с них че взять. Единожды Дрейку удается перехватить взгляд в небольшом прямоугольном зеркале, и смотрит он так, что больше таксист не осмеливается отрывать глаз от скользкой дороги.

С дверью приходится повозиться, потому что ключ не подходит к замку, а, это не тот ключ, бля, это не тот замок и вообще не та дверь. В квартире тепло, уютно и пахнет хвойным освежителем воздуха; с громким радостным лаем им навстречу выбегает Джекки. Честер характерно щелкает пальцами, и та, прекрасно понимая выученную команду, смолкает.

После прогулки под проливным дождем очень хочется в теплые душ, и первым делом Честер плетется в ванную комнату, потом – уступает ее Арчи. Пока тот плещется в горячей воде, Дрейк заваривает крепкий черный чай без сахара и залпом его выпивает. Чай – это, конечно, хорошо, но все-таки хочется виски. Ну или хотя бы пива. Ведомый этим желанием, Честер, напрочь забывший, что пить больше не хотел, лезет в холодильник и достает из его недр упаковку пива. Там восемь банок; хочется верить, что хватит. Все добро переезжает на черный журнальный столик перед большой черной плазмой. Сам Дрейк переезжает на просторный черный диван. Рядом падает черная-черная Джекки и полюбовно устраивает морду на хозяйских бедрах.

В ожидании он праздно листает каналы. Че смотреть – хуй знает. Когда Арчи возвращается в гостиную комнату, Джекки заинтересованно поднимает глаза и уши, а Чес поворачивает голову и смотрит на него через плечо.

— Как тебе хата? Мне пиздец нравится. Все такое черное, мрачное, прямо как я люблю. Хорошо, что в Сакраменто много света, а то из депрессии не вылезал бы, — ржет Дрейк и коротко кивает, приглашая Арчи упасть рядом. — Я чет полистал каналы, но не нашел ниче нормального. Может, порежемся в мортал комбат?

Он купил ее, когда в гости напросился Бобер. Он долго ходил, шарился по углам, рассматривал обстановку, оценивал дизайн и в итоге вынес решение – все заебись, а че делать-то? Ну, типа, нет ни бильярда, ни дартса, даже игр на плойке – и тех нет. Честер оговорился, что дома он только спит, жрет и проводит время с Джекки, за что получил укоризненный взгляд исподлобья. «Это пока, новичок, потому что ты еще привыкаешь к новой работе, к новому графику, к новым людям. А потом, ну, представь, привел домой бабу – и чем развлекать ее будешь? Чем заманишь? Я вот раньше, до своей драгоценной невесты – без пяти минут жены – завлекал женщин старым граммофоном, доставшемся от прадеда, и коллекцией пластинок. А ты че? Вот че ты?» С тех пор Честер прикупил пару игр для плойки – и сделал только ради того, чтобы Бобер отъебался. Потому что женщин он в дом не водил, парней тоже. Честер не поклонник одноразового секса, ему просто-напросто впадлу обхаживать людей ради быстрого безэмоционального перепихона. А отношений он не хочет. Не хотел до тех пор, пока в его жизни не объявился Арчи, мать его, Кирштейн.

— Тебе хоть завтра не на учебу? Тебя ваще еще не исключили?

Отредактировано Chester Drake (2022-09-11 18:36:49)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » i hate everything about you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно