Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » стрелы летят в меня / я падаю - лови


стрелы летят в меня / я падаю - лови

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Сакраменто, больница | июль 2021

Кшиштоф и Соня
https://i.imgur.com/tSn9RmW.png

Сдохни, сдохни, сдохни...
Живи.

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-09-10 14:55:37)

+3

2

Это же не по настоящему, правда? Это сон. Это бред. Что угодно. Но не реальность, в который ты заставил нас оказаться. Это невозможно. Невозможно посадить любимого человека на цепь. Невозможно вонзить второй половине нож поддых и искренне желать смерти. Невозможно. Это не мы. И это всё - неправда.

Я в растерянности отступаю на шаг назад, опуская взгляд на собственные дрожащие руки, не веря в то, что действительно сделала это. Взгляд поднимается обратно к лицу Коперника, словно в поисках ответов, которые он уже не сможет мне дать, не сейчас, когда, обмякая, он медленно сползает по стене на пол, не сводя с меня обезумевшего, словно наконец успокоившегося взгляда. А я смотрю. Не в силах пошевелиться или сделать хоть что-то. Я смотрю на него ровно до тех пор, пока эта почти благодарная улыбка на его лице не смазывается во что-то уродливое.

Проходит минута. Две. Три… Я трачу время, в тишине наблюдая, как из раны сочиться кровь. Но, что самое страшное, с каждой новой минутой я начинаю чувствовать разливающееся по телу успокоение. Словно всё пришло к логическому заключению и я наконец завершила всё так, как и должна была в тот день, когда зачем-то решила его спасти, а не дать ему умереть.

Вот только это не в моей природе. И, ненавидя себя за это решение, я звоню в скорую, решая разобраться с живым Коперником, чем дать призраку собственных воспоминаний о нем мучить меня до конца жизни. Делаю неуверенный шаг вперед, приближаясь к Крису и опуская перед ним на колени, всматриваться в его опустошенное лицо не хочется, касаться взглядом растекающейся под ним лужи крови - тоже. Поэтому невидящим взглядом я достаю из его заднего кармана мобильный, надеясь, что он не поменял пароль. Дрожащими руками я едва набираю заветные цифры, еле дожидаясь, когда из трубки начнут доносится гудки, а после и чей-то голос. На уверенный вопрос оператора, я мямлю что-то невнятное о ножевом ранении, только сейчас понимая, какие вопросы могут возникнуть у врачей. Плевать. Разберусь с этим позже.  Сейчас лишь говорю, что я не знаю, что случилось, и что полицию вызывать не надо - не до того, и что было бы прекрасно, если бы вместо лишних вопросов уже кто-то приехал. Не позволяя женщине дать свои рекомендации, я бросаю трубку, о том, что нож лучше не вытаскивать из раны, я знаю и сама, а ее слова о сохранении спокойствия мне всё равно ничего не помогут. Тут же звоню вниз, на первый этаж, предупреждая, что приедет скорая и что врачей нужно будет пустить наверх, когда из трубки начинает звучать обеспокоенное “а что случилось”, сбрасываю.

Пока скорая в пути, я лишь тихо сажусь рядом, пялясь невидящим взглядом куда-то прямо перед собой. В какой-то момент я даже начинаю завидовать Копернику - если он сдохнет, ему не придется жить с чувством вины или моим желанием мести. Странно, но мысль о его возможной смерти не колышет внутри буквально ничего. Словно рядом со мной сидит не истекающий кровью человек, которого я когда-то любила, а всего-лишь навсего бездушный манекен. Поражаясь собственным равнодушием, неуверенно перевожу на Криса взгляд. Я медлю, словно решаясь на что-то, пока не приближаясь ещё на пару сантиметров, чтобы поцеловать. Губы мягкие, теплые, ещё податливые. А не взаимный поцелуй не подсыпает в топку эмоций новые чувства. Наоборот. Я не чувствую ровным счетом ничего.

Когда в квартиру врываются врачи, я встречаю их с такой же ленивой апатией, на которую они реагируют даже с пониманием. Это всё шок - говорят они, когда вкатывает Коперника в карету скорой. Я, конечно же, еду с ними. Скорее по инерции, нежели потому, что правда чувствую необходимость своего присутствия в больнице. Несмотря на это, я сижу там до самого вечера, пока мне не говорят, что операция прошла успешно и всё будет в порядке, нужен только правильный уход и покой. С каким-то отчуждением я отвечаю, что это, наверное, хорошо, так и продолжая сидеть на месте. Я не врываюсь в палату по окончании операции, не прихожу и на следующий день. Вместо этого я пытаюсь забыть.

Возвращаясь в его квартиру, которая по его плану, наверное, должна была однажды стать для нас уютным семейным гнездышком, вызывает лишь чувство отвращения. Эти стены кажутся ещё более чужими, чем прежде. Мне не хочется здесь оставаться, но изнуренное тело просит дать ему отдохнуть. Словно в бреду, я двигаюсь по опустевшему пространству, ненароком замечая, как здесь всё изменилось за месяц. Стало ещё более пусто, чем было всегда, и оттого я чувствую себя одиноким призраком, блуждающим в этом мире в поисках успокоения.

Я прохожу насквозь кухню, едва обращая внимание на уже подсохшее пятно крови. Где-то на периферии сознания маячит мысль о том, что я заебусь ее оттирать - мысль, которая должна вселять ужас, сейчас отдает лишь апатией и безразличием. Прохожу мимо комнаты, ставшей мне клеткой, бросая ленивый взгляд за приоткрытую дверь. В горле встает ком. И я прохожу дальше, скрываясь в ванной, чувствуя лишь одно желание - смыть с себя всю грязь последнего месяца, стереть чужие прикосновения, которые все ещё помнит кожа, обдать кипятком болезненные следы на шее. Но ещё лучше - утопиться к чертовой матери, чтобы не чувствовать ненависти к самой себе за то, что подпустила так быстро это чудовище. Вот только из-под толщи воды меня вытаскивает желание превратить его жизнь в такой же ад, в какой он превратил мою.

Следующие несколько дней я провожу в мясорубке эмоций, которых пытаюсь избежать всеми известными мне способами. Утром, под приливом дарующего боевой настрой освобождения, пытаюсь отдраить квартиру, пока не становится дурно от запаха бытовой химии.

Днем, когда становится тошно от одиночества, наконец, включаю телефон, обнаруживая на нем кучу смс и пропущенных, большинство, конечно, от Кита. Мне не хватает ни смелости, ни сил позвонить ему и объяснить, что случилось, поэтому лишь оставляю короткое смс “прости, что пропала, надеюсь, смогу объяснить всё… когда-нибудь… надеюсь, у тебя всё хорошо? встретимся на днях?”. Не стоило ожидать ничего другого в ответ, кроме кучи разгневанных смайликов. Я бы тоже его убить хотела, пропади он вот так на месяц.

Вечером, в порыве гнева, я, наконец, позволяю себе зайти в ненавистные четыре стены, ставшие моей тюрьмой. Хватая всё, что попадается под руку, сгребаю вещи в спортивную сумку, кидая поверх ошейник, который красуется на кипе вещей, словно корона. Хочется от этого избавиться. Беря с собой в компаньоны Аллена, перекидываю сумку через плечо и выхожу из квартиры. Сам этот факт не помещается в пространстве черепной коробки и кажется чем-то странным, нереальным. Свежий воздух пьянит, ветер сбивает с ног, а земля под ногами кажется сладкой ватой, которая вот-вот растворится. Но всё это не сбивает меня с пути решительности. Кидая сумку на заднее сиденье кадиллака Коперника, уезжаю как можно дальше от города, не обращая внимания на превышение скорости, на скулящего рядом Аллена, напуганного моим поведением, на излишне громкую музыку в динамиках. Останавливаясь на каком-то пустыре, в полной глуши, где меня точно никто не потревожит, выкидываю сумку на землю, поднимая облако пыли, словно принимающей в себя всё, что в неё ни бросят. Чувствую, как от берущей верх злости начинают трястись руки, когда я выливаю на сумку купленную по дороге смесь для розжига. Спалила бы к херам и квартиру тоже, но вот только не хочется получить уголовку, потому приходится довольствоваться малым, сжигая всё, что было связано моим заключением. Бросая поверх сумки спичку, чувствую, как это пламя начинает разгораться и во мне.

Ночью, в желании забыться, звоню Дэсу. Тот явно удивлен слышать голос из прошлого, но, не задавая лишних вопросов, кидает ленивое “ща приеду”, когда я говорю, что мне нужно вмазаться. Вместе мы проводим ночь, которая выпадает из моих воспоминаний, но которая повторяется снова на следующий день. Я живу в этом ритме с неделю, пока не решаю, что готова взглянуть Копернику в глаза.

Не знаю, что я хотела почувствовать, увидев его. Но его измученный вид добавил лишь щепотку злости к моей апатии, пока он мирно спит, а я выкручиваю на минимум дозу текущего ему в вену в морфия, желая, чтобы он проснулся не от чужого присутствия рядом, а от боли.

+1

3

Говорят, что перед смертью человек видит всю свою жизнь. Она проносится перед глазами, как кадры: смотри, не отворачивайся и вспоминай, какое ты говно. Вспоминай всю боль прожитого. Вспоминай, почему каждый день приближал этот день, как мог. А еще вспоминай все, ради чего стоило жить. Смотри на этот калейдоскопом и взвешивай свои поступки и свою жизнь. Оно того стоило? А ты сам стоишь того, чтобы жить эту жизнь? Коперник был не из тех людей, которые любили жизнь. Скорее наоборот, ему было плохо в этой реальности, но когда ребенок рождается, его особо не спрашивают. Хочет, не хочет. Надо. Кто-то сделал выбор за тебя, а твое - это страдать или сдохнуть. Выбор так просто. Кшиштоф не выбирал, а когда выбирал что-то мешало довести до конца свои намерения. Так и приходилось слоняться от попытки суицида к спокойному периоду и обратно. Но вот убивать - его еще ни разу не убивали. Впрочем, как он поймет потом, это никак не отличается. Жизнь не проносилась калейдоскопом. Жизнь просто жизнь. Сегодня случается одно, завтра другое, а после завтра ты уже труп. Кшиштофу бы хотелось пройти все эти метания, но как-то не получалось. Тот самый ловкий и целеустремленный сперматозоид не просто достиг своей цели, он как будто притянул лучшего ангела хранителя к новому человеку. Как еще объяснить, что Коперник еще жив?
Со всеми своими болезнями в детстве, с постоянными депрессиями, с полной апатией и нежеланием находиться здесь и сейчас, он все-таки держался за жизнь. Даже тогда, падая на пол с ножом в животе, цеплялся за пальцы Сони, как за нить соединяющую его с реальностью. Дальше - пропасть. Ты не помнил ни операции, ни первых дней. Приходил в себя, отстранено слышал разговоры врачей, какие-то вопросы. Дня через три, когда ты уже начал оставаться в сознании дольше пары часов, заглянул полицейский, спросил, что случилось и есть ли в этом какой-то криминал. Еще когда доставили в больницу, то было записано как несчастный случай, тебе оставалось это подтвердить. Садить Соню за решетку не планировал и очень удивился, что она не решила посадить тебя. Ведь по сути, любой суд бы ее оправдал. Это не попытка убийства, это самозащита. Так бы решил суд, возможно, он бы и был прав. Тебе не было интересно, ведь все уже разрешилось, пока ты не умер, как будто бы и само собой. Что теперь допытываться и ворошить? Ее решение. Ты хотел ее видеть, но целую неделю от нее не было ни визитов, ни звонков.
Заезжала мама, встревоженная и расстроенная, на как будто искала объяснения событиям. Ты ее успокоил, сказал, что виноват пес, который напрыгнул не вовремя, натолкнув тебя на нож. Собака верный друг, она не раскроет твою ложь. Мать поверила, хоть и предложила пока забрать Аллена. Тебе было все равно, если он дома - пусть забирает, но предупредил, что пса могла забрать новая подружка, как и тачку. Чтобы она не подавала если что в угон. Почему-то был уверен, что пса одного она не оставит, а вот будет ли сама в квартире - это большой вопрос. Ей есть куда идти, а захочет ли возвращаться туда, где она так мучилась? Скорее всего нет, ты не идиот, вполне осознавал это. Ты ждал Соню, верил, что она придет. Так странно: у вас все началось с больницы, грустно осознавать, что видимо так и закончится. Если ты все также любил ее и хотел видеть рядом с собой, то она... простит ли она тебя? Поймет ли, что это заключение было исключительно для ее блага? Звучит, как бред сумасшедшего, но ты, блять, верил в это, как ни верил ни во что.

Дни тянулись долго. Ты смотре сериалы и спал, пока не смотрел - думал и погружался в какие-то не очень хорошие мысли, потому решил их скипнуть. Промотать, как надоевшую рекламу, а потому включал очередную серию. В общем-то через три дня тебя уже могли отпустить, но ты не хотел уезжать. Какая разница где болеть? А здесь и лекарства и уход. Искать же сейчас сиделку - только тратить время. Деньги роли не играли. Но звать незнакомого человека домой не было никакого желания.
Потому оставался в больнице, периодически задумываясь, может слать нахуй Сакраменто и вернуться домой в Детройт? Ты не очень любил Детройт, там все напоминало о Лее, к тому же сейчас там была и сама она. Ей не сказали о твоем ранении, но зато она очень хотела видеть тебя на родах. Ты еще не знал, но у нее в голове появился план, как тебя вернуть и склеить вашу семью... она опоздала, и при этом не знала этого.
Может, всем было бы и лучше, если б ты просто уехал. Уехал и больше не пытался найти ничего общего с былой жизнью. Вычеркнул Соню и все, на что она тебя толкнула. Чувство безнаказанности в тебе слишком велико, чтобы отступить.
Потому ты ждал.
И вот однажды девушка пришла тебя навестить. Прошло около недели и в общем-то боль была уже не очень сильной, и кололи обезболивающее исключительно потому, что ты не хочет чувствовать и чуть-чуть ее. Пошевелился, почувствовал дискомфорт. Открыл глаза и вначале подумал, что все еще спишь. Рядом стояла Соня. Стояла и просто молчала. - Привет. - Неуверенно говоришь, разбивая тишину. Хочется убедиться, что все происходящее реальность. Протягиваешь руку к девушке, задевая раненый бок и боль пронзает тело. В общем-то, этого достаточно, чтобы убедиться во всем. - Ладно, это ты, я рад тебя видеть. - Бормочешь неразборчиво, все еще пребывая в полудреме. Кажется, что если закрыть сейчас глаза, то она исчезнет. Потому стараешься даже не моргать. Ждешь, что она что-то скажет. Думаешь, может и не стоит ждать, а сказать все самому? По ее напряженному лицу даже не скажешь что она пришла с добрыми намерениями, потому шутишь: - ты мой ангел смерти? Пришла меня добить? Надо было сразу... - тихо смеешься через боль. На самом деле ты правда очень рад ее видеть, но хуже всего то, что она вряд ли этому теперь поверит. А у тебя нет шансов ни доказать, ни оправдаться. Поворачиваешь в ее сторону голову, смотришь во все глаза, будто пытаясь запомнить. Почему-то кажется, что она пришла сказать, какой ты мудак, и что знать она тебя больше не хочет. Жаль, что у тебя совсем другие чувства. Только здесь и сейчас - это все не имеет значения. Она пришла зачем-то, хотелось бы понять зачем. - Да не молчи ты. - Ты не выдерживаешь первый.

+1

4

Я касаюсь его взглядом - осторожно, по касательной, словно мне неприятно и я стараюсь увидеть как можно меньше, тщательно избегая взгляд глаза в глаза, потому уверена почти наверняка, что не увижу ни капли раскаяния в их блеске. Чувствую, как по спине ползет липкая рука холода, она поднимается выше от поясницы к лопаткам, пока не хватает железной хваткой за горло, так, что мне уже не продохнуть и не пошевелиться. Мне холодно и противно, настолько, что хочется сбросить себя это чувство оцепенения сильной дрожью, но я лишь сжимаю руки в кулаки, не позволяя себе такой роскоши.

Он говорит “привет”. И в этом слове, которое уже стало обыденным, но раньше приносило уют и успокоение после тяжелого дня, я слышу лишь издевку, которую он в него не вкладывает, в его интонации слышно лишь расслабленное удовлетворение. Видимо, моим приходом.

Он подтверждает эту догадку, говоря, что рад меня видеть. И эта фраза кажется чем-то неправильным и несуразным, запятнанным стыдом и кровью. Я больше не силюсь посмотреть ему в глаза, направляя взгляд куда-то на улицу за окном. Яркий и по-настоящему живой вид кажется куда более реальным, чем эта палата, в которой холодно, тихо и серо. Что странно, в его голосе действительно слышна эта радость, словно ничего не было, словно ножевое на его теле - нелепая случайность, совершенная не по моей вине и не из-за всего, что он сделал. Я лишь поджимаю губы, понимая, что зря пришла сюда.

Он говорит, что нужно было сразу его добить. И слыша эти слова я едва сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не уйти, вновь оставив его здесь один на один с этим сидящем в его голове чудовищем. Но лишь обхватываю себя руками сильнее, заставляя себя остаться и сдерживая желание ему врезать, потому что мы едва ли в той ситуации, над которой можно шутить. Однако он себе это позволяет.

- А ты правда считаешь, что после всего я захочу с тобой разговаривать? - отзываюсь апатично и равнодушно на его нервный призыв сказать хоть что-то. Да и что я могу сказать ему? Даже смешно, ведь идя сюда, я почти подготовила целую речь о том, как я его ненавижу, как мне от него противно, каким он стал монстром. Но, придя сюда, я лишь убедилась, что это всё пустые слова и они всё равно ни на что не повлияют. Тогда зачем я здесь? Кажется, ответа на этот вопрос не знаю даже я.

Наконец заставляю себя встретиться с ним взглядом. К горлу тут же поднимается болезненный ком, который хочется выблевать. Я нервно сглатываю, понимая, что чувство страха перед ним всё ещё осталось и вряд ли я смогу избавить от него, точно не в ближайшее время. Даже сейчас, когда он прикован к больничной койке, я вижу в нем человека, который не способен больше ни к любви, ни к сочувствию, он может только делать больно, уничтожать морально и физически.

На мгновенье мне хочется почувствовать это пьянящее всевластие, которое он себе позволил, когда перед тобой валяется изнуренное тело, с которым ты можешь делать всё. На мгновенье я поддаюсь этому соблазну. Подходя ближе, сажусь на край койки рядом с ним, но так, чтобы не прикасаться к нему. Взгляд почти с любопытством скользит по его лицу, пока ладонь тянется к ране, на которую я надавливаю, почему-то уверенная, что он позволит мне это сделать. Давлю сильнее, пока повязка не окрашивается в кроваво-красный цвет.

- Что ты чувствуешь?
- понимаю, что это не тот вопрос, который я хочу задать, и, делая неопределенный жест рукой, мол, забудь, поправляю себя, - Ты чувствуешь хоть что-то? - Мне хочется сделать ему больно, даже если знаю, что никакая боль не сравнится с той, которую он причинил мне. Но я не он. И потому я отпускаю руку. Нервно выдыхаю, потому что в какой-то момент мне кажется, что я действительно способна перейти эту черту и сорвать все предохранители со здравого смысла, будто он дал мне на это разрешение, когда посадил на цепь. В какой-то момент я понимаю, что действительно хочу это сделать - сойти с ума на пару с ним, лишь бы он понял, каково это. - Я не убийца, но это не значит, что я не желаю тебе смерти.

Посмотри, во что ты нас превратил. Посмотри, во что ты превратил меня!

+1

5

Отрешенно качаешь головой, будто слушаешь несмышленого ребенка, говорящего какие-то глупости. Не слышащего даже себя самого. - Очнись, ты здесь. Сама пришла, я тебя за поводок не притаскивал. Так зачем ты здесь? - Резонный вопрос. В принципе, после произошедшего ты никак не пытался с ней вязаться или напомнить о себе. Все, что она делала - она делала сама по своей воле. Добровольно.
Вполне возможно, что ты так сильно повредил ей психику собой, что даже этот приход - твоя воля, но этого уже не понять. Ни тебе, ни ей. Для тебя это подтверждение, что никуда она не денется и никто ей не поможет. Когда убьет, тогда звоните. Но ты хорошо выучил урок и не допустишь повторения истории. Соня была виновата перед тобой и теперь искупила всю свою вину. Не сомневаешься, что изменилась, как и ты сам поменялся. Круг замкнулся. Дальше можно заходить на новый или попытаться разорвать его, выбрав новые пути. Насколько вы оба слабы?

Соня садится на постель, ты невидящим взглядом следишь за ней, не понимая хочешь ли услышать хоть какой-то ответ, или это все в общем-то бессмысленно? Да, ты тот, кто разрушает все на своем пути. Тот, кто разрушит и ее, пусть только позволит. Зачем позволяет? Зачем раз за разом тянется к огню, уже ни раз обжигаясь?
Не стоит искать ответы на вопросы, которые и так очевидны. Вас тянет друг другу, но чем больше страсть, тем хуже в итоге последствия. Тем сильнее взрыв, ведь скорость столкновения не принесет ничего иного, кроме разрушительных последствий. Для обоих.
Соня, уже ненавидит тебя? Или все-так больше себя?
Ее пальчики ложатся на рану и надавливают. Ты смотришь ей в глаза и видишь, что сотворит монстра, но, черт возьми, тебе безумно нравится этот монстр. Пусть сожрет тебя и не подавится. Ни твоим самомнением, ни твоей жестокостью, ни твоим непомерным эго. Может, у чудовища получится даже не обломать зубы о гранит уверенности, что происходящее с вами - необходимость.

Надменная улыбка, как ответ на все ее попытки причинить тебе боль. - Ни-че-го. - В тебе столько обезбола, что даже ограниченная капельница не способна на что-то повлиять. В тебя вливают это все каждые четыре часа, в то время, как действие препарата - шесть. После больницы ты непременно выйдешь наркоманом. Опять. Вынырнешь ли опять из наркотического трипа? Сложно сказать, ты никогда ничего не умел делать ради себя. Ради себя ты с удовольствием бы сдох... так, может пришло время сдохнуть ради нее? Выдать индульгенцию и освободить уже наконец-то из своей тюрьмы, не физической, но ментальной.
- Зря, ты сделала бы себе большое одолжение. - Несмотря на замутненное сознание, отвечаешь вполне серьезно. - Я тебя не отпущу пока жив. - Очередная правда. Скорее Соня сдохнет, чем останется без твоего надзора. Ты так решил и нет никаких причини придумывать другого себя или другие отношения для вас.
- Зачем ты пришла. Ответь хотя бы себе. - Пусть прямо сейчас она ненавидела тебя, ты не собирался мешать ей. Пока она не проживет эти чувства, она не сможет понять, что ты всегда и все делал только ради того, чтобы у вас было будущее. Общее будущее. Каким-то, каким ты его видел и представлял. Даже сейчас ты не понимал, что она от тебя хочет, если сама пришла сюда.
Извинения? Раскаяния?
Этого не будет.

+1

6

- Ни-че-го, - пустое и опустошающее слово отдается эхом в черепной коробке, отзываясь внутри нездоровым пониманием. Нас проглатывает одна пустота на двоих. Я тоже ее чувствую. Где-то глубоко внутри она воет раненой псиной, она оглушительно громкая, но уже не заставляет прикрывать уши в попытках спастись от вызываемой этим надрывным звуком головной боли. Уже привычно. Уже и не болит даже. Уже всё равно. Уже плевать, что там, где должно было вырасти что-то красивое и плодородное осталось одно лишь колкое “ни-че-го”.

Я прячусь за странным подобием улыбки, хотя чувствую не скрываемую уязвленность. Она так похожа на детскую обиду. Ту самую, всем знакомую, когда думаешь поразить всех или хоть кого-то, но в итоге не получаешь и толики ожидаемой реакции. Его надменная улыбка в этот момент - почти пощечина. Но это чувство задетой гордости быстро сходит на нет, когда понимаю, как глупо и жалко он сейчас выглядит, принимая за свою силу дозу вливаемых в него препаратов. Это ненадолго.

Мне так хочется сделать ему больно. Это желание отзывается вибрацией в венах, что я рефлекторно провожу по внутренней стороне руки от запястья до локтевой впадины, словно в попытках снять зуд. Мне так хочется сделать ему по-настоящему больно. Испытать это жалкое тело на прочность, увидеть, как оно покроется синяками и ссадинами. Мне хочется перешагнуть последнюю черту. И плевать, что, сделав это, я уподоблюсь этому лежащему напротив монстру. Мне уже всё равно. Ведь, как он и он, я не чувствую ни-че-го. Только голод - ненасытный и дикий голод по чужой боли. Его боли.

Несмотря на пробирающее до дрожи отвращение я сажусь на больничную койку рядом с ним. Слушаю его, неотрывно пялясь в окно. На улице солнечно, слишком ярко, слишком жизнерадостно. Будто там совсем другой мир. И почему-то он уже не кажется таким привлекательным, каким казался, когда сидела взаперти. В этом сером унынии становится почти привычно.

- Ничто не мешает мне попробовать снова, - отзываюсь как-то равнодушно, словно не я тот человек, что вонзил нож в его и без того израненное им же тело. - Ты был бы рад, - говорю как-то просто, даже не отдавая себе отчета в собственных словах, но говорю с непробиваемой уверенностью. - Это бы спасло каждого из нас…, - неохотно перевожу взгляд на Коперника, - от тебя, - уверена, что сейчас он ни за что не признается - ни себе, ни мне - в том, что почувствовал в ту минуту, когда холод железа пронзил огонь плоти, в том, что я увидела в его затуманенном взгляде, когда поняла, что натворила. Это избавление, которого он не заслужил.

Смотрю на тот, как под повязкой на его животе расползается пятно крови. Сначала оно расходится мелкой паутинкой, окрашивая нитку за ниткой, чтобы, наконец, расцвести пышным алым бутоном, который вызывает во мне неестественный восторг. Я нервно сглатываю. Мне совсем не нравится это чувство, просыпающееся во мне и разгорающееся с каждой секундой. Пытаясь отвлечься, слушаю вопрос Криса.

Губы растягиваются в нездоровой улыбке, пока затуманенный взгляд медленно ползет по чертам его лица. Он просит ответить хотя бы себе на вопрос о том, зачем я пришла сюда сегодня. С губ срывается смешок. У меня есть столько причин быть здесь сейчас.

Мне от тебя противно. Но это не значит, что мне всё равно, что с тобой.

Мне больно. Но это не значит, что мне не страшно одной.

Я запуталась. И мне нужна помощь.

Я беременна от тебя. И я не хочу этого ребенка.

Но не об одной из этих причин он не узнает.

- Чтобы пообещать тебе, что сделаю больнее.

+1

7

За несколько часов до того, как Соня пришла в больницу, ты пребывал в тишине и спокойствии. Ни телевизора, ни музыки. Внутри шторм, притаился за мнимым безразличием к окружающим. Телефон, лежащий в складках одеяла, молчал весь день. Все, кто хотел узнать, как ты - узнал, а дальше уже не имело никакого значения заваливать тебя сообщениями. На границе со сном, неожиданно ощущаешь вибрацию, за ней доносится звук уведомления. Это сообщение. Выбор между забить и посмотреть очевиден - потому пальцы сбрасывают блокировку, открывают сообщения, чтобы глаза с непониманием натолкнулись на незнакомый номер. Открыть: где вердикт? Глаза перечитывают сообщение еще раз. Потом еще. Более странного сообщения и получить не мог. Внутри поселилось беспокойство, которое переросло в тревожность и волнение. Что ты успел забыть? Что ты не сделал? Отвечаешь: - какой? Это кто? Ждешь ответа, внутри все дрожит от волнения... но ответ так и не приходит. Кидаешь номер охране, просишь проверить активность. Совсем не хочется влипнуть еще куда-то.

В твоем взгляд нежность и снисходительность, так творцы смотрят на нерадивых созданий, творящих всякие глупости. Тебе нравится - что странно - как она упивается своей ненавистью к тебе. Не хочется даже мешать, ведь теперь она чувствует к тебе тоже самое, что обычно ты сам чувствуешь к себе. У тебя получилось. Ты смог победить даже Соню. - Я не буду тебя останавливать, ты же знаешь. - Хочет убить - пусть убивает. Ты делал это с собой десятки раз, но все еще здесь. Так, может, у нее получится?
Все эти дни, пока был без нее, ждал и скучал. Вот в чем признаваться не хотелось. В привязанности к кому-то. А в ненависти к себе - это даже не тайна. Ты так жил до Сони, так будешь жить и после. Люди друг друга не способны исцелить. Здесь должно быть желание совсем другого человека. У тебя желания нет. Ни к исцелению, ни к жизни в целом. Даже дела, которые последнее время стали очень важными - теперь уже совсем нет. Тумблер переключили. После больницы придется собирать себя заново... но ты этого не хотел. Не хочешь все еще.

Злость и ненависть сочатся из нее всей, видишь в ней отголоски бывшей жены. Видишь в ней совершенно другого человека, которого сделал сам. И этот человек, как и прежний, тебя очень и очень привлекает. - Попробуй. - Подстрекаешь, зная, что она только сильнее разозлится. Тем не менее интересно наблюдать за тем, как сильно она изменилась. Ты не сомневаешься, что у не получится. Единственное, что она может сделать - умереть. И вот тогда тебе будет действительно очень жаль. Только, разве сможет тогда она сама насладиться своим величием и победой? Не сможет.
Другого пути не было.
Но Соня решила его найти.
Пусть ищет - сукам на роду написано искать след.

Мимо палаты проходит медсестра, видит выступившую кровь и тут же залетает в комнату. - Кшиштоф, вы в порядке? Девушка, ну чтож вы не смотрите за ним. - Только сейчас ты сам замечаешь собственную кровь, но тебе это безразлично. Умереть в стенах больницы не дадут. - Может, повезет в другой раз? - Подмигиваешь Соне, а после уже медсестре: - заговорились. Знаете, как это бывает у влюбленных. - Даже сейчас - ты издеваешься над ней просто потому, что можешь.

+1

8

Он испытывает, издевается, действует на нервы своими колкими комментариями, этой снисходительной улыбкой, нарочито спокойным равнодушным голосом. Смешно, что он чувствует себя так, будто всё ещё контролирует ситуацию, будто он всё ещё главный, будто он здесь хозяин. Так наивно и так глупо, что я отвечаю на это лишь кроткой улыбкой - получается почти нежно, совсем как было когда-то раньше, но как не будет больше никогда.

Что-то резко меняется во взгляде, когда в палату заглядывает обеспокоенная медсестра - я отдаляюсь, прячась за маской неуместного пренебрежения, не сразу находя что ответить, когда женщина меня отчитывает. Крис находит слова куда быстрее, вонзая очередной нож в сердце - так хладнокровно, так расчетливо и точно. От этого во взгляде что-то мрачнеет, теряя привычный блеск и искру. 

- Я ещё зайду к тебе, - произношу, не замечая, как ладонь вновь ложится на рану, как кожа покрывается чужой кровью. Плевать. Более того, я чувствую нездоровую необходимость почувствовать, реально ли всё происходящее. Я склоняюсь ниже и, словно по привычке, целую в лоб - как покойника, с которым пора, наконец, проститься. Но секунду спустя я заглядываю ему в глаза в попытках увидеть там хоть что-то, что видела в них раньше. Но я натыкаюсь лишь на пронзающую пустоту, заставляющую склониться ниже и провалиться в неё, прижимаясь горячим поцелуем к ледяным губам. Я чувствую слишком много и это бесит, заставляя резко отпрянуть. Тянусь ладонью к его лицу, чтобы стереть ярко выраженный росчерк помады на бледном лице. Прикосновение получается грубым, неосторожным и смазанным. - Пока.

и я в последний раз
ярко горю, расплавляет меня твоя сила
злой ты достаточно милый

я станцую на твоей могиле

На следующий день ему на телефон придет уведомление от банка о снятие с его карты достаточно крупной, но ничего не значащей для него суммы, ознаменовавшей покупку нового платья. Вряд ли он будет против. Наоборот, новое приобретение потешит его самолюбие: наконец я сделала что-то не сама, а благодаря ему. Ещё через пару часов он увидит и саму покупку, когда я пришлю ему небольшое видео. Короткий диапазон кадров захватывает моё отражение в полный рост в зеркале спальни, украшенное мелкими пайетками платье искрится в свете приглушенных ламп, ладонь небрежно задевает одну из лямок, та сползает, обнажая аккуратную грудь.

"я соскучилась",
отправляю вслед за видео. Это не правда. И воспоминания о недавней встрече заставляют сжаться в отвращении. Вот только едва зажившие следы на шеи, которое я разглядываю, как будто это случайные неаккуратные синяки, вызывают внутри волну возбуждения, которую я маскирую приступом дрожи, пытаясь обмануть саму себя.

Ты ещё в деле? - следующая смс летит Дэсу.
Да, спускайся.

Я теряю ещё одну ночь в пьяных танцах, растворяясь в чужих прикосновениях, теряясь в  искреннем смехе, забываясь, втягивая в темном туалете очередную дорожку кокаина. Мы возвращаемся под утро и я прошу его подняться, так бестолково таща его за руку, пока у него нет сил сопротивляться. Мы используем друг друга, чтобы забыть всё, что было до этого дня и согрешить в следующем. Ещё одна бутылка пива. Ещё одна дорожка кокса. Ещё один случайный поцелуй. Он становится последним, прежде чем направляю голову Дэса вниз, забираясь на стол и заставляя его опуститься на колени. Он слишком пьян и слишком подвержен любой моей бредовой идее. Поэтому по бёдрам ползут мурашки, когда он покрывает их поцелуями, поднимаясь выше, избавляя от белья и заставляя вцепиться в жесткость волос, срываясь на стон, пока я отправляю Крису ещё одно видео. На нем слишком откровенный ракурс, слишком громкие звуки, слишком грубые чужие руки, вцепившиеся в мои бедра. Последние смазанные кадры видео захватывают заваленный хламом стол, на котором среди пустых бутылок и какого-то мусора виднеется кокаиновая пыль и лежащая рядом купюра, свернутая в трубочку. Я не обращаю внимания, отправляю следом сообщение:
"хочу, чтобы это был ты"

У ночи с Дэсом не было продолжения, пьяный и уставший он завалился на диван раньше, чем я успела сказать ему “хватит”. Уже утром я не застала его в квартире, отрешенно убрав мусор, втерев жалкие остатки кокса в десну и уйдя выгуливать Аллена. Жизнь казалась каким-то неизбежным адом в этот момент, но в то же время она никогда ещё не была лучше. Это ощущение того, что в кое-то веке я сама могу разрушать себя так, как я того хочу, пьянило и давало мнимую надежду, которой я была ослеплена, когда ворвалась к Копернику в палату с охапкой ароматных цветов.

- Какие красивые! - тут же отозвалась миловидная медсестра, поспешно покидая палату, приговаривая, что всёвсёвсё, она оставляет нас наедине. Большая ошибка с ее стороны.
- Мне тоже нравится, - отвечаю в восхищении, любуясь поставленными в вазу цветами. - А тебе? - перевожу взгляд на Кшиштофа, словно ничего не было и не будет, словно я не замечаю, что наступаю на те же грабли, потому что вновь хочу видеть его таким - слетевшим с катушек, в конец обезумевшим. Я никогда не признаюсь в этом даже себе. Значит об этом не узнает и он.

Отредактировано Sonya Ellington (2022-12-18 19:14:40)

+1

9

Смотришь на Соню и в глазах - пожар. Ты буквально еле сдерживаешься, чтобы не расхохотаться от того, как же тебе на самом деле больно. Врачи еще не придумали обезболивающее для души, ты изобретал его самостоятельно, натыкаясь на одну проблему за другой. Что бы ты не делал, все оно не работало и не помогало. Потому что дело лишь в тебе. Внутри тебя живет этот разъедающий червячок, который прогрызает любую выстроенную броню. Как-то один весьма самовлюбленный человек сказал, что все рождаются с изъянами. Чей-то больше, чей-то меньше, а чей-то невозможно вынести. Он ошибался, и в тоже время был прав. Дело не в том, насколько тебе самому тяжело с собой, а в том, насколько хватит любви в другом человеке вытерпеть всю черноту твоей души.
А счастье в малом.
Но не в тебе.
Соня уходит.
Ты смеешься, пока врач спешит в твою палату, чтобы зашить очередную /ту же самую/ кровоточащую рану.

Мама звонит по фэйстайму в этот же вечер, хочет показать тебе сына. Он одет в смешную пижаму с каким-то рождественским орнаментом. - Помнишь, пару месяцев назад я приезжала и мы с тобой выбирали распашонки? Они все оказались малы. У нас такой богатырь! - Киваешь, морщишься, вспоминая как полдня ходит по всем этим детским магазинам и по итогу купил рождественскую пижамку на полугодовалого. Именно она и была сейчас на Влодимеже. - Только она ему пришлась в пору. Ты как будто знал, что ребеночек будет не как обычно три - четыре, а все шесть килограмм. - Мать можно было понять, ты в отличие от ее внука родился полуживой и полгода был риск отказа сердца. Этот же, явно здоровый. - Камили уехала? - Перебиваешь, в общем-то тебя мало интересует ребенок. Он рожден для родителей, по твоей воле - его бы не случилось. Проявлять наигранный интерес не хотелось. - Нет, врачи посоветовали полгода кормить грудью, если не пропадет молоко... но, знаешь, зря мы раньше так были против вашего брака. Такая хорошая девушка... - Запинается о твой неодобрительный взгляд. - Молчу-молчу! Но ты как выйдешь из больницы - приезжай, хоть Владушку подержишь. Он просто прелесть. - Собрав все свое терпение, отвечаешь максимально сдержанно: - как получится, мам. Давай, отцу привет, что-то я устал. Созвонимся завтра. - Еще пять минут прощаний и ты наконец-то оказываешься в тишине. Устало трешь ладонью лицо, пытаясь справиться с собственными чувствами. Мили уже не волнует тебя, но ее неожиданное сближение с родителями - да. Тебе совсем это не нравится, как будто она в очередной раз что-то придумала и теперь в ее игре появились новые фигуры. С другой стороны Соня... ты прекрасно понимал, что последние полгода разрушали ее каждый день. Казалось, что иногда сила любви все-таки разрушение, а не созидание. Только что с эти делать и не дошли ли они до той точки, после которой уже ни один психолог не вывернет на правильный путь? Пиздец какой-то... еще этот дневной визит. Ты до сих пор не понял, что это была за хуйня и как к этому всему относится. Она как будто с ума сошла, и решила довести до ручки и тебя. Стоило бы бежать прочь, а она зачем-то приходит. Целует.
И у кого после этого башка слетела?

Списание с карты приходит из какого-то дорогого выебистого магазина. Удивляешься, но уже минут через десять забываешь. Юристы, управляющий приюта филиала в Сакраменто и литературный агент занимают твое время, заставляя расслабленный мозг решать мелкие вопросы, которые на самом деле могли бы решиться и без твоего участия, но почему-то не решались. Потому когда приходит видео от Сони с припиской "я соскучилась", вначале по телу расплывается радость, а после - появляется напряжение. Вчера девушка не видела той, которая скучает по тебе. Это чувствовалось и ощущалось особо остро. После появилась мысль, что она нашла себе кого-то и при этом тратит твое бабло, чтоб угодить кому-то другому. Подавив в себе желание заблокировать ей доступ и объявить воровкой, чтоб чисто посмеяться, когда ее арестуют, решаешь посмотреть, что же будет дальше. Впрочем, ничего хорошего не ждешь.
Такое с тобой впервые, в детстве, когда ты развешивал над камином рождественские носки, утром всегда находил конфеты. И вот ты вырос, но почему-то сколько бы не вешал праздничные метафизические носки над метафизическим камином, они остаются пусты.

Следующее видео, которое разбудило тебя с рассветом, ты пересмотрел, наверное, раз десять. После - переслал человеку, который решал все твои особенно щепетильные проблемы. Попросил узнать кто это. Ты был полон злости и разочарования. Гнев искал пути выхода, но отвечать на эти сообщения не стал. Твое дело - месть. Ты пока не знаешь, что сделаешь с самой Соней, но этому парнише не жить. Впрочем, может есть и куда изощренная месть. Иногда жизнь - становится хуже смерти.
Если бы Соня была сейчас тут - придушил бы собственными руками, а так: попробовал встать с кровати, закружилась голова, почувствовал боль. Врач сказал, что дня через три можно уже будет выписать, если швы опять не разойдутся. Возможно, не зайди в тот момент медсестра, ты бы уже ехал убивать этих двоих, но вместо этого капельница с обезболом, важные переговоры и долгий сон.

На самом деле ты не ждал Соню сегодня. Думал, что она все еще развлекается с новым хахалем, и наконец-то отдыхает от тебя. Но вот она. Стоит в палате вся такая довольная и счастливая. Чего приперлась? - Ну, и чего приперлась? - Даже не посмотрел на цветы. Перед глазами только кадры из небольшого видео. Кажется, ты можешь рассказать весь сюжет по кадрам. Но молчишь. Твое самообладание - обезболивающее, текущее по венам. Ты почти овощ. Овощ, который обдумывает план как бы влететь в эту глотку поглубже, закуривая горло. Может, если она сдохнет все станет нормально?
Хотя, лучше ты сам.
- Понравилось?

+1

10

Этот озлобленный и опустевший взгляд, которым он встречает меня, кажется уже чем-то привычным, почти родным. Если Крис осмелится заглянуть мне в глаза, то увидит лишь собственное отражение - такое же пустое и безразличное к окружающему миру. Мысль об этом больно колит сознание - мне всё ещё непривычно это холодно равнодушие, сковавшее душу, словно по привычке, внутри ещё просыпается глупая необходимость заботиться, проявлять милосердие и быть добрее к ближним, но насквозь прогнившее за последние полгода сознание отвечает ленивым “зачем?”. И действительно, зачем? Ведь, чем глубже ты пустишь человека в свою душу, тем больший кусок он от неё отгрызет. Крис же, как ненасытный чревоугодник, выжрал всё.

Что? Наконец-то стало тошно?

Но это ещё не конец.

Я улыбаюсь - слишком беспечно, почти невинно. Я улыбаюсь так, будто не обдолбалась накануне вечером, будто не выпила уже с утра, будто не издеваюсь над Коперником прямо сейчас. Я улыбаюсь так, будто ничего не случилось. Он так хорошо и правдоподобно скрывает, что ему плохо. Но всё же вся эта гниль сочиться сквозь озлобленный взгляд, резкий голос, отстраненный холод. Эта злость, которую выпячивает, как броню, по сути же обнажает его, показывая каждую деталь, каждую слабость и изъян. Я любуюсь, испытывая восторг и отвращение.

- Я же писала…, - отзываюсь, чуть изогнув брови и бросая на Криса испытывающий взгляд, словно дожидаясь, когда же он сам поймёт. Но эта бурлящая в нём злость как обычно сильнее здравого смысла. - Я соскучилась, - пожимаю плечами, давя оскал в приторной улыбке. Хотелось бы убедить и себя в том, что сказанное - насквозь прогнившая ложь, вот только я действительно хотела увидеть его - сломленного, злого человека, не способного ни на что, кроме разрушения. Мне хочется увидеть, как однажды он окончательно разрушит и себя. Плевать, если это будет стоить мне собственной жизни, какой я ее знала.

- М?
- смотрю на него в непонимании, словно не осознавая сразу, о чем его вопрос, пока по горло разливается заглушенная злоба, которой не даю вырваться потоком горьких слов. Мне тошно от того, что именно его так задело: ко мне посмел прикоснуться кто-то другой. По телу ползет неприятная дрожь от вставшего в горле кома противоречивых чувств: даже пьяные ласки Дэса теперь кажутся мне приятнее любого прикосновения Коперника. - Что? Когда тебя берут не силой? - хочется быть жестче, но голос надорвано дрожит, когда мысли рвут собственные рыдания и надрывные просьбы остановиться, звучавшие в тот день в квартире. Прерываю поток воспоминаний собственным шумным дыханием. Резкий выдох. Глубокий вдох. Вновь взгляд глаза в глаза. Вновь улыбка - неадекватная, слишком сладкая, слишком не моя. - Когда ты снова кого-то хочешь? - я сажусь рядом, склоняясь над ним - слишком близко, так, что он сможет почувствовать дрожь моего дыхания, если придаст этому значение. Рука невольно поднимается к его лицу, касается щеки, скользит вниз по шее - слишком легко, едва заметно, словно этого прикосновения нет и вовсе. - Когда тебя не трясет от чужих прикосновений? - ладонь едва соприкасается с тканью его одежды, но отдает своё тепло, которое он не может не чувствовать, пока я опускаю руку ниже, проходясь по его торсу, огибая израненный бок, не оставляя без внимания выученные, но скрытые одеждой татуировки. Меня бесит, как хорошо я знаю это слабое тело. Меня бесит этот внутренний голод, нашептывающий о том, как сильно он хочет разорвать эту ненавистную плоть. Ладонь напрягается и дрожит, замирая на мгновенье, пока в ней проходит заметный взгляду спазм - желание вцепиться в бледную кожу и разорваться в клочья. Достаточно представить, чтобы дыхание участилось и сердце перешло на новый бешеный ритм. Я нервно сглатываю, проходясь языком по пересохшим губам. Крис не узнает, коршуны каких темных мыслей кружат в моей голове, а потому я не удивлюсь, если он примет этот необузданный поступок за прилив возбуждения. Плевать. Я позволяю ладони скрыться под кромкой одеяла, накрывая его член. - Когда стонешь от удовольствия, а не от боли? - все эти игры в кошки-мышки, наблюдения за тем, кто перейдет очередную границу дозволенного, игра на нервах и желаниях друг друга, всё то, что возбуждало раньше, теперь лишь вызывает рвотный рефлекс. Несмотря на это, я не останавливаюсь, а он не останавливает, позволяя движениям руки стать настойчивее, почти грубее.  - Когда хочешь больше? - я замираю на мгновенье, чтобы, наконец, остановиться. Беспечно отстраняюсь. - Да, вполне, - отвечаю, наконец, на его вопрос и резко меняю тему. - Когда тебя выписывают? - когда этот ад начнется снова?

+1

11

Самое отвратительное в этой жизни: быть беспомощным. Когда не можешь сделать ничего, чтобы изменить положение вещей и просто соглашаешься:
с чужим выбором
с чужими действиями
с чужими словами
со всем, с чем не согласен

просто потому, что у тебя нет больше ни сил, ни желания, ни возможности что-то изменить.
Самое отвратительно, смотреть как всего тебя разрывает изнутри болью, отвращением и злостью. А после того, как этот коктейль-Молотова из чувств прогорит, останется только пепел. Ты - пепел. Внутри тебя. Снаружи тебя. Все, к чему не прикоснись, рассыпается черными хлопьями отчаянья и безразличия. Ты настолько устал бороться за то, за что почему-то бороться приходится только тебе, что больше не хочешь этого делать. Пусть все летит в пропасть, ты же сядешь на террасе, наденешь солнцезащитные очки и попивая ледяной мохито, будешь смотреть на распускающийся радиоактивный гриб. Через секунду тебя уже не будет.

Соня продолжает играть, но ты уже по горло сыт ее действиями. Все, что вы должны были друг другу отдали в тот день, когда она чуть не убила тебя, но не дала умереть окончательно. Ты больше ничего не должен ей за заключение, а она тебе - за спасение когда-то после твоего очередного срыва. Это уже не отношения и не боль. Разочарование и принятие того, что любви не осталось. Не осталось ни веры друг в друга. Ни щита, ни меча. Не осталось ничего.
Ничего.
Тебе остается распихать по карманам пепел и пойти на встречу солнцу. По нелепой случайности - ты выжил. Как и она.
Вы оба остались живы. Но оба перестали быть собой. Что может быть хуже? Что может быть лучше?

Казалось, что ты никогда не сможешь уйти. Казалось, что никогда не сможешь отпустить. Казалось, что это все невозможно разрушить. Оказалось - казалось.

Девушка трогает тебя за член, пробираясь под одеяло, но в тебе это не вызывает никаких чувств и как бы она не старалась, то ли дело в таблетках и обезболе, то ли в тебе самом, но все, что ты можешь ей предложить - это выйти за дверь и забыть дорогу в эту палату. - Я рад за тебя. - В словах только безразличие. С тобой такое уже случалось с бывшей женой. Вы играли друг другом. Чувствами и эмоциями друг друга. Пробуя сколько вас хватит, прежде чем все разлетится на части. Не склеить. С Соней, казалось, к такому прийти невозможно, но ты оказался куда токсичнее, чем мог только представить себе. Изменил суть человека, доведя до самого обрыва за ручку и отпустив. Изменив при этом и себя самого.
Что теперь хотела от тебя Соня? Ты видел в ней злость, боль и желание мести, только ты не мог дать ей тех чувств, в которых она так сильно нуждалась. Ты изменился, очень сильно изменился с первой вашей встречи. Так бывает, люди растут или зависают на одном уровне, а иногда и скатываются вниз. Пока ты карабкался вверх, Соня падала вниз, но почему-то встретиться на середине не получилось. Она упала, а ты не словил. Она все еще летела вниз, а ты обернулся, смотришь ей вслед и не знаешь - готов ли коршуном упасть за ней, чтобы словить, пока маленькая девочка Соня не разбилась окончательно, утратив себя уже навсегда. - Ты стала не лучше моей бывшей жены. Достигла, так сказать, стандарта. Я тебя поздравляю. - Могло показаться, что ты источаешь яд, но на самом деле нет, даже в самих словах не было никакой интонации. Только бледная серая отчужденность.
Вы проиграли.

Пожимаешь плечами: - в августе. - До него осталось меньше недели, но более конкретно сказать не мог. Вообще, после операции могут отпустить уже через три дня, но ты оплатил свое пребывание до состояния, когда будешь уверен, что не сдохнешь из-за резкого неудачного движения. Учитывая, что после больницы нужно ехать в Детройт, смотреть на сына, решать какие-то дела по официальному усыновлению ребенка твоими же родителями. Если Ллея подписала документы сразу, то ты пока еще был увлечен своей жизнью, а после - своими проблемами. Пришло время решать хотя бы какую-то часть из них. - Не не волнуйся, после выписки я не долго буду дома. Закрою накопившиеся дела по бизнесу и поеду домой. Ты знаешь, у меня родился сын. - Внимательно смотришь на реакцию Сони, тебе интересно - хоть что-то ее способно взволновать? Или ей максимально безразлично. Или она уже устала от нахождения здесь. - Если хочешь, можешь поехать посмотреть на Влодзимежа со мной. - В этот раз ты решил не пропадать, как тогда. Только вряд ли вам от этого стало много легче. По лицо Сони понятно, все без слов.

+1

12

Я чувствую, как внутри что-то раскололось. С оглушительным треском распалось на две уродливых и совершенно непохожих друг на друга части.
Одна - это потерянная и покинутая всеми девочка, по-прежнему слепо верящая в чудо и ищущая хорошее в людях, в ее глазах всё ещё виден блеск добра, а руки ещё полны неоправданной теплой ласки. Но ей страшно. Ей больно. Ей обидно. Ей хочется кинуться в чьи-то объятья, довериться чужим рукам и верить каждому “всё будет хорошо”. Ей попросту хочется верить и неважно уже, во что.
Вторая - это, казалось бы, ее копия. Вот только взгляд куда жёстче, язык острее, под острыми коготочками забилась чья-та запекшаяся кровь, губы дрожат в жестоком оскале, как у последней взбешенной псине. Она играет с огнём и ей уже всё равно, кто именно в нём сгорит. Даже, если она сама.

Он говорит, что рад за меня, и я отзываюсь усмешкой. Хотелось бы чувствовать хоть что-то, хотя бы чувство пьянящей свободы, что уж говорить о чувстве собственного превосходства над этим жалким существом напротив. Но я не чувствую ничего. Мне всё ещё кажется, что я заперта там, в той проклятой комнате и сижу на цепи, боясь даже пошевелиться, потому что любое движение доставляет невыносимую боль. Кажется, теперь эта клетка вросла в подкорку мозга, отпечатавшись навсегда в моём сознании. Теперь я сама свой хозяин и своя же жертва. Изменилось бы это, если бы я всё-таки убила его? Вряд ли. Потому что подсознание, эта изворотливая и подлая штука, заперла его вместе со мной. Он теперь здесь навсегда. Его не изгонишь, не вытравишь и не убьешь. Остается только умереть самой.

- М! - демонстративно вытягиваю указательный палец, пропуская пару секунд, пока кладу в рот леденец и рассасываю его, дожидаясь, когда из сердцевины на язык польется кислая начинка. Морщусь, не давая себе отчет в том, что растрачивая вот так попусту время, я по-прежнему пытаюсь избежать этого диалога, необходимости смотреть ему  в глаза и на него в принципе, слышать его голос и впитывать каждое слово. Чувствую, как по коже ползёт неизбежная волна мурашек, которую я пытаюсь сбить, натягивая рукава кофты почти до самых кончиков пальцев. - Поправочка, - по тону голоса кажется, что мы обсуждаем что-то совершенно далекое и не имеющее большого значения. - Ты меня такой сделал, - за мной не заржавеет напомнить ему об этом ещё раз, чтобы вспомнил, как ломал меня на протяжении нескольких месяцев, издеваясь и придавая новую форму. - Что? Не нравятся плоды своих творений? Ты же так старался…Вон, чуть не подох, - в моих слова не осталось ни капли сочувствия, боли и сожаления. Но я имею на это право. Он же - нет.

Он говорит про сына. И я не понимаю, какие эмоции это у меня вызывает. Мне хочется чувствовать хотя бы отголоски тех чувств, что проснулись во мне в дни, когда узнала, что он бросил меня ради бывшей жены. Мне действительно хочется чувствовать ту обиду, ту ненависть, ту ревность. Но, чем глубже я копаю, тем сильнее понимаю, что не чувствую больше ничего. Но, что хуже, я не понимаю, зачем он мне об этом говорит: разве нас ещё что-то держит вместе, разве ещё есть смысл посвящать меня в свои планы, разве есть смысл хоть в чём-то.

- Как же ему повезло, что тебе на него плевать, - выпаливаю внезапно, опустив глаза куда-то в пол. Мне не хотелось этого говорить, было бы куда проще ограничиться безэмоциональным “поздравляю”. Когда я вновь поднимаю глаза обратно на Кшиштофа, на лице материализуется рваная улыбка. - Уверена, ему достались твои кудряхи, - произношу сквозь смех и добрую улыбку. Слишком искренне. Настолько, что я перестаю понимать, что со мной происходит, ведь ещё минуту назад в глазах стояли слёзы. - Нет, не хочу мешать вашему воссоединению, - даже не знаю, о ком именно я сейчас говорю. О его бывшей, о его родителях, о его сыне… - Уверенна, твои родители обо мне даже не знают, так что, есть ли теперь смысл вести меня на смотрины, - звучит слишком тяжело. Куда тяжелее, чем всё, что было сказано до. Я шумно выдыхаю. После этой фразы должно было звучать лишь одно “знаешь, мы расстаемся”. Но этого почему-то так никто и не произносит.

+1

13

На самом деле ты просто устал. Соня решила, что сможет сделать тебе больнее своей изменой - дважды. Хотелось сказать ей: эй, ты повторяешься. Разве за это я держу тебя рядом? Промолчишь. Это все в конечном счете уже не имеет никакого смысла. Главное, что тебе самому все понятно и кристально ясно. Ну, а Соня - что взять с маленького глупого ребенка, который отказывается слушать то, что ему говорят?
- Заканчивая нести чушь. Глупость тебе не к лицу. - Ты говорил не столько устало, сколько раздраженно, сам не понимая откуда взялись все эти чувства. Прежний ты перевернул бы всю палату, а завить Соню рядом - придушил, как ревнивый Отелло. Но сейчас ты был спокоен, как никогда. Вот это и пугало больше всего. То ли перейдена черта разочарования, то ли осознание замкнувшегося круга разрушило все желание пытаться разобраться и исправить.
Ничего не получалось и вот это раздражало сильнее всего. Ничего. Не. Получалось.

- Ну, хоть с чем-то ему повезло. - Отвечаешь беззлобно, Соня знает тебя слишком хорошо, чтоб сейчас пытаться доказывать ей обратное. Возможно, все не так хорошо, как кажется. У родителей уже вырос один - ты, может, они что-то сделали не так и повторят эту ошибку снова. А, может, все дело в биохимии твоего мозга и это именно он - подлец. Его ошибки, впрочем, это твои ошибки и расплачиваться не ему. - Пока что ему достался только мой банковский счет и мои родители. - Не хотелось думать о том, как на самом деле может выглядеть мальчишка, как будто есть что-то противоестественное в самом факте его появления. Наверное, Соня имела право на обиду, но ее никто и не принуждал принимать хоть какое-то участие в жизнь твоего отпрыска. Именно потому ты не тащил ее в Детройт... хотя, совсем был не уверен и в том, что в принципе имеешь право хоть на что-то. Ты не понимал Соню, но как будто и не хотел разбираться. Возможно, виной всему таблетки, которыми тебя пичкали. Возможно, просто усталость. Пока Соня была в заточении, ты также был несвободен. - Как хочешь. Вернусь не знаю, через недели две, может дольше. Убежишь - я тебя найду. Просто имей ввиду. - Это ведь даже не угроза, а так - напоминание, практически дружеское. Несмотря на то, что вы никогда ни были друзьями.

Больше говорить было не о нем. Устраивать сцены ты не собирался, она может и ждала чего-то такого, но оказалась лишена удовольствия заломить руки, причитая о несчастной своей судьбе. Еще успеется... ты даже не сомневался. - Держи телефон под рукой, я буду звонить. - Говоришь, прежде чем закрыть глаза, показывая, что разговор окончен и ты собираешься спать. На самом деле ты думал насколько разными были Ллея и Соня, хоть и сам совсем недавно сказал, что они теперь одинаковые.
На самом деле - нет. Вы с Камили играли в эту игру оба, поддерживая тем самым свой интерес друг к другу. После ссор у вас всегда шумные примирения. Сделав друг другу больно - в противовес неслись все починить. Ругались громко. Жили быстро. Чуть не умерли в один день.
С Соней же получилось так, что ты боялся повторения истории с Камили, но сделал только хуже. Соня мстила без удовольствия, а лишь со злобой. А еще тебе казалось, что она явно не способна простить и забыть. Только говорит, что может. Только делает вид, что все осталось позади. Как только случается событие, напоминающее чем-то прошлое - ей рвет башню. Хотел ли ты разбираться с этим всем?.. на самом деле уже и не знал. Иногда усталости больше, чем любви. Именно для того и нужна была пауза в виде поездки к родителям. Может, за это время Соня кто-то поймет для себя, да и ты сам - тоже?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » стрелы летят в меня / я падаю - лови


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно