полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » in the eye of the beholder


in the eye of the beholder

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Sacramento Fine Arts Centre | 28.03.2021 | день

Miles Quinn & Warren Maude
https://i.imgur.com/E3HXdG8.gif https://i.imgur.com/qkfQfJb.gif

Знакомство
*оформление будет, когда я стану паровозиком, который смог

0

2

Уоррен не любил критиковать. 

Нет, пожалуй, это не было правдой. 

Правда звучит так - Уоррен никогда не любил критиковать без причины, и его критика никогда не была направлена исключительно на то, чтобы задеть чьи-то чувства. Ему было все равно, кто там и как чувствует, так что обижаться на его слова или нет было выбором каждого, но порой именно они могли помочь кому-то увидеть то, в чем они ошибались. 

Любые его слова критики были направлены лишь на то, чтобы помочь кому-то стать лучше, ничего больше и ничего меньше. Любая другая причина была бы не практична, и вот чего-чего, а практичности Уоррену точно было не занимать. 

Несколько раз в месяц он пытался выбираться на выставки молодых художников, чаще всего сборные, ведь мало у кого из них было достаточно хороших работ, чтобы заполнить такую выставку лишь собой, да и проходили они чаще всего в богом забытых арт-центрах, где пытались засунуть как можно больше имен в одно пространство ради всеобщей экономии. Так было и в этот раз - десяток имен в списке участников, разные стили и методы работы, разные темы и идеи. Все разное, что сосредоточиться было почти невозможно, и грозило закончиться большой головной болью. 

Эта подборка была похожа на ужасный калейдоскоп, от которого начиналась кружиться голова. 

Однако Уоррен знал, что именно в таких местах он может найти что-то по-настоящему стоящее, поэтому приходил раз за разом. Зачем он вообще что-то искал? По-видимому, его желание помогать молодым дарованиям, начавшееся с помощи его брату, когда тот только делал первые шаги в мире искусства, переросло рамки лишь одного человека.

Мир современного искусства был душен и переполнен людьми, наполненными доверху больным самомнением и огромным чувством собственной важности. Любой, кому удавалось хотя бы отчасти познакомить мир со своим именем, становился почти непереносимым, будто горький сироп от кашля. Очень многое полагалось на случай, на удачу, а не на талант, так что приобретшие славу и известность таким образом всегда боялись потерять свое место, ведь знали, что оно не подкреплено ничем, кроме позитивного чужого мнения, что могло в момент перемениться, как менялся ветер.

Поэтому, было логично, что мир искусства мало кого был готов пустить в себе в тепло и уют обоснованности, а еще меньше было людей, готовых помочь молодому таланту, ведь если ученик окажется лучше учителя, то мир заметит очень быстро. Как Верроккьо, бросивший кисти и художество, после того, как его ученик - Леонардо Да Винчи - обошел его в мастерстве, будучи лишь подростком. Учитель не пережил, что его опыт и успех ничего не стоили рядом с вселенной данным талантом. 

Уоррену всегда нравилась эта история, пусть они и была лишь легендой, придуманной столетия спустя. Она позволяла ему поверить в то, что в мире еще была какая-то справедливость и что настоящий талант всегда найдет путь и способ пробиться на поверхность.

А пока Уоррен делал свою часть - ездил с одной выставки на другую, из города в город, пока не находил очередного человека, потенциал которого ему нравился. В этот раз он был в привычном Сакраменто, в небольшой галерее, где бывал уже несколько раз. Никто из списка участников не был ему знаком, что было не удивительно. Уоррен ожидал, что большая часть художников с работами здесь являлись студентами одного из художественных университетов Калифорнии, так что ожидать можно было чего угодно. 

Он делает первый круг по зданию, пробегая взглядом по работам на стенах первый раз в поисках того, что зацепит его сразу. Это не обязательно должна быть работа с превосходной техникой, лишь что-то с тем, что может привлечь внимание и заставить тебя смотреть на себя дольше, чем несколько секунд. 

Однако, желаниям Уоррена, по-видимому, сегодня не было суждено сбыться, так как его взгляд так и не зацепился ни за одну из картин. Что же, не каждый раз у него будет результат, и это было вполне нормальным явлением. Если бы в его работе все было так просто, то ее мог бы делать любой. Уоррен гордился своем кропотливым трудолюбием, которое позволяло ему идти вперед несмотря на отсутствие видимых результатов. 

Он обогнул зал еще раз, чтобы убедиться, что не пропустил ничего. Нет, все было ровно так же, как и раньше, никакая работа не притаилась в тени и в ожидании того, что на нее обратят внимание. Удача сегодня была не на его стороне. Здесь было несколько вполне обычных работ - они могли бы понравится рядовому наблюдателю и даже принесли бы ему удовольствие - но этого не было достаточно для глаза Уоррена. 

Прежде чем развернуться и уйти, он остановился около одной из самых больших картин - безумно яркого полотна, на котором отвратительной какофонией раскинулись цветы абсолютно разных оттенков. Подойдя чуть ближе, Уоррен поравнялся с молодым человеком, смотрящим на ту же картину, и они провели в наблюдении несколько молчаливых секунд, прежде чем у него вырвалось: 

- Мне нужны солнцезащитные очки, чтобы смотреть на этот взрыв цвета, - красный, оранжевый, зеленый и прочие лились с полотна фонтаном, который грозил смыть всех на своем пути. - Пожалуй, это худшая из всех сегодня здесь, - продолжил он в никуда. 

+1

3

К сожалению, как бы я ни сопротивлялся этому, но искусство в моей жизни постепенно занимало все меньше и меньше пространства. Причин у этого было несколько, и я даже не берусь решить, какая из них оказалось той самой «фатальной». То ли постоянная нехватка денег, из-за которой я вынужден был заниматься не самым приятным и чистым ремеслом, то ли полное отсутствие вдохновения из-за того, на каком дне жизни я сейчас нахожусь. То редкое, что выходило из-под моей кисти, всегда отчаянно кричало красками, стараясь заглушить весь тот пиздец, что пожирал меня изнутри. Стоило мне на секунду остановиться и задуматься, как на меня накатывал ужас от того, что я сотворил со своей жизнью. Как я умудрился всего за пару лет из горящего, пылающего, будто осенние листья, юноши, превратиться в того, кем я являюсь теперь? Мне не требуется даже подходить к зеркалу, чтобы увидеть в своих глазах отчаянье. Оно плещется на самом дне, там, где заканчивается бравада. Другие вряд ли замечают его, предпочитая не лезть глубже моего фасада. Но сам я прекрасно вижу, что чем дальше, чем глубже я увязал в неправильных поступках и неверных решения. Если раньше я черпал вдохновение во всем, пил его жадными глотками, обжигая горло, и даже в этом выискивая что-то новое для себя, то сейчас я дую на воду, потому что обжигаться по-настоящему оказалось очень больно. И страшно. Безумие юношества постепенно отступало, формируясь в усталого и отчаявшегося человека, который исцарапал ладони в кровь, пытаясь забраться на вершину. Я ведь думал, что все будет так просто, что мой несомненный дар очевиден, что мне нужно лишь оказаться в нужном месте, под взорами нужных людей. Реальность оказалась жестокой и болезненной, а розовые очки, как известно, всегда разбиваются стеклами внутрь. Сколько мне было, когда я понял, что мой гениальный детский план трещит по швам? Двадцать? Двадцать один? В тот самый момент, когда я уже долго работал у Адама, развлекая богатых (и не очень) мужиков своими танцами, а за отдельную плату – и телом. Это не казалось трагедией тогда, нет. Это стало трагедией сейчас, когда я понял, насколько сильно на меня повлияла телесная прикосновенность. Если в восемнадцать это было лишь легким способом заработка, то сейчас это стало для меня адом, из которого я никак не мог выбраться. Чтобы платить за учебу и по счетам, мне приходилось торговать тем единственным, что у меня было – собой. Как бы я ни любил свои картины (особенно щенячьего периода юношеского счастья), они все еще не снискали никакого признания. Меня это не разочаровывало, так как все это вкусовщина, но постоянная нехватка денег и попытки их заработать, вынуждали меня отвлекаться от творчества, размениваться на что-то менее значимое. А после я бывал настолько измотан морально, что не мог себя заставить взять в руки кисть, набирая на ее кончик масляную краску.
Выставки начинающих и никому неизвестных живописцев были, пожалуй, одними из немногих моих способов показать себя миру. Они проходили не так часто, но каждый раз для меня это был праздник. Я не собирался разбогатеть на этом, я просто хотел, чтобы другие увидели то, чем я живу. Как выглядит мое нутро, если меня вывернуть наизнанку и показать другим. Это было безумно личное, интимное, но оно кричало во мне и отчаянно нуждалось в зрителях. Пусть даже в скучающих и ничего не понимающих в живописи. Это не имело никакого значения, мне просто было нужно, чтобы меня видели. Чтобы я чувствовал себя живым. Настоящим. Не вещью, которую можно купить, а личностью. Мой собственный сорт самообмана, но он работал.

Помещения всегда были скромными, и зрителями приходилось вычленять из нагромождения произведений те, что заинтересовали. Визуальный шум никогда не шел на пользу искусству, но выбирал не я. Снять под свои нужды целый зал я не мог себе позволить, так что приходилось довольствоваться этим, и я был благодарен судьбе даже за такие шансы. Сложно поверить, но когда-то я был на слуху в своем универе, пока мои «золотые» друзья не предали мое имя анафеме. Оказывается, даже талант тебе не поможет, если кто-то с деньгами решит вычеркнуть тебя. Я слишком поздно это понял, и я ничего уже не мог с этим сделать. Мне оставалось только стиснуть зубы и пытаться. Пусть и безуспешно. Пусть и отчаянно.

Сегодня с стоял перед своим самым масштабным творением, проскальзывая с нежностью по всем оттенкам зеленого и синего, ярким красным и оранжевым пятнам, складывающимся в фигуру человека, если отойти немного назад. Мне нравилась эта картина, я любил ее, и я прожил ее, вплеснувшись всеми своими чувствами на грунтованный холст. Со мной рядом стоял мужчина, точно так же рассматривающий мою картину, но на его лице я не мог прочитать никаких эмоций, ровно до того момента, пока он не открыл рот.

- Вы так думаете? Мне иногда кажется, что цвет – это самая емкая передача мыслей и чувств, с нею проще всего работать и ее очень легко читать. Эта картина говорит о художнике гораздо больше, чем кажется. – Отхожу немного назад и прищуриваюсь, чтобы казаться типичным критиком. – Вы обошли все залы, чтобы быть уверенными в этом? Мне кажется, я видел что-то похуже прямо около входа, там лежали камни и между ними кирпич. На мой вкус чрезмерно концептуально. Не любите экспрессию?

+1

4

Уоррен, по большей части, не планировал начинать диалог с другим посетителем, просто когда эмоции от взгляда на то или иное произведение не находили у него другого выхода, они часто оказывались произнесены вслух. Он уж было собирался развернуться и уйти, когда услышал голос второго человека. 

Быстрый взгляд на него - нет, они не были знакомы. На секунду Уоррену показалось, что его слова звучат похоже на то, как говорил бы его коллега, а всех местных он знал уже давно и хорошо, да и мало кто их них разделал его желание искать новые таланты. Нет, молодой парень, раза в два младше самого Уоррена, знаком ему не был. Пожалуй, можно бы было развернуться и уйти, можно было бы не продолжать разговор, не давать повода зацепиться. 

Тем не менее Уоррен не сдвинулся с места. Ему мало когда удавалось услышать чье-то мнение на таких выставках и сравнить его со своим. В конце концов, каждый их них смотрел на эти работы с высоты своего полета, а красота, как было принято говорить, была во взгляде смотрящего. Что же, почему бы не услышать другое мнение, раз уж этот визит не обещал открыть ему новые имена? Новое знакомство - это тоже занимательный способ провести вечер. 

- Хм, - он снова пробежался взглядом по картине, яркие краски все так же прыгали на него при первом же взгляде. Яркие зеленый, оранжевые и прочие не хотели отпускать из своего плена. - Мне всегда казалось, что любая картина говорит о художнике, иначе он не имеет право называться таковым. Если работа, какая бы она не была, не исходит из внутреннего желания создавать, основанного только на своих эмоциях, то стоит ли вообще за нее приниматься? 

Интересно, кто он? Просто случайный посетитель, проходящий мимо и решивший заглянуть на огонёк? Нет, вряд ли - на таких мероприятиях бывает мало случайных, чужих людей. Один из художников, тогда, автор одной из этих работ? Может быть, но спрашивать, чтобы узнать точно, Уоррен пока не хотел. Не было исключено, что парень был здесь с кем-то, как гость одного из авторов. 

- Для меня дело обычно не в том, люблю ли я что-то или нет. Когда ты смотришь на картину, у тебя не должно оставаться сомнений о том, красиво это или нет, - Уоррен по-настоящему оживал только когда начинал говорить об искусстве, будто в нем переключали какой-то тумблер и он остановился новым человеком. - Дело не в технике, нет в том, правильные ли пропорции, сочетаются ли цвета. Это лишь внутреннее ощущение правильности, как когда летом смотришь звёздной ночью на небо и понимаешь - это красиво. 

Уоррен хорошо помнил, когда он был еще ребенком, и они с Артуром частенько гуляли по ночам летом. Летние каникулы - это было единственное время в течение года, когда им позволялось делать практически все, что им было угодно, ведь остальные месяцы жизни они проводили в строгих нормах их школы-пансионата. Он частенько могли провести половину ночи просто наблюдая за небом, и Уоррен хорошо запомнил чувство того, когда тебе нравится что-то без причины, просто потому что оно есть. Отчасти это заставляло его грустить, потому что он не мог перевести в слова это чувство, но со временем он понял, что не для каждого явления должно быть отдельное название. 

- На мой взгляд, те камни настолько концептуальны, что даже сам автор не в курсе, что они от них хотят, - пожал Уоррен плечами. - Возможно, ответ в кирпиче, но я не уверен, - скульптура, ну или же ее подобие, никогда не было той областью, о которой Уоррен много знал. Кто знает, может это было аллегорией на эйфорию жизни, а может комментарием на тему социального неравенства - точно Уоррен сказать не брался. - Сделаете со мной еще один круг по выставке, может быть вместе мы увидим что-то, что в одиночку я успел пропустить? 

Уоррен сделал несколько шагов правее, к следующей работе - на этот раз небольшой подборке миниатюр, выполненных карандашом. Каждая их них была на свою тему, начиная от небольших портретов, заканчивая очень упрощенными пейзажами. 

- Например, эта подборка, - Уоррен не повернулся проверить, последовал ли за ним новый знакомый - что-то подсказывало, что ответ будет положительным. - Карандашом сейчас работают мало, так что она уже выделяется среди остальных. Мне кажется, именно поэтому и был выбран этот материал. А что они говорят вам? 

+1

5

Мне никогда не нравились темные тона: черные, серые, коричневые. Те, что навевали тоску и сливались постепенно в одну сумрачную массу. Меня не прельщало творчество, вызывающее какое-то бесконечное уныние, вроде русского реализма. Да, оно показывало ту сторону жизни, которая скрывалась за пределами парадного и дворцового искусства, но во мне оно никогда не вызывало никакого отклика. Я не чувствовал единения с этими угрюмыми пейзажами и сюжетами, иллюстрирующими неприглядные стороны жизни. Да, живопись и скульптура должны шокировать, должны проникать под кожу и заставлять зрителя вольно или невольно задуматься обо всем. Но мне такое никогда не было по нраву: все это плачущее небо под ногами, мрачные тона, самые обычные пейзажи, выведенные кистью художника с постоянной депрессией. Да, такое нужно, но я никогда не любил и не ценил такого рода живопись. Для меня она была чужда, как для южной яркой птицы суровые условия Гренландии. Я никогда не хотел создавать нечто такое, что будет ввергать всех вокруг в уныние. Жизнь и так чудовищна и несправедлива, жестока и грязна, зачем же это снова и снова демонстрировать посредством живописи? Есть фотопроекты, есть документальные съемки, они покажут без прикрас все ужасы действительности даже в тех уголках мира, о которых большинство сытых американцев даже и не слышали. Не то, чтобы это как-то изменит ситуацию в мире, но заставит кого-то задуматься о хрупкости этого мира и о бренности бытия. Об уродливых проявлениях этого мира. Я тоже участвовал в таких проектах, я тоже проникался чужими бедами и судьбами, но это не то, что я хотел создавать. У каждого художника должен был быть свой путь, не калька с другого человека, а поиск своего собственного стиля. То, что было наиболее близко мне было смесью экспрессионизма и импрессионизма, с элементами сюрреализма. Академическая живопись хороша только как основа, как базис всего, на чем будет потом воздвигнут храм твоего гения, кирпичик за кирпичиком. Если базы нет, то вся конструкция становится слишком шаткой. Я так люблю «Луну и Грош», я так безумно люблю эту книгу, но все же мне иногда невозможно представить себя на месте главного героя. Он ведь ничему не учился, просто решил стать художником и рисовать все так, как он чувствует и видит. Невзирая на бытовые проблемы и даже голод, тяжелую болезнь под конец жизни и оставленную жизнь и семью. Во мне не было и половины его самоотверженности, его желания творить, его упертости в достижении своей мечты. В пятнадцать я думал, что тоже готов на все, лишь бы нести людям свое искусство, но, как оказалось, жизнь все расставила на свои места, и все, что я теперь мог – это лишь думать о том, где же в своей жизни я свернул не туда.

Мои картины всегда были яркими, они всегда пестрили цветами, иногда не подходящими друг другу по гамме, но мне нравилось. Я ощущал это именно так, я именно так это чувствовал. И на выставку предпочел отдать то полотно, которое в полной мере отражало меня, как человека. Да, того самого человека, что постоянно говорит себе, я так хочу, чтобы лето не кончалось. И постоянно рисует это самое бесконечное лето, вдохновляясь его сочными тонами и обещаниями счастья.  Надежды. Когда ее нет, я не могу рисовать, не могу себя заставить даже взять в руки кисточку, чтобы начертить на холсте линию. Она все равно будет выглядеть неправильной и инородной, она будет лежать не так, как нужно, она испортит идеальную белизну грунтовки. Она словно безмолвный крик, который рвет нутро, но не может реализоваться. Я рисую лишь тогда, когда чувствую себя живым. Ни куском мяса на прилавке, который выбирают покупатели, чтобы пользоваться им несколько часов. Нет, когда я чувствую себя живым. Человеком. Личностью. В последнее время со мной такое происходит нечасто, и я стараюсь выжать из себя максимум тогда, когда вдохновение все же робко стучится ко мне. Я испытываю невероятную тоску и грусть, когда зависаю над мольбертом часами, не в состоянии даже сделать набросок. Я не вижу картины, я не понимаю, что чувствую, кроме пустоты и это чудовищно. Не ощущать внутри себя жизни я не пожелаю никому. Ты словно пустая оболочка, передвигающаяся, функционирующая, но с мертвыми стеклянными глазами и комком неудовлетворенности, разливающийся по венам. Каждая выставка, пусть и небольшая – это мой способ глотнуть немного воздуха и снова почувствовать себя не шлюхой, а художником. Ведь именно им я всегда хотел стать. Пусть даже мои творения не понимают и даже критикуют прямо в глаза. Я успел отрастить довольно прочную шкуру, чтобы не драматизировать из-за этого и не думать, что что-то не так со мной. Просто все предпочитают разно. И видят мир по-разному.

Мужчина рядом явно знал о чем говорил, и мне было любопытно послушать о том, что он видит перед собой. Ему не нужно выбирать слова – он не знает, что автор рядом с ним и внимательно слушает. – А когда вы смотрите на эту картину, вы чувствуете, что это некрасиво? – Я оборачиваюсь к нему и приподнимаю одну бровь, прежде чем снова обернуться к полотну. Я видел иначе, мне нравилось в композиции все, от выбора цветов до того, какими размашистыми мазками все было нанесено. Их можно было почувствовать кончиками пальцев, если бы кто-то решился это сделать. Моя картина – это не Ван Гог, она не пострадает от пары прикосновений, но люди, которые ходят на выставки, знают, что нельзя ничего касаться и даже дышать слишком близко к шедеврам.

- Полагаю, там противопоставлялись естественные природные формы тому, что создает человек, формируя контраст. Но я не уверен, потому что на моем заднем дворе тоже есть такая скульптура, но это остатки мангала. – Пожимаю плечами, не собираясь отказывать от столь любезного предложения. Мне было интересно поговорить с кем-то знающим, к тому же, мне было совершенно нечем заняться, так почему бы и правда не сделать круг по выставке? – Хочу, но лучше начнем с первого зала. Это неочевидно, но оформители хотели сделать логичным маршрут, но получилось как всегда – все свалено тесно и плотно, так что попробуем разобраться, что здесь может быть интересным. Яркие тона вы не любите, и уже выбрали своего фаворита с конца. Теперь нужно выбрать того, кто из всех выделяется положительно. Готовы? – Я смотрю на подборку карандашом, не понимая, почему их простота и лаконичность цепляет сильнее. Для меня это слишком просто, как будто что-то недоделано и незакончено. - Для меня рисунки карандашом - это как человек без одежды. Очень интимно, слишком. Я не слишком люблю рисовать им, даже углем получается куда интереснее и эффектнее. Хотя я знаю одного парня, который рисует шариковой ручкой так, что можно с ума сойти. При этом в ручке очень тяжело контролировать нажим, а права на ошибку нет никакого. Меня больше бы восхитила работа шариковой ручкой, чем карандашом, но мы оба уже поняли, что у меня со вкусом не все так хорошо, как могло бы быть. - Улыбаюсь и пожимаю плечами, почти извинительным жестом. Что поделать, если то, что я чувствую и выражаю, оказалось настолько печальным для кого-то зрелищем. Расстраиваться из-за этого я точно не стану. Не в этой жизни.

+1

6

На этой выставке и правда было очень мало координации, как этого и стоило ожидать от настолько сборной композиции. Здесь было так много всего разного, в совершенно разных стилях, разные материалы, разные темы - разное все. Сделать из этого одну красивую композицию не удалось бы даже самому опытному куратору, но это было ограничение, которое приходило с увеличением количества художников в одном месте. Порой бывало сложно составить адекватную выставку даже для одного автора, а собирать вместе десяток или двадцаток разных людей с уникальными идеями и целями в своем искусстве было идеей настолько тщетной, что Уоррен был даже удивлен, что местные организаторы просто не поставили все работы в один ряд без каких-то лишних мыслей или идей за этим.

Это напоминало ему одну поезду из его молодости, которая, пока он стоял рядом со своим новым молодым знакомым, казалась настолько далекой, будто бы сам Уоррен был старой картиной, написанной в стародавние времена и задвинутой в музейный заказник, но которую все же решились вытащить по особому случаю. Он тогда был на севере Нидерландов, встречался там с одним из дядиных коллег - это происходило еще в те времена, когда Уоррен не был руководителем самому себе, а лишь ездил туда, куда ему указывал старший родственник.

Городок встретил его жутким дождем и ветром, пронизывающим насквозь будто нож, да и таким холодом, что у Уоррена было чувство, будто его кости промерзли. Дядин знакомый был местным торговцем искусством и порой перепродавал работы из своих подборок в другие страны, если считал, что на местном рынке им не найдется нужного покупателя. Уоррен частенько встречался с такими людьми, и в тот визит все должно было пройти ровно так же, как было всегда, вот только из-за отвратительной погоды он умудрился простудиться в первый же день. Все остальная поездка прошла для него в режиме калейдоскопа из-за высокой температуры и общего недомогания. Больное тело подбрасывало подсознанию не самые здоровые ассоциации с теми картинами, что он видел там. Фигуры на них оживали и наседали на него, будто персонажи его худших ночных кошмаров. Уоррен пытался удержать свое здравомыслие не месте, не желая поддаваться тому, что его тело предавало его. Он держался его остатки крепко, но оно все равно неумолимо таяло, будто в его горячих пальцах был снежный ком.

Нынешняя выставка чем-то напоминала ему те дни, проведённые в болезни на ногах. Здесь все было так безумно, что хотелось спросить - а был ли здоров человек, что составил эти работы именно таким образом?

- Я чувствую, что она могла бы быть красива, - отвечает он парню чуть запоздало, взглядом возвращаясь к картине, у которой они встретились. - Но вместо этого она для меня такой не является, а упущенная возможность, растраченный потенциал - это намного хуже откровенной бездарности.

Из слов парня Уоррен понял, что тот все же был художником. Значит, где-то здесь была и его работа. Интересно, сможет ли Уоррен найти ее, опираясь лишь на их разговор? Сможет ли привязать автора к своему творению лишь по ощущению обоих? Чуть улыбаясь в никуда, Уоррен бросает себе безмолвный вызов - он хочет попытаться найти то, что этот парень здесь сотворил. Будет ли оно хорошее или посредственное, будет ли оно отражать что-то из его внутреннего состояния или будет являться лишь жалкой погоней за чем-то, что было сделано раньше? Покажет только время.

- Хм, это интересно, я никогда не думал об этом так, - кивает он в ответ на слова парня о том, что рисунок карандашом казался ему слишком интимным. - Я не художник, поэтому мне не понять такие вещи, как бы сильно я не старался. И как бы много я не общался с художниками, я никогда не смогу понять то, как они думают и как они видят свои работы. Это совершенно другой мир, куда есть пропуск лишь тем, кому был дан этот талант, - в его словах есть доля зависти, которая так долго сопровождала его как верный компаньон. Он всегда отчасти завидовал своему брату, тому, как тот видел и воспринимал мир, тому, как тот умел уловить тонкую нить материи из вселенского смысла и сплести из нее что-то прекрасное. - Искусство окружает меня очень давно, но я так и не научился смотреть на него так, как смотрит художник. Однако мне была дана другая способность, которой я очень дорожу, пусть мне и потребовалось время, чтобы ее принять.

Он не хочет говорить о том, чем занимается. Зачем? Ведь их разговор сейчас был не про это. Дело Уоррена - чистая практичность, в торговле искусством не было того прекрасного начала, что было в самих работах, которым он находил постоянный дом. В его работе был лишь бизнес, цифры и договоренности, что отравляли очень мало места для чего-то еще. Для чего-то настоящего.

- Не стоит так говорить о своем вкусе, - качает Уоррен головой после последних слов собеседника. - Каждый смотрит на картину через призму собственного восприятия, так что  кто вообще решает, чье виденье верно? Мой взгляд - это лишь мой взгляд, так же как и ваш взгляд исходит лишь от вас. Если бы в этом мире были те самые эталоны, чей вкус был неоспорим и идеален, то какой смысл был бы вообще заниматься творчеством? Просто копируйте то, что эти идеалы уже отметили как верное. Так было бы очень просто, правда? Мир искусства был бы чистый и стерильный, как наука, где все работает по законам, которые кто-то уже придумал раньше, - он вздыхает, переводя взгляд на следующие картины. - Проедем дальше?

Кажется, каждый из них уже успел достаточно высказаться о миниатюрах карандашом, так что была пора двигаться к следующей работе. Они прошли всего несколько метров, чтобы оказаться перед одной из скульптурных композиций сегодняшней выставки и работы, автор которой, судя по имени на карточке перед ней, был ответственен и за композицию из камней и кирпича, о которой они говорили чуть раньше.

- Знаете, кажется я только сейчас понял, почему мне не нравится скульптура, - Уоррен наклонил голову чуть вбок, рассматривая работу перед собой. - В скульптуре так много пытаются высказать что-то через аллегории и ассоциации, многое открывается только если ты начинаешь смотреть не на работу перед собой, а на то, чем она должна быть. И если я только рад подумать над тем, что хочет сказать картина, в то скульптуре мне это кажется слишком утомительным. Почему бы не создавать то, что есть, а не то, что ты должен придумать?

+1

7

Мне откровенно нравилось то, что я творил. Нравились сочетания цветов, нравились рельефные текстуры, нравились материалы, которыми я наносил рисунки на холст. Все это делало полотна живыми и объемными, полными жизни. Я мог с уверенностью сказать, что я тогда ощущал, выливая очередную палитру на белую гладь ткани, натянутой на раму. Иногда я рисовал даже пальцами, когда мне не нужны были четкие формы, а требовалось добавить в произведение немного тактильных касаний. Этого почти не видно на готовой картине, но я помню, как выводил кончиками пальцев контуры, как смазывал ладонью капли масляной краски, создавая переливающийся цветами фон. Да, на фоне придворных портретов или классического фламандского искусства, это выглядит недокартинами и недоживописью, как будто я недоучился в университете, но решил, что я уже все умею. Но это не так. Под простыми формами скрывается огромный пласт академической живописи и строгих рамок, заданных еще Рафаэлем. Но люди не могут всегда работать по шаблонам, стараясь уместить собственную фантазию и восприятие мира
В чужие шаблоны. Я уж точно никогда не хотел быть последователем или тем, кто копирует стиль других живописцев. Могу ли я рисовать, как Серов? Да. Хочу ли я? Нет. Если кто-то считает мои картины уродливыми и бессмысленными, это их право, ведь каждый судит в меру своего опыта и вкуса. У меня никогда не было цели понравиться всем, угодить всем, стать удобным и «модным». Да, возможно, это лишает меня выставок и популярности, это ограничивает меня, но это то, что делает меня мной. Разве не это самое главное? Не будь я таким привлекательным, я бы, возможно, тоже голодал, как Ван Гог или умирал от сифилиса на далеких островах, где жить было дешевле, а каждая островитянка готова стать твоей женой. А так, я пользовался своим телом, как источником заработка, чтобы творить то, что нужно было мне самому.

Но я не подозревал, что этот простой, как мне казалось, путь, приведет меня на самое дно. Грязь, которая не должна была липнуть ко мне, все же просочилась через кожу в самое сердце, сковывая его костлявыми пальцами саморазрушения. Даже если со стороны этого было не видно, сам я давно утратил былую уверенность в себе, ощущая себя лишь товаром на прилавке мясного ряда. Я ждал того, кто придет и выберет мою тушку, заплатив за это денег и совершенно не интересуясь, что при этом чувствую я. Просто вещь в магазине, я не хозяин себе и своей жизни, и это ощущение меня иногда сводило с ума. Высасывало из меня все соки и жажду писать. Граница того, где был я, а где была моя маска, были так размыты, что я уже не всегда понимал, где же находится точное место перехода. Это определенно не было тем, чего я так жаждал, не было тем, к чему я стремился. Это было результатом моего необдуманного решения, которое так круто и так болезненно повлияло на всю мою жизнь. Но посторонним и случайным знакомым точно не стоило знать обо мне ничего подобного, пусть любуются на картины, где можно все прочесть и так, если уметь смотреть дальше своего носа. Впрочем, я на такую удачу не рассчитывал, сейчас, увы, другое время. Вдумчивость и размышления давно не в моде, нужна быстра информация, быстрая еда и быстрое искусство. Оно не должно быть глубоким, скорее напоминать жвачку, которую пожевал и выплюнул, промазав мимо урны. Имена звезд можно не запоминать, они быстро падают за горизонт, позволяя миллионам людей загадать желания, наблюдая за их смертью. Мне не нравилась такая тенденция, не нравилось то, что для славы нужно было лишь перекроить себя, вывалить жопу в инстраграмм и уже считать знаменитостью. Настоящие дарования тонули в море из бездарностей и золотых деток, которым просто скучно в тишине тратить родительские деньги. Нужно обязательно было делать это на всеобщее обозрение, становясь очередными силиконовыми звездами. Пустыми, глупыми, неинтересными, но с тщательно отштукатуренным фасадом, за которым нет ничего. Потёмкинские деревни во всей красе. Деградация во всем, но при этом критики делают вид, что все нормально. И что унылая Депп модель, и что Делевинь – актриса. Как будто собственное мнение вдруг стало какой-то невероятной роскошью, которую себе могут позволить не только лишь все. Мало кто может себе его позволить.

Мужчина рядом со мной явно был не случайным посетителем, и мне было интересно узнать его мнение, и неважно, плохим оно было или хорошим. Я воспринимал любую критику, как стимул улучшить себя, ведь со стороны виднее, что не так. У меня замыленный глаз, я не могу оценить всю перспективу, опираясь лишь на свой опыт и свои ощущения. А тут бесплатный совет. Или мнение. Или критика, что в любом случае хорошо. Меня никогда не задевало то, что о моих картинах отзывались негативно – это нормально, это дело вкуса и восприятия, это не ранило мою душевную организацию, не выбивало из колеи. Люди, которые так остро реагировали всегда вызывали у меня удивление. Ты демонстрируешь всем свое искусство и ожидаешь, что оно разом понравится всем? Что все сразу поймут и оценят? Так бывает только в сказке, реальность такова, что всегда найдутся люди, которые скажут, что все что ты делаешь – дерьмо. Видимо, они росли в сферическом вакууме, где родные уверяли его, что все что он делает, совершенно. И не нужно больше ничему учиться, не нужно развиваться, все уже замечательно и прекрасно, разве нет? Критика – это еще один толчок наверх, если правильно ею воспользоваться, так что да, мнение этого незнакомца мне было интересно, вне зависимости от того, положительное оно или нет.

А положительным оно точно не было, он вполне четко дал это понять, но я лишь улыбнулся, принимая к сведению. Если моя картина здесь худшая, значит в следующий раз я буду предпоследним. А это уже маленькая победа. Конечно, мне, как и всех хочется заполучить все и сразу, но я прекрасно понимаю, что это невозможно. Как нельзя приготовить глинтвейн без корицы и гвоздки, так и невозможно сорвать джек-пот сразу же. Это тернистый и долгий путь, и мне кажется, я не прошел его даже на четверть.

- Так здесь потенциал был упущен? Мне кажется, автор все же считал, что это полотно достойно того, чтобы его продемонстрировать публике, значит видел потенциал. – Оборачиваюсь к незнакомцу, отмечая про него слова о том, что я не бездарность. Впрочем, сам я и так это знал, но приятно слышать это из уст другого человека. – В этом нет ничего плохого. Вы смотрите снаружи, тогда как мастер смотрит изнутри. Когда две точки зрения соединяются, получается что-то стоящее. А чтобы разбираться в том, что плохо, а что хорошо, не нужно быть самому художником. Ведь ни от кого не требуется кулинарных талантов, чтобы оценить вкус блюд? Здесь точно так же, только картины нужно пробовать глазами, а не языком. – Мы двигаемся дальше, чтобы осмотреть еще что-то. Мне действительно интересно случать иную точку зрения, которая почти не совпадает с моей. Я как будто смотрю на картины его глазами и это интересно. Как минимум – необычно.

Смеюсь от его слов, которые так четко характеризую его видением мира. Да, скульптура – это что-то сложное, и оно всегда требует более вдумчивого анализа. Даже современные работы. Созданные из кусков арматуры и бетона, нуждаются в анализе и сопоставлении, а для меня это слишком скучно и неинтересно. Возможно, во мне говорит человек, который совершено не ладит со скульптурой, так и не научился ваять что-то близкое к Родену или Камилле, но я знаю, что это не мое искусство. Они смежны, но слишком уж различны между собой, чтобы я мог внезапно решить заделаться мастером мраморных форм. Есть скульпторы, которым не нужно было никогда заниматься скульптурой, чтобы не вызывать ужас у окружающих. Например, Церетели, делающий такие чудовищные и аляповатые «шедевры» что им место только на свалке. Никакой гармонии, уместности, изящества, лишь нагромождение всего, что приходит в голову. Я не понимаю такое искусство и не хочу быть причастным к нему.

- Значит, зал со скульптурами осмотрим особо внимательно. Кажется, я там видел аллегорию на современность в виде разбитого экрана монитора. - Вроде, там было еще что-то интересное, достойное внимания и осмысление, но мне интересна была реакция своего спутника.

+1

8

Пока другие посетители вокруг них двигались от картины к картине, от скульптуры к скульптуре, эти двое оставались будто бы в отдельном мирке, в своем пузыре, в который можно было попасть только лишь отказавшись от нормального взгляда на обычные вещи. Это было как водоворот, долгое время таившийся едва-едва ниже поверхности воды, только лишь и ждущий момента, когда сможет утянуть за собой очередного невежду, решившегося ступить с безопасности берега в воду.

Уоррен всегда увлекался, когда была возможность поговорить о его любимом предмете, да и если быть честным с самим собой, его мало что интересовало помимо этого. Для любого другого человека он был бы скучен и неинтересен, как плоский, белый лист бумаги. Уоррен знал это и принимал, терпеливо ожидая тех, кто сможет увидеть за этой скучной поверхностью что-то стоящее внимания, а когда это случалось, держался крепко, не желая отпускать.

Может быть, именно поэтому брат и оставался для него самым близким человеком, ведь он, будучи художником, разделял его интересы и умел понимать с полуслова. Только сегодня утром они сидели на кухне их квартиры - Уоррен всегда настаивал на том, что где бы он не жил, там всегда должно было быть место и для его брата, поэтому и отказывался называть эту квартиру исключительно «своей» - пили чай и медленно обсуждали одну из последних работ Артура. Тот все больше и больше времени отдавал портретам - увлечение его молодости, которые отошло на второй план, когда его имя стало более известным, ведь исключительно портретная живопись была слишком своеобразным направлением для широкой публики. Теперь же Артур мог позволить себе выбирать то, что он хотел бы рисовать, и в последние месяцы это были именно портреты. Ему даже удалось несколько раз вытащить Уоррена из его душного офиса в галерее в обеденное время, чтобы утащить за собой в парк неподалеку. Пока Уоррен отдыхал от головной боли, связанной с его работой, его брат рисовал небольшие наброски прохожих и других посетителей парка.

- Я так хочу, чтобы лето не кончалось, - сказал он однажды. - Осенью у людей совсем другие лица, мне не нравится их рисовать. Только летом они становятся собой, расцветают так, что я не могу оторвать взгляд.

- А ведь раньше ты говорил, что тебе нравится хмурое осеннее небо, - улыбался ему Уоррен в ответ. - Значит, есть и в осени что-то прекрасное. Летом ты можешь рисовать людей, а осенью что-то другое.

- Рен, я мало когда могу выбирать, что рисовать, ты же знаешь, - качал головой он в ответ. - А еще меня преследует такое чувство, что если этим летом я не успею нарисовать столько, сколько смогу, то не успею уже никогда.

В его словах было что-то окончательное, будто Артур решил для себя нечто важное, но еще не был готов об этом говорить. Не решаясь спрашивать, Уоррен промолчал, лишь запоминая эти слова на будущее. Ничего, он был готов ждать, ведь в конце концов, после всего хорошего и после всего плохого, они все равно оставались собой и оставались рядом.

- Похоже, вам очень интересно увидеть, насколько плохо я умею понимать скульптуру. Хорошо, давайте перейдем в нужный зал, - улыбнулся Уоррен, пока они целенаправленно двигались в сторону нужного зала мимо картин с розовыми цветами и зеленой травой ранней весны. - Что же, мне сегодня повезло и у меня будет гид, способный понять больше, чем я, - они обогнули небольшую группу людей, собравшуюся вокруг высокого парня в солнцезащитных очках, и наконец вошли в зал, где была собрана большая часть представленных здесь сегодня скульптур. - А, кажется я вижу этот монитор, подойдем ближе?

Здесь было значительно меньше посетителей, чем в прошлом зале. По-видимому, Уоррен был не единственным, кому было сложно понять эти работы. Это было то самое белое пятно в его знаниях, которое он так и не смог заполнить. Он мог часами смотреть на скульптуры в музеях, мог рассматривать современны работы на выставках, но они ничего так и не трогали в струнах его души, как это делали другие виды искусства. Почему это было так, почему именно скульптуры так настойчиво избегали его, не давали понять себя и то, что они собой представляли? Это было постоянно напоминание о том, что невозможность было знать все и понимать каждого художника, встреченного тобой. Иногда будут уникальные случаи, выделяющиеся из общей массы, которые никогда не поддадутся тебе, никогда не откроют своих тайн и не поделятся самыми ценными частями своей души.

- Что же... - вздохнул Уоррен, рассматривая разбитый монитор перед ним; трещины расходились по нему причудливым узором, напоминающим паутину. Яркий свет, направленный на работу с потолка, преломлялся на стекле, играя разными красками и бросая отблески на светлый пол вокруг. - Я понимаю, что автор сделал это специально - монитор разбит намерено и именно так, чтобы это было понятно сразу. Но, при этом, он не разобрал его на части, не разбил на маленькие кусочки, значит здесь нет того, что бы наталкивало на мысли об откровенной ненависти или полном непринятии реальности. Значит, что тут остаётся? Этот монитор стоял у кого-то перед глазами долгое время. Месяцы, возможно годы, кто знает. Этот монитор знал своего человека возможно даже лучше, чем тот знал самого себя, ведь именно через него можно было получить доступ ко всему, что его владелец мог только пожелать. Любая информация, любое каприз - все могло быть исполнено с его помощью.

Останавливаясь на несколько секунд, Уоррен сдвинулся с места и обошел инсталляцию вокруг в поиске чего-то, что он мог упустить. Порой ему казалось, что ему лучше думалось в движении, а не стоя на месте, будто физическое передвижение подгоняло его мысли так, чтобы они быстрее складывались во что-то однородное и ясное для понимания.

Кажется, у Уоррена получилось понять, именно по-настоящему прочувствовать и осмыслить, лишь одну скульптуру в его жизни, да и назвать ее «скульптурой» было бы не слишком правильно, так что может быть дело было именно в этом. Это было несколько лет назад, когда работа привела его в Лондон. После вечера, проведённого со старшим братом и его семьей, Уоррену безумно сильно хотелось какого-то глотка чего-то настоящего и нового, свежего, как утренний воздух. У них с Джонатаном никогда не было особого взаимопонимания - возможно виной была разница в возрасте, а возможно то, что родители с самого детства разделяли их во всем. Они с Артуром ходили в другую школу, общались с другими людьми и жили совсем другой жизнью по сравнению со своим старшим братом. Отчасти это было хорошо, ведь от них и не ждали точно таких же свершений, которых ждали от старшего.

Что же, если бы их родители были живы, то они могли бы гордиться продуктом своего классического воспитания нового члена британской аристократии. У брата все было настолько правильно, настолько идеально и настолько стерильно чисто, без единого намека на честность, что он вполне сошел бы человека с портрета, который под действием какой-то магии ожил и стал настоящим. Даже в его доме все было слишком верно, так что проведя там вечер и вдоволь наслушавшись разговоров о том, что было бы хорошо, если бы они с Артуром вернулись в Англию, Уоррен уходил домой с неприятным послевкусием затхлого подвала.

Он не пошел домой, однако, ноги сами понесли его дальше по улице без особого разбора о своем маршруте. Уоррен вообще был из тех людей, которые терялись даже в знакомых районах знакомых городов слишком просто, так что затеряться среди тихих вечерних улочек ему не составило никакого труда и в этот раз. Лишь его собственное дыхание, звук его шагов, отрывки разговоров, доносившихся до него от проходящих мимо людей, гул проезжающих машин. Вечерний город обволакивал его, словно клейкий, сладкий сироп. Плачущее небо отражалось в лужах под его ногами - последствиях совсем недавнего дождя - и грозилось снова затопить все тротуары.

Его внимание привлек яркий свет в одном из окон, и Уоррен с удивлением обнаружил, что его хаотичная прогулка вынесла его напрямую к Хоптон-Стрит, совсем недалёко от одной из самых известных галерей современного искусства в Лондоне. Однако сегодня было уже слишком поздно, чтобы направляться туда, но Уоррен, безумно сильно жаждущий глотка хоть какого-то свежего воздуха, чтобы доказать себе, что не все в этом мире стоит на месте, дал себе обещание вернуться утром.

Собственное обещание Уоррен сдержал, и уже следующим утром был на пороге галереи Тейт Модерн. Он еще не знал, что внутри найдет одну из немногих инсталляции современного автора, что не просто понравится ему, а останется с ним на многие годы, даже и по сей день. Видимо, все было не так потеряно, как ему иногда казалось.

Вспоминая тот случай, Уоррен закончил свой обход и вернулся назад к новому знакомому.

- Даже не знаю, что еще сказать об этом, - вздыхая заключил он, переводя взгляд на другого. - В этом ли аллегория на современность - в том, что этот монитор знает и лучшее, и худшее о том, что есть в людях? Моя интерпретация такая, а что скажите вы? И, как насчет этой? - прежде чем собеседник успел ответить, Уоррен указал на еще одну работу рядом.

Это была движущаяся композиция, собранная автором явно вручную из плат и других подручных материалов, которая стояла на небольшом подиуме и крутилась на месте, будто бы какая-то юла. Периодически она издавала неприятный скрежет, будто бы внутри у нее было что-то сломано, будто что-то было неправильно закреплено вместе и грозилось развалиться на части при одном прикосновении. Неприятный звук раздавался достаточно громко, чтобы эхом отражаться от высокого потолка зала и возвращаться к слушателю раз за разом, не давая сбежать и вызывая сильное желание перейти в другой зал, лишь бы больше не слышать этого.

- Судя по списку авторов, это один и тот же человек, - некто под маской имени «художник номер тридцать три», явно пожелавший остаться анонимным, значился автором обеих скульптур. - И этот человек не пожелал оставить свое имя рядом со своими работами. Не это ли более интересный факт? Он, или же она, работал над ними, кропотливо придумывал эти детали, собирал эту, - Уоррен бросил взгляд на юлу, не понимая, как бы ее лучше назвать - конструкцию, но, после всего этого, решил остаться неизвестным?

Странная идея промелькнула у него в голове, и Уоррен был обязан спросить и следующее:

- Не ваши ли это работы?

+1

9

Искусство во всех его проявлениях было совершенно удивительным явлением, гением и вершиной всего, на что было способно человечество. Стоило нашему виду оформиться из обезьян в людей, как у тех тут же начала проявляться тяга к творчеству. Конечно, антропологи меня могут поправить, но умение пользоваться огнем и готовить пищу существенно облегчило жизнь этих существ. И у них появилось свободное время на созидание. На то, чтобы рисовать на стенах пещеры силуэт животных, на которых охотились. В этом не было никакого практической смысла, это был порыв души и желание увековечить свои мысли. Украсить свой дом. Использовать краски для этого тоже научились пусть и самые простые. Как эти полуобезъяны додумались до того, чтобы изобразить то, что их в данный момент окружало? Как им пришло в голову то, что можно макнуть в краску пальцы и вести ими по шершавой стене пещеры. Даже сейчас такие находки вызывали трепет: это первые образцы искусства, которое и отличает животных от людей. Я никогда не перестану удивляться тому, что разум способен сотворить что-то похожее. Наскальная живопись была лишь первым шагом, а дальше искусство больше ушло в прикладное, но становилось все более разнообразным: украшения, посуда, орнаменты... Но все же вернемся к скалам. Как вообще мог произойти тот момент, когда животные, вставшие на задние ноги, начали создавать не что-то полезное, а что-то КРАСИВОЕ. То, что не несет никакой практической пользы, не улучшает жизнь, не согревает и не избавляет от болезней, а просто отображает видение жизни. Бизоны, люди с копьями, большие кошки – все это первые рисунки в истории человечества, и оно до сих пор прекрасно. Я даже не уверен, что это были действительно полноценные люди, а не покрытые шерстью и с вытянутыми лицами, как у шимпанзе. Но все же, это меня восхищает. Когда я смотрю музейные экспонаты, рассказывающие о том, что впервые искусство зародилось так давно, когда вся планета была другой, меня охватывает трепет. Это сейчас все меняется со скоростью звука, а тогда каждый небольшой шаг вперед требовал веков. Так странно осознавать, что сейчас для того, чтобы устареть, достаточно пары месяцев. Прогресс так разогнался, что его уже не остановить, можно лишь наблюдать за тем, как он проноситься мимо тебя со скоростью курьерского поезда мимо толпы нищих. Мне действительно грустно думать о том, что сейчас искусство превратилось в упрощение всего, какую-то пародию на то, что когда-то считалось эталоном. Да, оно не может стоять на месте, постоянно мутируя и перерождаясь, но то, чем оно стало сейчас на меня навевает грусть и безысходность. Наверное, я сейчас скажу крамолу, но сейчас становится все больше людей, которые считают, что если они не умеют рисовать, то это просто новый стиль. И публика это сглатывает, считывая все то, что несут в массы социальные сети. Смотреть глубже сложнее, это нужно напрягать мозг, сосредотачиваться. Иногда требуется (о боже) расширять свой кругозор, чтобы ценить то, что находится перед тобой.
Все это постепенно складывалось в то, что мы теперь можем видеть на выставках современных авторов. Увы или не увы, но теперь новая волна искусства ставит на первое место не технику и стиль, не академичность и правильность, а посыл. Форма потеряла свою значимость перед содержанием, утратила свою первостепенность. Если раньше уделялось больше внимания тому, как полотно выглядит, то сейчас тому, что оно несет, какую мысль транслирует, во имя чего создано. Не знаю, правильно это или нет, но проблема в том, что сейчас любое искусство становится чем-то элитарным, слишком сложным для восприятия обычных людей. Нужно знать множество слоев основы, понимать базис, осознавать, что и к чему. Нельзя просто посмотреть на картину и понять замысел автора, нужно продраться сквозь все слои. Современное искусство среднего обывателя не интересует, оно выглядит для него аляповатым и бессмысленным, пустым и глупым. Не требуется быть мастером кисти и владеть сфумато, не требуется создавать что-то монументальное, как «Девятый вал». И все сразу становится иным, более сложным. Наверное, так просто не объяснить, чтобы стало понятно… То, что создавали тысячу лет назад понять, было куда легче: красота керамики и украшений, нарядов, предметов мебели и посуды очевидна. Рисунки и орнаменты постепенно усложнялись, пока не стали четче и прекраснее реальности. Казалось бы, в этот момент искусство должно было достичь своего потолка, потому что достигло подлинного совершенства, но нет, этого человеку показалось мало, и появились новые направления, которые существенно упрощали технику, но вкладывали больше смысла. Яркие сочные краски импрессионистов, которые заново открыли синие оттенки и дали новую жизнь обыденным сюжетам, переходя грани приличия. Вслед за ним появились живописцы, все более и более упрощавшие форму. Матисс, Пикассо, Малевич, Кандинский, Ротки, Шагал. Они создавали новое, простое, но в то же время невероятно сложное, нетривиальное и необычное, уникальное. Джае сейчас, при всем обилии творцов, легко найти полотна тех, кто создавали собой и своим именем целые направления. Расширяли грани искусства, делали его иным, глубоким, важным. Почти что зеркалом, отражающим современность. Но не гладким и ровным зеркалом, а окрашенным в необычные цвета, изогнутой формы, с множеством граней, что позволяют преломить изначальную идею снова и снова, и снова. Может быть, мои вкусы на живопись немного старомодны, но я придерживаюсь их во всем, не скатываясь в откровенную халтуру, вроде тех художников, которые в попытке креатива переходят грани разумного. Например, делают себе клизмы с краской, а после размазывая ее по полотну. Выражая таким образом свой протест или изображая то, что на самом деле представляет собой половина нынешних шедевров. Отчасти я с ними согласен, но не во всем – нельзя никогда действовать так грубо, чтобы это было очевидно. Здесь, среди множества образцов чужого креатива, я отдыхаю, наслаждаюсь тем, что могу находиться в своей стихии, а не в прокуренном зале клуба. Такие моменты в моей жизни чрезвычайно редки, и я ценю их особенно. Здесь тоже было полно картин, нарисованных в какой-то приступе безумия или же стараясь максимально шокировать зрителя необычностью использованных материалов. Вот статуя, собранная из вымытых и обработанных презервативов, которая символизирует любовь без преград. Это как-то слишком топорно для меня, больше похоже на поделку, чем на образец искусства. Мне не нравится ни материал, ни форма, ни посыл автора – так, очередная попытка хайпануть на чем-то кричащем. Никогда такого не понимал и не стремился в таком участвовать, впитывая все старое, перерабатывая внутри себя, а уже после выплескивая на холст. Да, слишком яркими красками, которые, порой, не особенно сочетаются друг с другом. Да, слишком фактурными мазками, которые выглядят как неряшливый фон. Но мне это нравится, именно так я это чувствую, когда изливаюсь на холст своими мыслями.

В последнее время цвета стали тускнее, я будто перегорел: напряжение последних лет сильно сказывалось на мне и на том, как я стал видеть мир. Это в семнадцать все горело и бурлило, а сам я отдавался новым ощущениям. Я только и делал, что пробовал и узнавал, открывал какие-то новые стороны жизни, постоянно напевая про себя, что я так хочу, чтобы лето не кончалось. Но увы, ничего в жизни не может длиться вечно, все обрывается рано или поздно, особенно часто такое происходит со светлыми полосами в жизни. Сколько она у меня длилась? Год? Два? А потом я постепенно начал погружаться в омут, из которого при всем желании выбраться уже никак не мог. Зыбучие пески – это детский лепет по сравнению с тем, как можно утонуть в обычной реальной жизни, если сделать несколько неверных шагов подряд. Да и одного, если что, вполне может хватить для того, чтобы ты уже никогда не смог подняться на поверхность. А я тонул медленно, не замечая того, как вода постепенно закрывает ступни, потом щиколотки. Потом поднимается до колен. Потом плещется на середине бедра. Но тебе все равно кажется, что она не так высоко, и ты всегда сможешь выбраться. Но увы, это лишь обманчивое впечатление, оно убаюкивает, не давая сориентироваться в обстоятельствах. Легко оправдывать себя тем, что я был молод и мне нужны были. Но на самом деле, я мог выбрать другой путь заработка, более честный и менее грязный. Да, денег я бы получал гораздо меньше, еле сводил бы концы с концами (как гей-сваха, ага), но все же я бы сохранил себя целым, не разбитым, как сейчас. Понять, что со мной стало что-то не так, стало легко по моим картинам. Раньше на них никогда не проявлялись темные тона, кроме как в тенях и фонах. Я не любил писать ими, они мне казались слишком инородными в картине моего мира. Я сиял, горел, источал вокруг себя жар, я хотел пылать и освещать дорогу другим. И это было заметно, когда я изливался на очередной холст всеми оттенками красного и оранжевого, добавляя сочную зелень, расплескивая синеву… В моих картинах было такое буйство цветов, что позавидовали даже хиппи. Но постепенно в полотнах стали появляться серые пятна, потом они начали разрастаться настолько, что я начинал понимать – моя жизнь уже не бесконечный праздник, к которому я так стремился. Я упустил те шансы, которые мне щедро отмеряла жизнь, раз за разом выбирая сомнительные вещи. Что мне мешало жить в общежитии с другими студентами и подрабатывать в кафе? Или натурщиком? Что? Но нет, мне сразу же по приезду в Калифорнию захотелось красивой жизни. Своей квартирки, хороших кистей. Кафе и клубов. Мне хотелось иметь деньги в таком количестве, чтобы не думать о них, и я решил делать то, что у меня к семнадцати годами и так уже вполне неплохо получалось: продавать свое тело. Я не чувствовал любви ни к кому, лишь использовал людей, пока они использовали меня. И я даже какое-то время считал, что это отличная сделка! Что от меня не убудет, но при этом я не буду беспокоиться об оплате учебы и своего жилья. Но увы, реальность ударила меня сокрушительным осознание того, что быть вещью – это больно. Пусть осознание и приходит через год или пять, но оно накрывает с головой, оставляя тебя разбитым и опустошенным. А когда внутри тебя ничего нет, ты уже не можешь творить. Мое бессилие сейчас выражалось во всем: я мог лишь выполнять обычные задания, но не создавал ничего своего. Я больше не горел, покрытый толстой коркой чужих прикосновений и грязи, которую я собрал, пока возился на дне. Я и так на нем, не в силах выбраться, лишь задираю голову вверх, чтобы смотреть на солнце. Это все, что мне остается – смотреть на то, чего и лишился по собственной глупости и алчности. Если бы я мог прожить жизнь заново, я бы никогда не пошел этой дорогой, пусть мне и пришлось бы жить куда скромнее. Но я бы не мучился, глядя на себя в зеркало и понимая, что в моих ярких зеленых глазах сейчас плещется отчаянье пополам с тоской. Это не то, что я хотел видеть. Это не тот человек, которым я хотел стать. Это не то, чем я представлял свою жизнь, когда писал в школе сочинения о том, кем я себя вижу в 20. В 25. В 30. Теперь я не имею ни малейшего понятия кто я, и как научиться рисовать снова, потроша перед зрителями свою душу, выворачиваясь наизнанку так, чтобы все видели, что у меня внутри. Рассматривали, как в распахнутой грудине ало бьется сердце, как пульсирует кишечник, как раскрываются и опадают лиловые легкие. Как в районе печени легкие бабочки кружат, задевая сочащиеся кровью органы, как символ надежды на то, что у меня еще все получится. Что я сумею вернуть себе свою жизнь и очиститься полностью от грязи. Я хотел этого, но у меня уже просто не было сил.

Сегодня здесь выставляется то, что я написал еще два года назад, до того момента, как пиздец моей жизни окончательно поглотил меня, уволакивая на дно этого города, где нет ничего, даже надежды. Она была яркой, и мне нравилось в ней то, как она буквально переливалась, от нее разило счастьем. Я помню, как наносил эти желтые мазки, как проводил по ним пальцами, чтобы придать нужную мне форму.

- О, это одно из самых моих любимых занятий: заводить людей в тупик восхитительным работами современных авторов. Не волнуйтесь, я составлю вам с этом компанию, я тоже не большой эксперт в этом, тем интереснее нам будет. Спорим, точки зрения снова не совпадут совершенно, и вы выберете именно то, что я буду считать посредственностью, а вы – наоборот. – Улыбаюсь чеширским котом, пока мы идем в нужный нам зал. В приличных галереях подают напитки и ходят официанты, но это далеко не тот случай. Сразу видно, что это место для начинающих художников, которые еще только мечтают сделать себе имя, но никак не обладают им. – У вас будет просто гид, который расскажет, что здесь есть, но за достоверность информации гид никак ручаться не может. – Мне становится все любопытнее -  это встреча делает мой вечер немного интереснее. Как минимум это нетривиальное знакомство развеивает скуку и не дает тоске снова сковать мой разум крепкими тисками.

Людей среди скульптур было немного. Стоять возле них с умным видом было сложно, так что все разбредались туда, где на стенах хотя бы висели картины. Пусть и непонятные, но они все же ближе к народу. Сдается мне, что сюда сегодня пришли друзья и родственники мастеров, а также те, кого прельстил бесплатный вход. Может, тут, конечно, заваляется один-два критика или скаут в поисках нового таланта, но вряд ли. Слишком уж местечковое вышло событие, без особенного размаха и пафоса. Перед нами стоял разбитый черный монитор, который олицетворял собой не пойми что. Для меня подобного рода инсталляции были самой настоящей загадкой дыры: я не понимал этого концептуального творчества и не видел в нем никакой красоты. Китч. Пафос. Претензия на то, чтобы казаться себе слишком умным для челяди. Но по факту – это просто разбитый монитор, место которого на свалке. – Мне кажется, что мастер просто купил себе новый монитор, а этот оставил здесь, выставляя за искусство. Сейчас ведь не поймешь, это кровь пошла носом на холст или это так и задумано автором.
Вторая скульптура была так же необычна и так же раздражающе претенциозно. Как будто бы художник под номером «33» намеренно испытывал посетителей, заставляя смотреть на этот ужас и слушать его. Конечно, можно попытаться анализировать все это. путаясь понять, что же хотел сказать скульптор, но у меня в голове вертелась только одно: он вместо того, чтобы вынести мусор на свалку, решил выставить его как образец современного искусства. И никто не заметит никакого подлога, очень удобно. Следующие слова моего спутника заставили меня рассмеяться, запрокидывая голову назад. - Мне льстит, что вы считаете, что моих работ на этой выставке две. И обе настолько своеобразны, что приковывают всеобщее внимание. Увы, вынужден вас разочаровать: я совершенно не умею ваять и скульптура не мой конек. Тут, кстати, есть статуя из использованных презервативов, так вот - ее автор тоже не я. Мне кажется, что это немного перебор даже для современности. - Мне интересно, сумеет ли он отыскать то, что вышло из-под моей кисти или в какой-то момент ему надоест гадать и он сошлется на важные дела и убежит. Ставлю на второе.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » in the eye of the beholder


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно