полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » will I know when my life is done?


will I know when my life is done?

Сообщений 1 страница 20 из 56

1

https://i.imgur.com/mitVet6.gif

https://i.imgur.com/66FKIqY.gif

Mason "Mace" Thorne

&

Lorraine "Lo" Adams

январь 2005. Сакраменто.

иногда приходится платить по счетам.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

2

виски разрывает болью, и ло старается слишком сильно не двигать головой, чтобы не провоцировать очередной приступ пульсирующей мигрени, от которой, кажется, ничего не помогает. вот только лежать неподвижно не получается: тело мелко дрожит в лихорадке, и она лишь плотнее кутается в недостаточно толстый плед. ей холодно, до жути холодно, будто вымораживает изнутри, и согреться никак не получается. на чердаке прохладно и сквозит будто бы сильнее, чем в остальной части дома, но здесь тихо и одиноко и царит приятный полумрак: из-за своего состояния слишком остро реагирует на свет и громкие звуки, от которых голова точно в любой момент может треснуть. при всей нелюбви к одиночеству, сейчас предпочитает именно его: по крайней мере это гарантия того, что никто — конкретно мейс — не увидит, насколько может быть жалкой и бесполезной. то, что она такая по своей сути, одна из самых страшных тайн ее жизни, а потому пытается ее оберегать, чтобы не быть отвергнутой. после того, как отец буквально ее продает, этот страх становится паническим. если мейс поступит так же, то лучше умереть. снова попасться ему под руку, когда он находится в стадии острого психоза из-за попыток слезть в кокса, и на этот раз умереть. сама мысль о том, что их могут разлучить, кажется кощунственной.

в принципе это место в дальнем углу чердака облюбовала еще в те времена, когда вынуждена была жить в общей комнате с другими девочками, а те уже начали избегать ее. быть рядом с ними казалось неловким и дискомфортным: они то демонстративно замолкали, то также демонстративно начиная разговаривать шепотом, периода на нее косясь. словно больная проказой, ло просто не лезла, привычно давя в груди обиду. мейс трахался с ней и продавал реже других, вот и все, что имело значение тогда и имеет значение сейчас. просто потому что вряд ли есть право рассчитывать на что-то большее. на чердаке ее никто не трогал, не пытался испепелить взглядом или наоборот показательно игнорировать, а потому постепенно обосновала там из каких-то старых матрасов и подушек уютное убежище, как когда-то делала в старом сарае на заднем дворе дома, где жили с отцом. там тоже можно было прятаться от жестокого мира, и разница была лишь в том, что на улицу ее выгоняли принудительно, тогда как на чердак сбегает по собственной воле: хоть что-то собственное у нее же должно остаться.  туда сбегает и в этот раз. ей совершенно не хочется заражать мейса, сидя в их общей комнате. ему и без того в последнее время пришлось несладко при попытке сделать перерыв в приеме кокаина. впрочем, не то чтобы в другой ситуации сразу же пошла ему жаловаться. ло не привыкать, что ее проблемы — это исключительно ее проблемы. так было всегда. так будет всегда.

наверное, умудриться простыть в калифорнии — это особое везение, но ей кажется, что в принципе обладает необыкновенной удачливостью по части нахождения неприятностей, а потому нечему и удивляться. по этой же причине не любил отец? потому что она приносила вместе с собой только проблемы, горе и смерть, точно проклятое кем-то дитя? тогда его можно понять. тогда он смог вытерпеть и без того слишком много времени рядом с ней. благо получается с утра еще, пока все спали, дойти до ближайшей аптеки, чтобы купить хоть какое-то жаропонижающее: у других шлюх общая аптечка, где лежит большая куча лекарств на разные случаи, но ло не рискует просить что-то даже у клэр, хотя поначалу именно она одна из всех относился к ней с симпатией [ но и та потом отвернулась — чем не доказательство того, насколько она неправильная и жалкая девчонка? ]. и уж тем более вряд ли бы кто-то из девочек пошел ради нее покупать лекарства, даже вздумай умереть, как когда-то в детстве. а ей еще нужно привести себя в надлежащий вид к вечерней смене, которую пропускать не хочется никак из все того же самоубийственного упрямства, которым доводила мейса, когда тому было плохо. вот только от температуры окружающий мир будто плывет, отчего концентрироваться на чем-либо долго становится невозможно, а к заложенному носу присоединяется кашель. есть не хочется совершенно, но получается заставлять себя пить воду: никто не проверит и не заставит подогреть себе хотя бы молоко. хотя, кажется, оно закончилось, как и сыр: за ними нужно идти в магазин, а у нее больше нет сил на походу куда бы то ни было. остальные девочки на еду стараются скидываться, но ло предсказуемо с ними не в доле. просить поделиться, как и в случае с таблетками, не с руки. трет воспаленные глаза и забивается в самый угол, стараясь устроиться на подушках полусидя: так будто бы чуть проще дышится. впрочем, сделать глубокий вдох тяжело. на грудь что-то давит, и дыхание частое, поверхностное.

мейс после того, как вынужденно провел в кровати пару дней, занят делами борделя, и в другой ситуации это бы ее огорчило: ло не нравится, когда он уезжает куда-то без нее или в принципе слишком занят делами, не позволяя ей просто тихонько сидеть рядом, как всегда любит делать, довольствуясь возможность просто наблюдать за ним, но сейчас это даже к лучшему. может позволить себе прятаться на чердаке в надежде, что таблетки помогут. должны помочь. не то чтобы для нее существует другой вариант. они шипучие, растворяются в стакане с водой как-то по-издевательски медленно, и ло в очередной раз давится кашлем, стоит сделать первый глоток. в носу свербит, и она чихает. наверное, ее связкам станет еще хуже, а это значит, что голос станет еще более низким и хриплым. мейс как-то сказал, что ему нравится ее голос, но наверняка соврал, поддавшись очередному витку переменчивого настроения. ло свой голос по-прежнему не любит, так что, может, если тот исчезнет, будет даже лучше. тогда точно станет похожа на куклу: они ведь молчат. наверное, таблетки должны помочь хотя бы поспать и уменьшить эту жуткую головную боль. кожа покрыта мерзкой, липкой испариной, и сейчас, в сонном и практически бредовом состоянии как никогда хочется к маме. желание родом из детства, когда обнимала подушку, пытаясь представить, что обнимает маму. та бы наверняка погладила по голове, положила на лоб мокрый компресс и принесла какого-нибудь вкусного теплого морса вместо обычной воды. так когда-то делала миссис суонк, а еще тихо причитала над тем, какая она бедная девочка, думая, что ло не слышит. ло слышала, но бедной в тот момент себя не считала: о ней заботились — что еще было нужно? ей ничего — это уж точно. тогда было приятно, что кому-то не наплевать. болеть в одиночестве мерзко, но ло все равно планомерно забивается в самый отдаленный угол, чтобы не быть найденной. одиночество — ее наказание. только хорошим девочкам положены забота и внимание.

сон больше напоминает горячечный бред. голова продолжает болеть, и ло заводит будильник на телефоне, чтобы успеть проснуться к началу смены и привести себя в порядок. возможно, попроси она мейса дать ей отгул и возможность отлежаться хотя бы один вечер, он бы не отказал: другим не отказывал, чтобы не заражали клиентов и других шлюх. только посмотрел наверняка, по своему обыкновению, насмешливо да щелкнул по носу, но не отказал. однако выглядеть жалкой и больной перед ним не хочется категорически. да и барбара наверняка начнет тут же виться рядом, науськивать и нашептывать, напоминая, насколько бесполезную тварь постоянно держит на своих коленях. ло не хочет доставлять неудобства из-за того, что ее жалкий и слабый организм не способен быть здоровым. если ты доставляешь неудобства, от тебя отказываются. тебя выбрасывают. тебя продают. а шлюха должны всегда приносить исключительно удовольствие. улыбаться и делать все, что захочет клиент. никто не захочет видеть шлюху больной и усталой. мейс не захочет видеть ее больной и усталой, и ло прячется от него в первую очередь. обнимает подушку, которую укладывает к себе на колени, чтобы в полудреме казалось, будто кто-то есть рядом. а еще так ощутимо теплее: ее продолжает морозить. дурной признак, но ло чувствует себя слишком хреново, чтобы хоть как-то анализировать собственное состояние.

просыпается несколько раз, как выныривает из мазута, который заливает уши, рот и нос, и в каждый ищет воду, но та заканчивается на приеме шипучки, а идти и наливать еще банально нет сил. надо было сразу взять больше, но не додумалась. идиотка. да и другие девочки увидят. нажалуются боссу — в черт знает какой раз — на то, какая она убогая и бесполезная. вдруг сейчас их послушает? вдруг выкинет? нет, этого никак нельзя допустить. жар, кажется, усиливается, несмотря на принятое лекарство. или все дело в том, что спит так долго, что то перестает действовать? ло уже совершенно ни в чем не уверена. не ощущает хода времени, то выныривая из забытья, то проваливаясь в него обратно. в какой-то момент сквозь сон понимает, что этот мерзкий громкий звук — звон будильника, но не успевает сконцентрироваться на этой мысли, как снова засыпает. если поспит, все пройдет. обязательно пройдет. станет лучше, и сможет отработать смену.

ей снится что-то мерзкое и жуткое. какие-то когтистые лапы, которые старательно вспарывают живот, а внутри не оказывается органов: только пустота, будто она полая, как те фарфоровые куклы, которых видела на витринах магазинов с игрушками. жарко и тошно. во сне ее бросают. не может разглядеть лиц, но ощущение крайне четкое. одиночество чернильной пустотой расползается вокруг, хватает цепко и утягивает за собой в никуда. ло не кричит — только хмурится во сне, сильнее цепляясь за подушку, отчего пальцы сводит спазмом: синяки на руках до конца не прошли, и иногда еще болят. ей нельзя быть громкой: папа будет ругаться и злиться. или папа ее тоже бросил? точно. отец оставил ее, потому что она перестала быть нужна. потому что она обуза и только мешает. дышит прерывисто и ртом. страшно, и это ощущение прилипает ко внутренностям, как приклеенное на мощный клей. ее всегда все бросают: вольно или невольно, но итог остается один: беспросветное одиночество с тошнотворным привкусом на основании языка, которое не получается выблевать, как бы ни пыталась. ло ворочается и закашливается, но проснуться не получается. а вот тонуть в зыбком мареве полубредового беспамятства — с легкостью.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

3

возвращаться к обычной жизни оказывается сложновато. мейс вылетает буквально из всего, а потому делам приходится посвящать практически всё время. он встаёт, когда все ещё спят, и ложится спать, когда все уже спят. барбара торчит рядом, помогая разобраться с бумажками и поставками. она от него практически не отходит и снисходительно смотрит на ло, мол, в отличие от тебя, я полезная — мейс это замечает, но никак не комментирует. ло сидела с ним всё то время, что ему было плохо. кормила его с ложечки, вытирала ему пот и нежно целовала в лоб. большая часть событий для него размывается, но некоторые вещи всё же в голове застревают. ощущение тепла и заботы, ощущение, что ты кому-то нужен и важен настолько, что тебя не бросают одного. меньшее, что теперь мейс может сделать — это мазать бережно гематомы ло заживляющей мазью, чтобы прошли быстрее, да не трогать её — ей нужно набраться сил. старается не будить её по утрам: из-за него регулярно недосыпает. да и ночами зачастую теперь просто лежит, глядя на тихо мерцающую гирлянду на окне. силы у него восстанавливаются медленно, расшатанное здоровье то и дело пытается завалиться в какую-нибудь сторону. у мейса перманентно болит голова и от обилия информации в ней в том числе. всё, что он хочет — закрыться в спальне и не выходить оттуда приблизительно до следующего века. хочет, чтобы его никто не трогал, не включал громкую, долбящую по ушам клубную музыку и не курил рядом — от сигаретного дыма головная боль усиливается в несколько раз. но только его желания очень вряд ли имеют какое-то значение и право на существование, поэтому он корпит над счетами, перекидывая цифры от туда-сюда, перераспределяет деньги между поставщиками всякой хуйни, без которой бордель нормально функционировать не может, и решает накопившиеся проблемы. из барбары всё тащить приходится клещами, из девочек всё тащить приходится клещами, и мейс по восемь раз на дню напоминает себе, что он всегда этого хотел. его, в общем-то, выбор, так к чему теперь жаловаться? и он не жалуется, только вместе с кокаином закидывает в себя обезболивающие таблетки. они не помогают, чего и следовало ожидать.

малые дозы кокаина снова вызывают эйфорию, расцвечивают мир яркими красками, и добавляют сил. мейс охотно и легко улыбается каждому, кто намеренно не портит ему настроение и весело смеется над глупостями, которые вытворяют девочки. ло теряется где-то на просторах борделя, должно быть, она устала всё время крутиться рядом с ним и терпеть взгляды барбары, которые сам он игнорирует. мейс особенно ни на чем не настаивает и, погруженный в обилие дел, даже не сразу замечает, что за весь день не встречается с ней ни разу. когда он проснулся утром, её не было ни в комнате, ни в кровати. ему пришлось запихать своё разочарование глубоко внутрь себя и обойтись без привычно-ленивого утреннего секса. в основном их утро шло по одному и тому же сценарию. они обнимались в постели, он целовал её — ещё сонную и тёплую, медленно доводил до нужного состояния. позже, гораздо позже они шли в душ, а оттуда на кухню. мейс всё ещё плохо ел, его тошнило буквально от любой еды. но есть он всё же себя заставлял. в первую очередь, чтобы ло снова не торговалась с ним — пока был совсем слабым, освоила это в два счета. без неё утро прошло непривычно и скомкано, но искать он её не стал и, выдав особо ценные указания барбаре, уехал по очередным делам, чтобы вернуться только к вечеру.

на улице идёт дождь. под ногами хлюпают лужи, в которых плавают окурки, обрывки бумажек, разорванные упаковки от презервативов. в них же отражается плачущее небо и унылые, поникшие ветки пальм. мейс чиркает зажигалкой, подкуривая косяк, заходит в бордель, а оттуда целенаправленно шагает в сторону комнаты. девочки готовятся к смене, бегают мимо него, переговариваясь и хихикая. его хорошее настроение повышает настроение и им. непредсказуемость заставляет их постоянно держать его в поле зрения, но, по крайней мере, можно больше не прятаться, боясь выхватить ни за что. барбара пересказала всем, что и ло досталось. не так сильно, как ей в последний раз, и всё же. не такая уж и принцесса, раз даже на неё руку поднял. мейс суёт папку с документами в тумбочку и озирается вокруг. ло по-прежнему в комнате нет, но кажется, она сегодня работает? смены у неё всё ещё номинальные, она в основном рядом с ним крутится. мейс держит её у себя на коленях, не отпуская и не делясь. однако сегодня у него на неё были планы, но для начала её, очевидно, нужно найти. мейс вылавливает в коридоре клэр, красующуюся туго завитыми локонами и новыми лёгкими цветочными духами. — ты лоррейн не видела? — она отрицательно качает головой, а потом ещё и пожимает плечами. — может, на кухне, там сейчас никого нет, — мейс хватается за предложение и на последок тянет вниз локон клэр — он весело пружинит, и мейс довольно улыбается.

в кухне ло нет, там вообще шаром покати, только в раковине уныло стоят кем-то оставленные грязные тарелки. мейс открывает каждую попадающуюся ему дверь, заглядывает внутрь и зовёт: — ло! — девчонка не отзывается. как будто сквозь землю провалилась, ей богу. на неё это не похоже совершенно. не могла же она сбежать, верно? или всё-таки могла? она ему обещала больше не сбегать, смотрела тогда так трогательно и беззащитно. но в последнее время рядом с ним ей было совсем несладко: его ломка вымотала и её тоже. он бы не захотел оставаться с собой таким. да и не с таким — тоже. наверное, и она не захотела, побежала искать лучшей доли. идти ей некуда, но было бы желание. условно говоря, в любом месте будет лучше, чем в доме, где тебя обижают и регулярно продают — пусть и нормальным клиентам, а не наркоманам и извращенцам. мейс пристаёт с расспросами к каждой, кто проходит мимо, цепляя за локоть и упираясь взглядом прямо в лицо. домогается он и до рона, привычно стоящего на входе. — ты ло не видел? может вышла куда? нигде не могу её найти, — между бровями пролегает складка, мейс недовольно хмурится, суёт руки в карманы, не зная, как скрыть волнение. вот где её черти носят?

мимо меня не проходила, значит, где-то здесь, могу помочь поискать, — рон даже жвачку жевать перестает, предлагая помощь.
все говорят, что где-то здесь, а где? и ты стой, тут ты мне нужнее, — за последние два часа уже пришлось выпроводить двух клиентов, попутавших берега. проблемы должны решаться по мере их поступления, поэтому мейс оставляет рона на входе, а сам уходит искать ло дальше. по ощущениям, бордель — ебучий дворец, затеряться в котором легче лёгкого. мейс в который раз обходит все комнаты по очереди и потихоньку закипает. блять, вот заняться больше нечем, как искать эту дурёху! он даже в подвал спускается, мало ли, вдруг ей там что-то понадобилось. там хранятся запасы еды и всякий чрезвычайно нужный хлам. в конце концов, искать ему надоедает. сама найдется, ну или не найдется. впрочем, в её интересах всё-таки найтись. настроение у мейса всё ещё вещь нестабильная и непредсказуемая. он даже сам не знает, что от себя ожидать, а потому предпочитает заняться своими непосредственными обязанности. может быть, ло просто спит где-то, вот и всё. к смене вернётся. должна вернуться.

мейс застревает в кабинете, крутится на стуле и медленно цедит виски со льдом. девочки болтаются тут же, по крайней мере те, что не заняты с клиентами. к началу смены ло не объявляется, и внутри мейса снова рождается смутный огонёк тревоги. без неё ему одиноко. грусть змеей заползает в душу и удобно там устраивается. он перестаёт улыбаться и хмуро смотрит на входную дверь, словно одной только силой мысли пытается заставить ло там появиться.

… если возьмёшься, то за пару месяцев полностью вернёшь всё вложенное, — гэрри, не стесняясь девочек, обсуждает с ним рабочие вопросы. мейс его слушает, но взгляд всё ещё прикован к входной двери. трудно думать о чем-то ещё, когда мозг фокусируется на отсутствующей ло. по правде говоря, его мозг всё время фокусируется на ло, где бы она ни была. в его мыслях она присутствует постоянно. вытащить её оттуда он даже не пытается. это также бесполезно, как пить обезболивающие таблетки, которые никогда ему не помогали.
я вложусь, но вряд ли смогу полноценно в чем-то участвовать, — взмахивает рукой, показывая на окружающий их бордель — он съедает львиную долю его времени. если уж говорить начистоту, то участвовать в каких-то ещё махинациях ему и не хочется. не может сейчас ни о чем думать. да и к тому же... зачем нужны деньги, если тебе некуда и не на кого их потратить? практически всё заработанное мейс пускает обратно в бизнес. ему самому много не нужно. он не коллекционирует дорогой и элитный алкоголь, как тот же гэрри, не курит португальские сигары, как никко, и не носит золотые запонки, как сет. у него приземленные желания и приземленные потребности. да и мейс знает: нельзя купить за деньги то, что ему действительно нужно. хочет быть нужным и любимым, но даже если отдаст всё, что имеет, этого не получит. не стоит даже и пытаться. впрочем, он давно смирился с тем, кем является. у него есть крыша над головой, возможность не брать клиентов и проводить вечера так, как нравится ему, а не его сутенеру. просить большее — просто грех.

мне нужны от тебя связи и деньги, — мейс всё же улыбается гэрри в ответ, но улыбка эта быстро гаснет, словно её и вовсе не было. где. черт. возьми. ло? мейс дважды обошёл весь бордель, даже вниз спускался, не было её нигде. она специально заставляет его тревожиться или что? тревожиться он совершенно не хочет, хочет найти её и так ей вломить, чтобы больше никогда в жизни так не делала. он ёрзает на стуле и кривится. вот пусть только появится! грусть и тоска по ней, как по щелчку пальцев, трансформируются в злость на неё же. неужели и правда сбежала? — деньги и связи ты получишь, — соглашается и встаёт из-за стола, только лишь опираясь на него руками. стремится выглянуть в коридор, чтобы убедиться: ло не торопится сюда. без неё всё не так. и свет кажется тусклым, и стул неудобным, и разговоры раздражающими. она так плотно входит в его жизнь, что не расстраиваться от её отсутствия он не может. она обманула его ожидания, даже если не хотела. вот зачем? не понимает. совершенно ничего не понимает.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

4

перед глазами чуть ли не двоится, а губы трескаются от того, как часто и судорожно дышит через рот. ощущение такое, что, если в ее горячих пальцах окажется снежный ком, тот моментально растает, точно положенный на печку. ло все-так заставляет себя открыть глаза, а после, несмотря на слабость, едва не подпрыгивает на месте, когда видит, сколько сейчас времени. просыпает все на свете, из-за лихорадки не услышав, как звонит будильник. за окном уже темное небо. смена началась, а ей еще нужно успеть хоть немного привести себя в порядок, чтобы выглядеть как кукла, которую так и хочется забрать прямо с витрины. дура. дура. дура. безответственная дура. едва сдерживает стон, пытаясь встать: кажется, точно каждую мышцу в теле скручивает с болезненном спазме, и ноги буквально дрожат, когда все-таки поднимается исключительно на силе воли, а не потому что это легко с физической точки зрения. ее откровенно шатает, и какое-то время просто стоит на месте, пытаясь утихомирить вестибулярный аппарат. ее немного тошнит, но куда сильнее хочется спать. желательно так, чтобы уже никогда не просыпаться. кожа горячая и влажная, но ее трясет от холода. ло облизывает губы и осторожно направляется к выходу с чердака, надеясь, что хватит концентрации спуститься нормально, а не кубарем вниз головой. лестница на чердак крутая, но неприметная. о ней так же легко забыть, как и о самой ло, так что надеется, что ее опоздание останется незамеченным. просто тихонько прошмыгнет обратно и все. ей не хочется, чтобы мейс был зол на нее. она не должна злить его — ни в коем случае.

в коридорах и во время движения еще холоднее. стараясь скрыть откровенную дрожь, осторожно касается кончиками пальцев стен, пока добирается до комнаты: пол под ногами точно ходуном ходит, и она боится потерять равновесие в любой момент. мейса там нет, и это хорошо. еще успеет придумать оправдание опозданию. с другой стороны это значит, что он уже в кабинете, и если заметил пропажу, то явно будет недоволен. черт. ей стоит поторопиться. первым делом пьет очередную таблетку и идет в душ, чтобы смыть с себя пот и сонливость. переключает между очень горячей и очень водой, точно это поможет избавиться от температуры и вызвать хоть какое-то подобие бодрости. если повезет, в этот вечер получится тихонько сидеть на коленях у мейса, а значит, ее состояние не должно будет вызвать лишних подозрений. конечно, это прямо противоречит нежеланию его заражать, но разве хоть когда-то в своей жалкой жизни получала все и сразу?! по крайней мере после душа становится лучше: ощущение свежести хоть немного, но размывает ощущение, как будто горит каждая клеточка тела. если так и продолжится, то точно сможет протянуть до утра.

от покраснения глаз спасают капли, название которых когда-то давно подсмотрела у клэр, каждую смену пытающуюся избавляться от последствий приема наркотиков, чтобы выглядеть для клиентов максимально привлекательной. без них у той словно плачущее лицо, совсем как у ло сейчас. но она знает, что плакать нельзя. хотя, если честно, совсем немного хочется. просто от боли и одиночества. все болит, в голове алое марево, а звуки доходят так, точно находится под водой. но самое мерзкое — это жар, от которого все тело наливается усталость, а мышцы сводит спазмом даже когда просто расслабленно лежит. что-то похожее было в детстве, когда миссис суонк волновалась, что она умрет. ей было где-то одиннадцать, когда после очередной ночи, проведенной на улице под дождем, куда выгнал отец, очень сильно простыла. недоедание и переохлаждение сделали свое дело, приводя к серьезным последствиям. но тогда у нее была милая заботливая соседка, умеющая готовить самую вкусную в мире кашу на воде, а теперь не может даже никому пожаловаться, чтобы не создавать проблемы. это кажется обидным и несправедливым, но скоро пройдет. просто, когда болеешь, всегда хочется быть немного капризным, даже зная, что эти капризы никто слушать и терпеть не будет.

ло красится, хотя руки дрожат, но у нее достаточно опыта, чтобы все-таки справиться со столь сложной задачей, как рисование стрелок на глазах. давится кашлем, и это большая проблема: приступы его становятся чаще и будто дольше, и она старается задержать дыхание, но тут же давится воздухом и практически захлебывается им. может, если как-то стараться кашлять понемногу, выдавая его за першение от сухости в горле, все будет незаметно? привлекать внимание ей положено другими способами, но никак не попытками выкашлять собственные легкие. эта смена грозит стать жуткой — вне всяких сомнений. ладно хоть много одежды надевать и не требуется. минус только в том, что ей холодно, и тело бьет дрожь: пока мелкая, не особенно бросающаяся в глаза. сейчас бы с куда большим наслаждением рухнула прямо на кровать, чтобы продолжить спать, как минимум, до утра, но по итогу выпивает стакан воды в попытке избавиться от непрекращающейся сухости во рту да накидывает на себя тонкий полупрозрачный халатик, точно уж он поможет согреться. мейс такие не любит, насколько успела заметить, но это лучше, чем разгуливать в одном нижнем белье. по крайней мере создает иллюзию наличия на ней одежды, в которую можно кутаться. еще почему-то хочется глинтвейна: тот теплый и сладкий, приятно оседающий на языке. в последние годы, когда еще жила с отцом, на каждое рождество тратила часть заработанных денег, покупая себе глинтвейн на ярмарке, которая открывалась в городе. конечно, безалкогольный, но он все равно был чертовским вкусным. вместе с имбирным печеньем сразу казалось, будто жизнь у нее не настолько печальная. сейчас бы тоже съесть что-то вкусное, но нет ни времени, ни чего-то такого из продуктов, принадлежащих ей. с другой стороны, теперь же не может позволить себе столь бездумно относиться к тому, что ест: если потолстеет, мейс ее продаст. он сам говорил, и в таком случае лучше бы не злоупотреблять сладким. малая цена, которую приходится платить за возможность спать с  ним в одной кровати, если так подумать. она готова заплатить куда больше.

последний перед выходом взгляд в зеркало. отражение выглядит жутко и совсем не сексуально, несмотря на слои косметики. ло все равно слишком бледная и усталая, с мелко трясущимися пальцами. и даже макияж не способен скрыть темно-синие синяки под глазами, которые все равно видно. только губы и без помады красные и воспаленные, потрескавшиеся, отчего приходится в этот раз обойтись бледно-розовым блеском вместо алой матовой помады. улыбается сама себе, заставляя глаза задорно и соблазнительно блестеть, но те блестят лишь горячечно, как у любого больного человека. но, может, это никто не заметит? ей не обязательно смотреть всем в глаза. даже если мейс ее продаст, никому не будет дела до ее глаз или состояния. приготовления и переодевания, кажется, высасывают из нее последние силы, и сейчас бы просто лечь на пол, отдохнуть, но ло каким-то неимоверным усилием воли заставляет себя выйти из комнаты и побрести в сторону кабинета: обычно в рабочие часы мейс заседает там. на каблуках идти еще сложнее, чем босиком, хотя в обычное время уже не слишком критично воспринимает разницу, и она даже вынуждена остановиться где-то посередине дороги, чтобы сделать глубокий вдох. мимо пробегает одна из шлюх, бросающая на нее какой-то особенно язвительный взгляд, на расшифровку значения которого у ло банально нет времени и сил. ей нужно добраться до кабинета. улыбнуться. и уткнуться носом в шею мейса, прикрыв лицо волосами от досужих взглядов. чаще всего босс не замечает, когда она тихонько так сидит рядом, и это было бы идеально в ее текущем состоянии. никаких лишних вопросов — просто он рядом. 

натягивает на лицо остатки бодрости. напрягает мышцы, чтобы не так заметно дрожали, и заходит в кабинет с виноватой улыбкой, подходя к мейсу сзади и, прижимаясь грудью к спинке его стула, складывает ладони ему на грудь, легонько и игриво царапая ноготками. — прости, я немного проспала. я случайно. такое больше не повторится, — тихо шепчет ему на ухо. получается болезненно хрипло и немного гнусаво, а потому старается говорить совсем-совсем неслышимо. ло лишь надеется, что сейчас мейс слишком занят разговором с друзьями, чтобы обращать внимание на ее опоздание.чтобы в принципе обращать внимание на нее. он наблюдательный, и это может быть проблемой. мысль о том, чтобы сказать правду и отпроситься пойти отоспаться, иррационально пугает. если он сейчас разочаруется в ней, то кто знает, что решит сделать. она не хочет проверять, до каких границ распространяется его непредсказуемость и на какие вещи может толкать. ей просто стоит быть хорошей девочкой, вот и все. у хороших девочек больше шанс оказаться важными и нужными.

обходит стул и усаживается к нему на колени, тут же тычась носом в яремную впадину, словно вокруг нет никого, и они в кабинете одни. обхватывает шею руками и прижимается близко-близко, наслаждаясь его близостью. едва сдерживает жалкое, глупое желание попросить обнять ее в ответ, чтобы они могли вот так просто сидеть и больше ничего не делать. ло в принципе привыкает не замечать чужие взгляды и концентрироваться на чем-то одном. в искусстве абстрагирования уже успела достичь определенных высот. это ее способ выжить, ее способ сохранить в себе хоть что-то человеческое и милое, чтобы помнить, какая она настоящая, несмотря на то, какой пытается притворяться. почему-то кажется, что однажды забудет. растворится в собственной профессии, перестав существовать. с другой стороны, кто будет скорбеть? глупая девчонка по имени ло мало кого волновала, чтоб скорбеть. при окружающий мир по-прежнему размывается из-за высокой температуры, которая толком не сбивается, хоть после таблетки становится немного лучше. или все дело в том, что рядом с мейсом становится лучше? говорят, что присутствие рядом матери позволяет детям проще переносить болезнь, но у нее нет матери. у нее никого нет — только он, заменяющий с легкостью весь мир и всех людей в нем. чужие голоса доносятся, как сквозь толщу воды, и ло глубоко вдыхает запах мейса. так все еще пахнет дом, и она готова терпеть куда более жуткие ощущения, лишь бы иметь возможность оставаться рядом с ним.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

5

сконцентрироваться на чем-то одном без ло не получается. всё вокруг теряет и смысл, и значение. мейсу не хочется ничего. в груди ворочаются грусть и одиночество. грусть превалирует. она растекается, пачкает всё, как мазут, без возможности оттереть обычными средствами. мейс её игнорирует. если игнорировать, то можно притвориться, что ничего и не было. если игнорировать, то можно представить, что сегодня — самый обычный вечер. признаться, что ему не хватает девчонки, принадлежащей ему подобно вещи, — страшно. и мейс в этом не признаётся даже в собственных мыслях. он упирается руками в стол, по-прежнему добродушно и очень довольно улыбаясь гэрри. переигрывает, конечно, но едва ли это кто-то замечает. все привыкли к нему такому. никто не видел его настоящего, кроме ло, которой здесь даже нет. гэрри обещает подготовить все документы и закинуть их к концу недели прямо сюда, чтобы мейс не ездил. его это более чем устраивает, бордельные дела разгребать придётся ещё с пол месяца — ну с той скоростью, с которой это делает он. можно попробовать усадить с собой ло, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы складывать цифры в одной колонке или сверять накладные. она всегда рядом, так почему бы нет? мейс мельком сканирует коридор, раздумывая, с какой стороны лучше начать искать свою пропажу. в очередной, блять, раз. может быть, с ней что-то случилось, и она лежит сейчас где-нибудь с переломанными ногами или позвоночником, не может встать и позвать на помощь? если нет, то лучше ей прямо сейчас сломать себе что-нибудь, пока этого не сделал он. внутри мейса наряду с тоской, грустью и одиночеством, рождается тревога, и с каждой минутой она лишь растёт, растёт, растёт. он не привык тревожится о ком-то, даже о самом себе, но тревожиться о ло очень просто, для этого, как оказывается, много не нужно. и мейс тревожится, перебирая в уме варианты, куда же она могла деться и что с ней могло случиться? вариант с побегом он всё же отметает. ло не хотела отходить от него, пока плохо себя чувствовал, куда она побежит?

гэрри не унимается, и мейс вынужденно садится обратно за стол переговоров, хотя предпочёл бы заняться чем угодно другим. гэрри расхваливает свой собственный проект, как будто он его новорожденный ребёнок или дочь на выданье, а мысли мейса упорно и упрямо вьются вокруг ло-потеряшки. до проекта ему и вовсе нет никакого дела. может быть, попросить кого-нибудь из девочек поискать её? обойти ещё раз все комнаты, спуститься в подвал и, чем черт не шутит, подняться на чердак [ маленьким мейс часто там играл, представляя, что окно — это его подзорная труба. вдруг ло тоже решила там спрятаться? там тихо и никого не бывает ]. определиться мейс не успевает, хотя уже, в общем-то, поднимает руку, чтобы подозвать к себе барбару. та смотрит на него весь вечер, но подходить боится, а сам он не зовет, предпочитая сидеть один. ло появляется в кабинете, заставляя глаза мейса непроизвольно сужаться до двух узких щелей. тревога почему-то внутри него не утихает, наоборот, лишь становится сильнее. мейс ждёт какого-то подвоха, каких-то проблем, которые в этом месте напоминают снежный ком, катящийся с горы: внизу достигает гигантских размеров. — где ты была? — отвечает ей вопросом, не поворачивая головы, но ласково поглаживая руки. проспать на ло не похоже, как и не похоже на ло пропасть на весь день. ему достаточно позвать всего один раз, чтобы она оказалась рядом, словно хорошо выдрессированная собака. ло рядом приблизительно всегда и привыкнуть к этому оказывается также легко, как тревожиться за неё.

она обходит его, привычно садится на колени. мейс разглядывает тонкий халатик на ней, пытаясь понять, в каком она сегодня белье. халатик ему всё ещё не нравится, но то, что он оставляет простор для фантазии, несомненный плюс. мейс прижимает её к себе, кладет руку на талию. от неё по-родному пахнет смесью её духов и его одеколона. так и хранят все вещи в куче, не особенно разделяя их по полочкам. ло тоненькая и иногда мейсу кажется, что обхвати её ладонями, и пальцы соединятся. он трётся головой о её голову, улавливая запах цветочного шампуня. мягко касается губами виска, спрятанного волосами. пальцы нежно гладят, ощущая сквозь тонкую ткань, что ло вся горит. там, где её горячие пальцы касаются шеи, кажется вот-вот вспыхнут ожоги. мейс хмурится, окончательно и бесповоротно теряя нить разглагольствований гэрри. тот не замечает, продолжая активно жестикулировать. — ло! — мейс одной рукой приподнимает её голову за подбородок, цепко удерживая в руках. взгляд скользит по её лицу. ему не нравится. она слишком бледная — и даже сквозь слои тонального крема можно увидеть, как горят румянцем её щеки, а под глазами залегают тёмно-синие синяки. рука скользит под халатик, раздвигая полы и убеждаясь, что ему не показалось, тело под ним жутко, жутко, жутко горячее. в его прикосновениях нет ничего возбуждающего. так родители ощупывают детей, пытаясь понять, что не так. мейс тоже пытается понять, что не так. он убеждает себя, что ему кажется. но ему определенно не кажется. он легко и нежно касается её лба губами, задерживаясь дольше, чем нужно. отпускает её подбородок, гладит по щеке и заглядывает в глаза. они у неё совсем больные. — у тебя температура? — нет смысла ходить вокруг да около, человеку с его опытом легко определить: лихорадка это или возбуждение. сейчас от возбуждения нет ничего. в ло явно царит лихорадка. извивающийся внутри зверёк бьёт в тревожный гонг, привлекая внимание. мейс реагирует.

он не настолько ублюдок, чтобы заставлять кого-то работать с высокой температурой. дай, конечно, шлюхам возможность, и они будут прикрываться бесконечными простудами до конца дней своих, но один-два дня отлежаться не так уж и критично. или ло считает его ублюдком настолько, чтобы даже не сказать о плохом самочувствии? блять. раздражение поднимается удушливой волной, переворачивает всё с ног на голову. ло любит показывать, что всё лучше, чем есть на самом деле. ло любит скрывать от него свои проблемы, доводя их до абсурда. этим они похожи, как две капли воды, и именно поэтому так бесит. — пойдем-ка, — мейс спускает её со своих коленей и поднимается на ноги сам. от себя не отпускает, берёт за руку крепко и бескомпромиссно. не собирается с ней спорить и слушать её оправдания. по части оправданий ло — просто мастер. — я сейчас, — говорит гэрри, прерывая его разглагольствования. гэрри пожимает плечами и переводит всё своё внимание на третьего предполагаемого партнёра. барбара, четко зная свои обязанности, усаживается на стол перед ними, чтоб они не скучали, и сразу же принимается флиртовать.

до комнаты мейс идёт молча, давая ло возможность опереться на него. она же на себе его таскала — пусть он и помнит это довольно смутно. как и довольно смутно помнит, как кормила его кашей и торговалась с ним так, словно он несмышленый капризный ребёнок, не понимающий, что так ему будет лучше. ему с ней тоже придётся торговаться? или достаточно будет рявкнуть, как на всех остальных, чтобы без вопросов выполняла то, что сказал? — в постель! — тыкает пальцем на кровать и командует голосом, не терпящим возражений, как только перешагивают порог комнаты. правда, прежде чем уложить её, надо бы переодеть во что-нибудь тёплое, от этого халата, который она нацепила на себя, никакого толку. мейс колупается в комоде, вытаскивает оттуда рубашку бледно-зелёного цвета, насквозь пропитавшуюся запахом его одеколона. ло носит её редко, предпочитая отжимать у него что-нибудь другое. обычно и вовсе стягивает прямо с плеч или поднимает, куда бросил, кутаясь, как в броню, после агрессивного секса. мейс протягивает рубашку ей, чтобы переоделась. выглядит ло, если честно, ужасно плохо. на секунду задумывается, почти замирая в одном мгновении. даже смотрит куда-то в никуда. — так… — у мейса крайне мало опыта ухода за кем-то, он умеет только с наркоманами, где основное — не дать им захлебнуться собственной рвотой. ло его познания пригодятся вряд ли. очень вряд ли. она выглядит типично больным ребёнком: бледная, давящаяся кашлем, с лихорадочно блестящими глазами и телом, покрытым испариной. упорно пытается доказать ему, что с ней всё хорошо. ему не нужно ничего доказывать: он видит, как с ней всё хорошо. — давай я помогу тебе умыться, потом ты выпьешь таблетку и будешь лежать в этой чертовой кровати, пока тебе не станет лучше, — договариваться с ней так, как договаривалась она с ним, он не собирается.

почему ты мне не сказала, что тебе плохо? — мейс не злится. он тревожится и волнуется, но эти чувства, в принципе, легко в нём спутать с пресловутой злостью, которую он так часто испытывает. мейс больше не улыбается, как делал это весь день, а лишь хмурится и смотрит внимательно. ло жутко кашляет, и он вспоминает её рассказ о болезни, в результате которой повредила связки. а если будет также, как когда она была маленькая? высокая температура, бредовое состояние, удушающий кашель. мейс не понятие не имеет, что с ней делать. искать прямо сейчас врача, чтобы посмотрел, выписал какие-нибудь таблетки? или, минуя врача, бежать в круглосуточную аптеку и покупать всё подряд, надеясь, что поможет? когда он в то рождество, проведенное у тетки шарлотты, сильно-сильно замёрз, его поили горячим глинтвейном, плотно завернув в плед. помнит, как сидел в кресле, болтал ногами в чужих и огромных вязаных носках и обнимал руками кружку. обжёг нёбо глинтвейном, но чувствовал себя взрослым. напиток же взрослый. ну и что, что просто на обычном соке. на улице завывал ветер, а по телевизору показывали мультики. его никто не ругал за промокшие насквозь тонкие куртку и штаны, никто не ругался за покрасневшие от холода нос и руки. ло тоже стоит завернуть в тёплый плед, надеть на ноги вязаные носки, а в руки дать кружку с горячим глинтвейном? мейс не знает. качается с пятки на носок — под ногами раздражающее скрипит пол — и переводит взгляд с ло на окошко: там идёт дождь. тёмное и низкое плачущее небо едва видно. в стекле бестолково отражается лампочка, которую мейс включил автоматически: он не переносит темноту. тяжело вздыхает, морщится, когда ло закашливается. и почему, правда, не сказала? чего боялась, дурёха? его гипотетического гнева? одни вопросы, а ответов на них нет. ему хочется обнять её крепко-крепко, уложить голову себе на плечо и сказать, что бояться ей нечего. мейс редко на неё ругается. но она всё равно его боится — и от этого внутри что-то бьётся. не хочет, чтобы она боялась. они делят одну постель, они делят одну жизнь на двоих. он снова тяжело вздыхает, как спрашивает: что мне с тобой делать, лоррейн? его желания уже давно не имеют никакого значения.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

6

ло в принципе гордится своим умением врать. этому научилась еще в детстве, слишком испуганная возможностью потерять последнего родного человека, которым являлся отец, чтобы жаловаться хоть кому-то на побои, жестокие слова и привычку заставлять ее ночевать на заднем дворе, точно какую-то приблудившуюся псину. потому рано учится многому. смотреть невинно в глаза работникам социальных служб и радостно подтверждать, что с отцом отлично живется, ее совсем-совсем не обижают, а даже наоборот — балуют. рассказывать школьной медсестре о том, что случайно замеченные учителем синяки на руках — это результат ее неосторожности, из-за которой постоянно ударяется обо что-то и собирает тело все углы. и нет ничего сложного врать и сейчас. растекаться в предательской слабости по телу мейса, стараясь дышать глубоко и медленно, но не провоцируя очередной приступ кашля. у нее получалось говорить, что все в порядке, так, чтобы люди верили, еще до того, как ложь становится, в принципе, основной профессией. подумать о том, что ей тогда верили, потому что было беспроблемнее закрывать глаза на тревожные факты, даже не удосуживается. впрочем, задумайся о таком, едва ли удивилась: в ее мире нет ничего странного в том, что окружающим наплевать на истинное состояние, раз уж готовы довольствоваться криво слепленной ложью и парочкой наигранных улыбок. просто иначе пришлось бы тратить слишком много времени и сил на разбирательства. район, в котором ходила в школу, не был самым благополучным, и планка нормальности семьи была так же низка, как планка ожиданий ло от жизни. у нее был отец, она выглядела достаточно опрятно, пусть и своими силами, и это уже было неплохо. никому не хотелось чужих проблем — свои бы решить. и нет ничего удивительного, что подобное отношение только закрепляет в ней уверенность в том, что помощи ждать неоткуда. в принципе.

ло знает: всем наплевать. на нее. ее чувства и боль. то, ела ли и сколько. есть ли у нее возможность купить новую тетрадку, а не писать в старой максимально убористым почерком, чтобы хватило подольше. благотворительные организации помогали с одеждой, а в школе давали бесплатные обеды. это лучше, чем ничего. на большее не рассчитывала, как не рассчитывает сейчас. и мейсу ведь должно быть наплевать тоже. она всего лишь вещь, за которую когда-то заплатил приличную сумму, и теперь стремится отбить потраченное. у вещей нет чувств, нет плохого самочувствия, нет возможности отказаться от чего бы то ни было. это значит, что ей не стоит разочаровывать его или заставлять сомневаться в том, что деньги были потрачены не зря. вещи не могут болеть или чувствовать себя так, точно вот-вот упадут в обморок. логический вывод прост, и ло старается продолжать вести себя, как ни в чем ни бывало. как от нее, впрочем, и ждут. как и от любой шлюхи. в конце концов, он сам говорил, что никто не будет видеть в ней человека. наверное, так легко с этим свыклась, потому за всю жизнь едва ли кто-то достаточно часто в ней ее видел. она всего лишь фоновый персонаж множества историй, призванный навечно оставаться на задворках истории.

у мейса холодные ладони [ по крайней мере так кажется. возможно, потому что она буквально горит ], и от контраста температур, когда он привычно гладит ее, позволяя удобно устроиться на своих коленях, хочется разве что не мурчать, как кошка, которую ласкает хозяин. это приятно, и ло несколько мгновений бесстыдно нежится в этих ощущениях, пока он не одергивает ее, жестко перехватывая за подбородок и заставляя поднять голову вверх. что не так? всплеск паники давит внутренности. он чем-то недоволен? но улыбается мягко и томно хлопает ресницами, уповая на то, что из нее выходит отличная лгунья. всегда выходила. она в принципе лжет самим фактом существования, когда считает, что имеет хоть какое-то право на жизнь. да и ему удобнее будет сделать вид, что поверил. просто потому что так все делали. верили. закрывали глаза. отворачивались.

— тебе просто показалось, все в порядке, — старается говорить кокетливо, хотя внутри все замирает, стоит мейсу проверить температуру лба самым старым и таким ласковым способом: прижимаясь к нему губами. мог бы просто приложить ладонь. мог бы спихнуть со своих коленей, бояться подхватить заразу. губы у него тоже прохладные, и ей не хочется, чтобы мейс отстранялся. пусть просто положит на нее руки и продолжает целовать. от этого легче так же, как от легкого сквозняка, тянущегося от открытого окна к двери. приятно. на самом-то деле у нее все внутри будто горит, и в этом жаре плавятся внутренности и сознание, однако это совсем не повод признаваться ему в слабостях. нет ничего хуже, чем быть слабой. от слабых избавляются в первую очередь. и она молчит, стараясь не растекаться по нему слишком сильно. видимо, не получается.

мейс ей будто не верит. смотрит с каким-то недобрым прищуром, сталкивая со своих коленей, и ведет за собой прочь из кабинета. чтобы наказать? он настолько ею недоволен, что теперь точно накажет? или просто сразу вышвырнет? на улице идет дождь, и ей не впервой будет оказаться под ним посреди ночи. у борделя тоже есть задний двор: там чисто — только стоят мусорные баки. там не сарая, в котором можно оборудовать себе убежище. правда, быть может, под дождем не будет так жарко? он поможет от температуры? да, точно вышвырнет, как скулящего щенка, чтобы знала, где ее место. но все равно идет покорно, не сразу понимая, почему они идут наверх, а не на улицу. ло шатает, кажется, еще сильнее, чем когда добиралась до него, и приходится держаться за мейса, хотя от этого факта внутри только сильнее разливается горечь собственной несостоятельности. но ноги подгибаются, а еще ей как-то иррационально страшно от осознания того, чем именно может быть недоволен босс. и какие последствия могут быть. гулко сглатывает, но в итоге все-таки закашливается. горло саднит от спазмов, и она пытается остановиться, но заходит в комнату, кашляя. только смотрит на мейса испуганно. чем именно он недоволен? от непонимания паника только усиливается.

он отправляет ее в кровать, и ло скидывает туфли, забираясь на матрас. не совсем понимает, что происходит, но плотнее кутается в халат, потирая ладонями предплечья, словно пытаясь согреться, хотя на самом деле хочет постараться разогнать ощущение пылающей кожи, когда мейс протягивает ей рубашку. ло облизывает губы, стягивая с себя халат и слушая план дальнейших действий несколько отстраненно: в ушах будто застывает на повторе белый шум, и она устало моргает, когда смотрит на него, не совсем понимая, а зачем ему это все? давать ей таблетки, помогать, укладывать в кровать? так возятся с маленькими и глупыми детьми, на которых не наплевать. о том, что не так давно подобным образом заботилась о нем же, даже не думает: это нечто само собой разумеющееся. ло приятно заботиться о ком-то: так кажется, что она не одиноко, если есть для кого сварить кашу, например. но заботу в свою сторону принимает настороженно и с перманентным ощущением, что ничего подобного и не заслужила ни разу. ему стоило вышвырнуть ее прямо сейчас — такая реакция была бы естественной. но не помогать. нет. у нее здесь нет друзей, и помочь некому. считать же своим другом мейса было бы слишком большой наглостью: в конце концов он просто ее хозяин, а владельцы не дружат с вещами. они ими пользуются. он недоволен, что игрушка вышла из строя, и теперь с ней придется возиться?

— не хотела тебя беспокоить. ничего страшного, я смогу работать, — уверенно заявляет, судорожно сглатывая дерущую сухость в горле. правда сможет. все, что угодно, только бы он не считал, что ее нужно заменить. что от нее нужно избавиться, как от сломанной вещи. таким вещам место только на помойке. голос, и без того не особенно громкий, сейчас кажется еще более придушенным, и она сползает с кровати, так и продолжая держать рубашку в руках, словно не решаясь надеть. им нужно вернуться вниз. у него дела. у нее смена. нет необходимости торчать сейчас в комнате из-за небольшой температуры, которую вполне сможет выдержать. на самом деле ей нравится носить его одежду: это как знак принадлежности. как доказательство того, что она кому-то нужна, даже если в качестве вещи. но сейчас не дает себе ту надеть. из какого-то бессмысленного бредового упрямства, хотя стоять вот так в одном нижнем белье еще холоднее. мир вокруг начинает вращаться, но упрямо игнорирует головокружение. — не хочу быть бесполезной. иначе ты меня продашь. или выбросишь. со мной все в порядке, — голова начинает болеть сильнее, и это явно причина того, что начинает нести всякую чушь. даже кажется сначала, что это только ее мысли, но те слетают с губ настоящими словами. дурная. зачем болтает глупости? он же говорил, что никому нет дела до ее желаний, а потому их стоит держать при себе. как нет никому дела до того, о чем на самом деле думает. только бесполезные идиотки волнуются о том, что они бесполезные. ло пытается подойти к нему, чтобы доказать, что с ней все в порядке, и она может вернуться обратно. отработать смену. выдержать и выстоять, но стены как-то странно наклоняются, и она делает шаг, но перед глазами темнеет, а потому буквально падает на мейса, не понимая, что происходит. комната плывет, и она плывет вместе с ней. в эпицентре этой качки есть только одна константа, и это мейс: неподвижный, холодный, недовольный. он недоволен ею. отец тоже всегда был недоволен ею, а потом продал, как надоевший диван. теперь у нее есть нужный опыт, и мейс сможет продать дороже. сможет хоть немного окупить затраты. вряд ли окупит полностью: от нее одни только проблемы. — все в порядке, только не продавай, — бормочет тихо, пытаясь удержаться на краю сознания и на ногах заодно. цепляется за его плечи, снова закашливаясь. естественно, абсолютно не вовремя. приступ не отпускает, и она кашляет и кашляет, пока глотку саднит. на глазах выступают слезы от напряжения. голова начинает болеть еще больнее, и, когда прекращает, втягивает воздух судорожно, потому что того не хватает. в груди болит, а слюны недостаточно, чтобы смочить пересохшее горло. ей бы просто попить, а потом сможет работать. обязательно сможет. чтобы мейс увидел, что она не такая жалкая, какой кажется.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

7

мейс недоволен сейчас приблизительно всем. ло, конечно, нашла время, когда заболеть. у него абсолютно нет времени возиться с ней, сидеть рядом, ожидая, когда начнёт действовать жаропонижающая таблетка, переодевать по нескольку раз, потому что одежда — мокрая и из-за этого холодно, варить морс и делать ещё тысячу вещей, которые он не умеет. забота — что-то абсолютно с ним не вяжущееся и к нему совершенно не клеящееся. мейс не знает, как верно и правильно, в его мире помогают справляться с плохим самочувствием такие, как ло: те, в ком ещё теплится что-то живое и настоящее. в нём давно не теплится. у него из опыта только то, как сидел на полу рядом с матерью, убирал её мокрые волосы со лба [ на ощупь они были, как его сейчас ], подносил к её губам кусочки льда, которые наковыривал ножом внизу в холодильнике, да терял ощущение времени. она могла лежать неподвижно, почти мёртво, долго-долго-долго. а он всё сидел и сидел, иногда клал ладошку на её лицо — оно было тёплым и дыхание смешно щекотало кожу. он не смеялся. да и в принципе молчал. под утро к ним заглядывал кто-нибудь из шлюх, распихивал мать, чтобы шла работать. она потом кричала на него, срывая злость, и выгоняла. на этом его опыт исчерпывается. больше у него нет ничего. в его мире не болеют. и не выглядят так, словно вот-вот распадутся на атомы. в его мире все люди здоровые — или кажущиеся такими.

да ладно? — вопросительно приподнимает бровь, оглядывая ло. мелко трясется от холода, по коже мурашки бежут — он видит, но всё туда же. интересно, он её своей самостоятельностью также раздражал? наверняка также. но ему было можно, ей — нельзя. но она упрямо пытается доказать ему, что помощь ей никакая нужна. особенно в от него. в отчаянии проводит рукой по волосам и в них остаются следы от пальцев. не спускает с неё глаз, с неё нужно не спускать глаз, иначе она снова куда-нибудь пропадёт, и ему придётся справляться с этим разъедающим изнутри чувством тревоги за неё. не хочет его чувствовать. хочет, чтобы внутри было пусто. но даже кокаин бессилен против всего того фейерверка, что вызывает в нём ло. мейс недовольно кривится в ответ на её слова, стискивает зубы. в какой из вселенных он продаёт шлюх за то, что они банально заболели? впрочем, болеет здесь кто-то крайне редко и в основном с этим справляется барабара. мейс подобные проблемы игнорирует, они ему просто не нужно. её тоже проще всего будет скинуть на барбару [ у той же есть какой-то опыт с болеющими, верно? а даже если и нет, скажет — будет заниматься ]. но ло – его, соответственно, и возиться с ней ему. по логике, получается, так. мейсу, на самом деле, не сложно, просто непривычно, и он не умеет. выкидывать её на улицу, продавать тому, кто даст больше, — это в какой-то другой вселенной, в которой в нём нет вообще ничего человеческого. одна лишь маска, здорово имитирующая живого человека. мейс знает: стив бы так и поступил. стив бы выкинул. он и его, мейса, как-то выкинул за то, что после особенно жесткого клиента несколько дней подряд не мог встать с кровати. на улице было жарко и жутко хотелось пить. идти ему было некуда, и он сидел на крыльце у чёрного входа, положив голову на сложенные ладони. голова болела, всё тело жутко болело, носом шла кровь. мейс её не останавливал, он даже платок носовой с собой не захватил. кровь стекала по груди, испачканной гематомами, попадала в рот, окрашивая зубы. а ещё от неё тошнило. на крыльце тогда пришлось просидеть до самого позднего вечера. потом стив передумал и пустил обратно. заставил отмыться и идти работать. с ло мейс так поступать не будет. как минимум, потому что так поступили с ним самим. а ещё потому, что он — не стив. [ местами — гораздо хуже ].

ловит её, удрученно качая головой и тихо ругаясь. дурёха… ну какая же она дурёха. — я вижу, — в каком всё порядке. в основном в обратном. пережидает приступ её кашля, лихорадочно ища под рукой стакан с водой или чем-нибудь ещё, но как назло ничего нет. ему остаётся только ласково гладить по волосам, успокаивая. кашель жуткий, отдаётся эхом в ушах. здоровые люди так не кашляют. здоровые люди не горят заживо из-за высокой температуры. ло кажется огнём в руках, но мейс не выпускает, продолжая прижимать к себе. как только успокаивается, приподнимает её над полом и возвращает на кровать. — работать она сможет, ну да как же, — растекаться лужей она под клиентом сможет, на остальное её вряд ли хватит. мейс раздражается, ему хочется на неё орать, но орать на неё сейчас, наверное, далеко не самый лучший вариант. она, судя по всему, не соображает вообще нихуя. впрочем, на неё и всегда-то орать бесполезно. сжимается в маленький напуганный комок и смотрит совершенно кукольными глазами — на дне зрачков застывает смертельный ужас. мейс сдерживается, только ругается тихо. она и так его боится, к чему усугублять? — ты не бесполезная, а больная, — подходит ближе, обнимая за плечи и продолжая тихо ругаться. ну как можно вот такой вот быть?! что с ней, ради всего святого, не так? склоняется над ней, убирает волосы на одну сторону, чтобы не мешались, расстёгивает и снимает бюстгальтер. раз она не может сама, он сделает это за неё, велика сложность. — надень рубашку. пожалуйста, — снова протягивает ту ей. рубашка не ахти какая, но достаточно тёплая и с длинными рукавами. мейс покупал её на плохую погоду, и ему совсем-совсем не жалко поделиться ею с ло. также, как не жалко было поделиться этой комнатой, этой кроватью и всем, что у него вообще есть.

можно оставить её хоть на минуту? раздумывает, а потом уходит в ванную, чтобы налить воду в стакан и намочить полотенце. тоже совершенно не велика сложность. о своих вещах мейс заботится, и ло должна уже была это понять. по дороге мейс думает, есть ли вообще в этом доме где-то градусник. не то чтобы его очень интересуют цифры, но, вроде как, это важно. впрочем… откуда ему всё это знать? с его болячками никто никогда не носился. максимум, говорили какие таблетки можно купить, чтобы сбить температуру. как-то, уже практически взрослым, слёг с жуткой ангиной. так всё равно и работать пришлось, и лечиться какой-то хуйней, которую посоветовал один из клиентов. тот то ли врачом был, то ли на врача учился. антибиотики ему ещё потом притащил, помогло. но это, наверное, один-единственный раз было. да и то внимание явно не от тех, кто рядом. ставит стакан на тумбочку рядом с кроватью, чтобы ло легко могла дотянуться, кладёт туда же мокрое полотенце, и практически силой укладывает её в кровать, давя на плечи. — ты будешь лежать в этой проклятой кровати. потому что я так сказал, — мейс чувствует убогость собственного категоричного объяснения, но поебать. умоется как-нибудь потом, пока и так сойдет. накрывает её одеялом, аккуратно подталкивая его с боков, чтобы не топорщилось. — градусник у тебя есть? таблетки какие? — у него точно ничего подобного нет. в качестве жаропонижающего мейс может предложить разве что водку с перцем. её он использует и сам, хорошо помогает. и даже не в теории.

кладёт ей на лоб холодное и мокрое полотенце, так должно быть легче. ему было легче. голова болела не так сильно, хотя, может быть, ему просто хотелось, чтобы болела не так сильно. складывает руки на груди, раздраженно поджимает губы и смотрит на ло, изучающее. ну вот никакая же, но работать собралась… на самом деле, начни она ныть и жаловаться, мейс бы в ней разочаровался и, скорее всего, нашёл себе какую другую игрушку. но ло не ноет, и это вызывает в нём уважение. он протягивает ей стакан с водой, наклоняя так, чтобы могла попить, и в очередной раз удрученно качает головой. где её угораздило простыть? мейс как-то забывает, что ло возилась с ним, не особенно заботясь о себе самой. недосыпание, отсутствие нормального питания и сквозняки — вот вам и решение задачки. на самом деле, как и он сам, крайне редко обращает внимание на саму себя, предпочитая больше обращать внимания на мир вокруг. сам ты неважен, когда вокруг происходит так много всего, когда в любое мгновение может произойти что-то непредвиденное и жуткое.

ему страшно оставить её одну, она же только что пыталась упасть прямо на него. кто знает, а вдруг снова решит проявить самостоятельность и убьётся? мейс тяжело вздыхает, оставаясь сидеть рядом с ней на кровати. гладит прямо через одеяло, помогает лечь на бок, чтобы кашлять было легче. — я могу оставить тебя хотя бы на пять чертовых минут, а потом найти в этой же постели? — спрашивает, совершенно не представляя, у кого и где искать медикаменты. у барбары? ещё у кого-нибудь из девочек? что-то же у них должно быть… наверное. здесь постоянно кто-нибудь болеет. не обязательно простудой. сам мейс болеет крайне редко, все его болезни — настоящие болезни, а не ломки, которые он провоцирует сам — можно пересчитать по пальцам. да и те умудряется игнорировать и толком не лечить, в результате чего обзаводится хроническими болячками, на которые, в общем-то, тоже не обращает никакого внимания. они того не стоят. он сам ничего не стоит — всего лишь тело, которое раньше продавал за цену, нарисованную стивом. выше, чем у девочек, но только за счет пола да умения стойко переносить практически любые извращения. — не беси меня ещё больше, — это чревато последствиями. фыркает, но руку не убирает, продолжая ласково гладить по спине. так обычно делают любящие и заботливые родители, которые хотят утешить расстроенного ребёнка. — я поищу что-нибудь и быстро вернусь, — его очередь ухаживать за ней. он что-нибудь обязательно придумает. постарается вспомнить хоть что-нибудь из того, что делала она сама, пытаясь ему помочь. и если уж не получится ничего, то, по крайней мере, сможет рядом посидеть. подержать за руку, поцеловать в лоб или в нос, проследить, чтобы у неё всегда была рядом вода и слишком высоко не поднималась температура. то, что она такая жутко-жутко горячая, его тревожит. ему кажется, что люди просто не бывают такими горячими [ своя собственная температура под сорок никогда не воспринималась особенно высокой, просто плавило и всё ]. мейс старается пока не думать, что будет делать, если таблетки не помогут, и температура не упадёт. как сказала сама ло, проблемы лучше решать по очереди. пока ему стоит в принципе найти градусник и хоть какие-нибудь таблетки, чтобы ей помочь. 

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

8

мейс не дает ей упасть, и от этого ощущения фундаментальной надежности ведет ничуть не меньше, чем от температуры. разве с ней так можно? разве можно с ней бережно, словно разобьется, если упадет на пол? она падала. много раз падала: у отца бывали очень сильные и жестокие удары, буквально валящие с ног. ни разу не разбилась вдребезги — просто набивала шишки и синяки, иногда царапалась или резалась. с ней ничего не будет, если рухнет вниз. если он отпустит. ну кому такая бесполезная нужна? но мейс не отпускает, будто пытается разом нарушить все устои ее маленького мирка, и ло смотрит расфокусировано, хлопает ресницами, как поломанная кукла, по-прежнему не особенно осознавая, что конкретно происходит. почему она в его руках? где она вообще? должна же быть внизу, на смене. улыбаться глупым шуткам гэрри и стараться осторожно увернуться от грубых пальцев никко, постоянно старающегося ее ущипнуть. ему нравится делать больно, а ло может в ответ только улыбаться и хихикать, как бы мерзко и неприятно не было. мейс однажды поддастся на уговоры и продаст ее ему. с никко было ужасно. больно. унизительно. и все равно пришлось улыбаться. всегда нужно улыбаться. пытается сделать это даже сейчас, но пересохшие губы будто сводит спазмом.

реальность распадается клочками бреда, и ей жарко, жарко, жарко… а еще знает, что должна пойти работать. что у нее есть работа, которую совершенно точно и вот прям никак нельзя пропускать. если пропустит, будет плохо. она не хочет подводить людей. не хочет терять возможности зарабатывать деньги. ей нужны деньги, чтобы было что есть. летом особенно тяжело: летом нет школы, где тебя кормят. милая пожилая женщина на раздаче всегда кладет ей чуть больше, чем остальным, заговорщически подмигивая. можно наесться, а какую-нибудь булочку забрать с собой на ужин. теперь ей нужно работать. у нее нет молока, потому что закончилось, и нет сил, чтобы пойти и подогреть его. хотя зачем молоко? так жарко. нужно выйти на улицу: там как раз льет дождь. остыть. и пойти работать. хмурится от этого осознания и облизывает пересыхающие губы, когда снова оказывается на кровати — момент перемещения как-то выскальзывает из осознания. мейс владеет ее телом во всех смыслах, и ло подчиняется послушно, хотя не может отделаться от вредного ощущения, что все должно быть не так. определенно не так. ее должны раздевать, чтобы после выебать за деньги, и это в принципе единственное, ради чего кому-то захочется смотреть на нее без одежды. никогда не была красавицей. на нее никогда не обращали внимание мальчишки, если только не ради того, чтобы снова порвать рюкзак или дразнить из-за дырки на кофте, которую просто не успела зашить, потому что ткань расползлась с утра. а еще мейс злится — точно-точно злится. злятся исключительно на плохие и непослушных девочек. плохих и непослушных девочек, в свою очередь, продают или выкидывают, как испорченные игрушки. она хмурится, пока его ловкие пальцы разбираются с застежкой бюстгальтера. он может ее выебать. она ведь для этого нужна. пока ему нравится с ней трахаться, нужно ловить момент. это способ быть с ним рядом: быть той, кого он хочет. когда-то хотел дебби, и это было обидно. жутко обидно.

не злись, пожалуйста, я исправлюсь, я больше не буду доставлять проблемы, — тихо шепчет, хватая его за руки и мешая ее же и переодевать. холод, трогающий противно влажную зябкую кожу, это не так страшно, как то, что он может от нее отказаться. отец же отказался. отец ни капли ее не любил, потому что ее невозможно любить. она плохо старалась. она плохая, очень плохая. таких выгоняют на улицу. таким не место в доме. — я буду хорошей, обещаю, — преданной бездомной псиной заглядывает ему в глаза, пытаясь найти там отголосок того, что он ей верит. он должен ей поверить. она действительно будет стараться быть для него хорошей. для отца быть хорошей не получилось, и тот продал ее, как обычный старый хлам. нельзя допустить, чтобы с мейсом произошло то же самое.

вот он только все равно укладывает ее в кровать. накрывает пледом. в его рубашке если не теплее, то однозначно уютнее, и ло натягивает рукава на кончики пальцев, точно это поможет унять мелкую лихорадочную дрожь, продолжающую сотрясать тело. мейс куда-то уходит, и она, переворачиваясь набок, смотрит с какой-то глубинной, неизбывной тоской, возможно, поселившейся в ней еще во младенчестве после смерти матери. с осознанием своего тотального одиночества, будто в мире больше нет никого, кто бы ценил тебя и любил. кажется, бабушка любила, но бабушка тоже ушла. бабушка умерла, потому что вынуждена была ее содержать. наверное, от нее стоило отказаться еще в роддоме. пусть бы отправили в приют: никто бы не стал удочерять проклятого ребенка-убийцу. паника затопляет неизбежностью: что, если он не вернется? не совсем поняла, куда конкретно ушел, а это значит, что мог оставить ее одну. все всегда оставляют ее одну, рано или поздно. с ней рядом просто невозможно находиться долго. не заслуживает того, чтобы рядом бы хоть кто-то. ло больше не может оставаться в одиночестве. это самая худшая пытка. хуже только та, где отец ее игнорировал: намеренно, жестоко и бескомпромиссно делал вид, что ее в принципе не существует. тогда даже порезала специально себе палец, чтобы убедиться, что настоящая, а не какой-то призрак, так и не осознавший факта собственной смерти. кровь была, боль была, но ее по-прежнему будто не было. может, ее и правда не существует? может, она умерла при рождении? нет, смерть при рождении — это утопия, в которой умирает она, а не мама. что сделать, чтобы мама выжила? если сейчас умрет, мама вернется? они с папой будут счастливы, как были, пока она не появилась и не испортила их жизни?

но мейс возвращается. все такой же недовольный, с жестокими в своей прямоте линиями скул, и ло улыбается, даже если от этого больно. улыбка будто говорит, что все хорошо. с ней все хорошо, и нет необходимости тратить время и силы. у него тоже есть работа. ему стоит заняться ею. он приносит воды, и та приятно холодит изможденную кашлем глотку. компресс на лбу ощущается каким-то спасением, и ло прикрывает глаза, позволяя себе хоть немного почувствовать облегчение. мейс рядом — в пределах одной комнаты, и сам факт его существования с ней в одном замкнутом пространстве, успокаивает. — там, есть, — вяло машет рукой куда-то в сторону, но сама даже не способна вспомнить, где конкретно находится это “там”. существует ли в принципе это “там”? может, они остались на чердаке? или где-то на комоде вместе с косметичкой, которую так и не убрала, когда закончила готовиться к смене? снова заходится кашлем, переворачиваясь на бок. так удобнее будто бы. компресс падает на подушку, но ло тычется в мокрую тряпку носом. все равно хорошо. прохладно.

мейс снова куда-то собирается, и ей хочется ухватиться за него, чтобы никуда не пускать. если он уйдет, то теперь точно может не вернуться, и ло так страшно, так страшно, что внутри что-то замирает и тут же рушится на мелкие осколки. нет, только не он, пожалуйста, только не его. хочется кричать и плакать, потому что, кроме мейса, у нее ведь больше никого нет. одна. всегда одна. но он ждет, что она будет хорошей девочкой. хорошие девочки кивают послушно и остаются лежать в кровати. ло кивает и остается лежать, вот только когда дверь захлопывается и пустота накатывает со всех сторон, становится будто хуже. пытается повернуться ну другой бок. лечь как-то иначе. тело словно облили бензином и подожгли, и она тихо вздыхает, когда очередной мышечный спазм выкручивает суставы. кажется, так когда-то уже было. кажется, все дело просто в высокой температуре, но ло не может так просто лежать. таблетки не действуют. компресс больше похож на полудохлую уже теплую от солнца рыбу, и она осторожно сползает с кровати. ей стоит заботиться о себе самостоятельно: давно уже взрослая девочка. мейс ушел, потому что ему надоело разбираться с ее проблемами. потому что он не обязан разбираться с ее проблемами. никто не обязан. всем всегда наплевать.

шатает так, что едва не падает, но в итоге мелкими шажками добирается до ванной. умывает лицо холодной водой, которая пусть и не берет макияж, — тот просто начинает растекаться мутными потеками, делая ее еще более уродливой, чем обычно, — но приятно холодит кожу. еще в ванной такой холодный и приятный кафель, на котором стоит босыми ступнями, что в итоге просто садится на пол, прислоняясь спиной к прохладе стены. это приятно. ло наклоняет голову, прижимаясь виском к источнику холода, прикрывая глаза. да, так намного лучше. если так посидит, то, наверняка, и таблетки будут не нужны. просто тело остынет, и все пройдет. нужно немного так посидеть. потом пойти на работу. или на улицу. ей место на улице. там, под дождем. отец всегда говорил, что она сука, которой следовало сдохнуть, а потом хватал за руку и тянул к задней двери, захлопывая ту прямо перед ее носом. но у нее было убежище. там было относительно сухо и даже тепло, если укутаться в старый плед. отец не знал об убежище, иначе бы разрушил его. отец все рушил, что ей было дорого, и последним забрал у нее самого себя. наверное, она правда ужасная дочь. с хорошими дочерьми так не поступают. хороших дочерей любят. мейс тоже выкинет ее, да? мейс ушел, потому что не обязан с ней возиться. снова кашляет, но глаз не открывает. сонливость буквально валит с ног, и сейчас сложно представить, что сможет вернуться обратно в постель чисто физически, пусть мейс и просил из нее не выбираться. но тут, в ванной, ей удобнее. и не надо менять на лбу компрессы. да, так будет лучше. меньше мороки с попытками сбить температуру. он ведь совершенно не обязан этим заниматься. она и сама справится. без каких-то там таблеток — главное поспать. темное липкое забытье тянет к ней свои руки, и ло морщится сквозь сумбурный сон, как будто ей больно. грудь вздымается тяжело, а дышать пока получается только через рот. не осознавая, перемещает голову чуть больше в бок, где кафель еще не успел нагреться от ее тела. от холодных прикосновений стены лучше. тело сотрясает дрожь, но ло даже не пищит, чтобы не злить отца. его так бесит, когда она издает звуки.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

9

ло несёт какую-то бредовую лихорадочную чушь, и добиться от неё чего-то конкретного у мейса не получается. он снова поджимает губы — с такой силой, что лопается тонкая кожица, и во рту появляется привкус крови. повыше поддергивает одеяло, замечая, как ло натягивает рукава, пытаясь согреться, и снова подтыкает его с боков. наверное, кутать её неправильно, но она так трясется… кашель её ему не нравится совсем. ему в целом не нравится всё её состояние совсем. а что если ей станет ещё хуже? что ему тогда с ней делать? он смотрит на неё строго и сурово, как умеют смотреть только взрослые на неразумных детей. мейс надеется, что она его послушается, что так и останется лежать в кровати, пока он будет искать, чем ей помочь. но ло — это ведь ло, с неё станется поплестись куда-то. в этом они удивительно похожи, и мейс уже даже почти перестал этому удивляться.

выходит из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. в коридоре как будто свободнее дышится — комнату уже успел пропитать запах болезни. совершенно особый запах, который трудно с чем-то спутать. мейс возвращается вниз, разыскивая барбару. той нигде нет, зато гэрри по-прежнему висит на ушах у друга, непривычно игнорируя все старания девочек. мейс к ним даже не подходит, выцепляет клэр. она кокетливо взмахивает кукольными длинными ресницами, хотя, конечно, напрягается, видя его чересчур серьёзное лицо. перестаёт улыбаться и отворачивается от клиента, которого обхаживала уже минут пятнадцать. — где барбара хранит аптечку? — у мейса всегда была своя с избытком всевозможных обезболивающих, полученных нелегальным путём, шовным набором, бинтами и заживляющими мазями. вряд ли это всё сейчас поможет ло. отродясь не хранил там ничего другого, ему просто было не надо. он надеется, что аптечка у барбары всё-таки есть. но если нет… то кому-то всё же придётся бежать в ближайшую аптеку за лекарствами.

в своей комнате в шкафу, а что? — она трогает его за руку, заглядывает в глаза, пытаясь узнать, что случилось и зачем ему вообще среди ночи понадобилась их общая аптечка. сам он больным не выглядит, а тот факт, что будет носиться с кем-то из шлюх, клэр в голову даже не приходит. мейс никогда и ни с кем из них не носился. в его характере было просто избавиться от раздражителя и не думать о нём. про ло, к которой он явно относится не так, как к другим, клэр не вспоминает: она не видела, как мейс ушёл, держа её за руку. — что-то случилось? — он отмахивается от неё, не отвечая на вопрос. какая разница, зачем ему и что случилось? двигается стремительно, торопясь побыстрее вернуться обратно к такой самостоятельной ло, которой хватит ума и лихорадочного возбуждения, чтобы пойти вниз. и ладно если вниз, а не выйти через окно, пытаясь сделать так, чтобы внутри ничего не горело. в комнате у барбары царит педантичный порядок и найти аптечку не составляет и труда. мейс вытаскивает и забирает всю коробку целиком из нижнего ящика шкафа. у себя разберётся, что там вообще есть. наверняка что-нибудь полезное найдется. у барбары всё и всегда есть, он знает. раньше всегда предлагала ему какие-нибудь таблетки, чтобы не болело или не кровило, или не делало ещё что-нибудь. мейс обычно отказывался, предпочитая игнорировать симптомы. ведь если представить, что их нет, они непременно исчезнут.

в кровати ло, конечно же, нет. кровать разворошенная и абсолютно пустая. мейс ставит коробку [ самую обычную из-под обуви, с какой-то дурацкой наклейкой на боку ] на стол, запрокидывает голову и долго и раздраженно ругается. оставил всего на каких-то жалких пять минут. вот куда её понесло?! он ведь просил её оставаться в кровати, что сложного-то? действительно не понимает и, несмотря на то, что она выглядит такой жутко-жутко больной, ему хочется её выпороть так, чтобы лежать могла только на боку в этой чертовой, блять, кровати. но чтобы выпороть, её для начала нужно найти. мейс сегодня только и делает, что ищет ло, и это ему не нравится.

первым делом идёт в ванную, считая очень логичным начинать поиск оттуда. впрочем, там же поиск и заканчивается. у мейса даже слов не находится, чтобы её отругать. он уже открывает рот, чтобы сообщить ей, что думает о ней и её самостоятельности, но резко закрывает его, прикусывая губу. она кажется такой маленькой, разбитой и несчастной, и ему очень-очень хочется её пожалеть. в груди что-то с жутким треском бьётся, осыпается трепетными и нежными лепестками. мейс опускается рядом с ней, разглядывает лицо с потёкшим макияжем и часто поднимающуюся грудь. дыхание поверхностное, хриплое и тяжелое. — я же тебе сказал лежать в кровати, — тем не менее, жалость он запихивает глубоко внутрь себя — лишнее чувство. и никому из них не нужное. поднимается, мочит салфетки какой-то приблудой, которой она всё время смывает макияж [ ему нравится смотреть, как она это делает, практически магический ритуал для него ] и снова оказывается на одном с ней уровне. заботливо убирает потёки, стараясь не тереть и не причинять боли. знает, какими болезненными могут быть прикосновения, когда болеешь. макияж оттирается плохо, но всё-таки оттирается и через пять минут непривычной возни ему удаётся придать ей нормальный вид. ставит её на ноги, поддерживая и прижимая к себе одной рукой. так делают медсестры в больнице, когда пациент не может стоять сам. так делает мейс, потому что видит: отпусти её и опадёт к ногам мешком. умывает, зачерпывая воду ладонью — плевать, если ей что-то не нравится. уводит обратно в кровать, предварительно поправив сбившуюся простыню. — мне тебя привязать или ты сама лежать будешь? дурочка, — ругается беззлобно и как-то даже устало. ло трясется, и мейс снова заботливо натягивает на неё тёплое одеяло. мокрое полотенце лежит тут же, его надо бы намочить снова. а ещё надо бы открыть окно, чтобы в комнату поступал свежий воздух, и сделать ещё тысячу всяких разных вещей, которые мейс придумывает на ходу.

берёт аптечку и вместе с ней садится на кровать, чтобы не отходить далеко от ло и держать её в поле своего зрения. колупается в коробке, разглядывая каждую упаковку. у барбары целый склад, который тянет на небольшую аптеку. первым делом вытаскивает самый обыкновенный ртутный градусник, он всего один, но наверняка рабочий. вряд ли барбара стала хранить неисправный. протягивает его ло, продолжая исследовать содержимое. в недрах находятся пастилки от боли в горле со вкусом апельсина, остатки какие-то, и раствор для полоскания, но у того выходит срок годности, и мейс решает не предлагать его ло. чтобы не напичкать её чем попало, внимательно читает прикрепленные к бутылькам инструкции, написанные от руки. барбара постаралась. жаропонижающие таблетки тоже находятся — оранжевый бутылёк с белой крышечкой. мейс не уверен, что ло они помогут. она такая жутко горячая… может, стоит засунуть её в ванную с холодной водой? где-то видел, что так делают, когда никак не могут сбить высокую температуру. или, может быть, достаточно будет просто её раздеть и обтереть полотенцем? да, наверное, это будет правильно. в конце концов, всегда сможет напоить её водкой с перцем и завернуть в два одеяла, чтобы хорошенько пропотела. но пока стоит всё же понадеяться на таблетки, не зря же их придумали.

касается горячего лба ло — на нём вполне можно жарить яичницу, суёт руку под рубашку — тело влажное и липкое от пота. ему всё ещё её жалко-жалко-жалко. явно размазывает по кровати, не давая нормально функционировать. тянется за градусником, осторожно вытягивая его. цифры на нём пугают гораздо сильнее, чем в целом вид ло, мейс хмурится, глядя на них, и ворчит: — нормально у неё всё, работать она сможет, ага, конечно, — с такой-то температурой просто безусловно. ртутный столбик замер где-то у сорока градусов. мейс смотрит на него снова, убеждаясь, что ему не показалось, и в который раз поджимает губы. вытряхивает из баночки таблетку, протягивает её ей в ладони и помогает запить водой, постепенно наклоняя кружку. вода всё равно немного проливается на подушку, но это не страшно. если будет нужно, он лично будет запихивать эти таблетки ей в глотку или напряжется, сходит до аптеки и возьмёт что-нибудь в ампулах. не так уж это и сложно. — принести тебе что-нибудь? — знает ответ, но всё равно спрашивает. в ло стремления к независимости больше, чем в нём. мейсу, в конечном счете, проще было ей сдаться, а вот проще ли будет ей — он не уверен. она и в прошлый раз убеждала его, что с ней всё хорошо и ей ничего не нужно, хотя руки и синяк на лице наверняка сильно болели. синяки, которые он мажет каждый вечер заживляющей мазью, не прошли до сих пор, пусть уже практически и отцвели.

снова уходит в ванную, мочит там уже два полотенца и возвращается обратно. кладёт одно полотенце ей на лоб, и вода тонкими струйками стекает по лицу. безжалостно откидывает одеяло, чтобы не мешалось, расстёгивает на ней рубашку. дрожащая от лихорадки кажется ещё меньше, чем обычно. — потерпи немного, будет полегче, — не отжимая, аккуратно обтирает вторым полотенцем. специально выбрал то, что помягче, чтобы не было больно. старается не давить, больше воду отжимать на её тело. пусть дрожит, это поможет сбить эту жуткую-жуткую температуру. заканчивая, не даёт ей кутаться, только ласково гладит, успокаивая. у него холодные руки после холодного полотенца, а ло всё ещё, всё ещё кажется ему горячей. вода быстро высыхает на ней, но мейс всё равно ждёт ещё немного. это ведь поможет? ну поможет же? он не знает, но надеется. ему в принципе не остаётся больше ничего, кроме надежды.

я посижу с тобой, — говорит тихо, не сдвигаясь со своего места. под ногами стоит коробка с аптечкой, главное, не перевернуть по неосторожности. ло, конечно, ничего не нужно. присутствие его ей, наверное, тоже не нужно, но уходить он всё равно не собирается. по крайней мере, до тех пор, пока температура не спадёт до приемлемых цифр, и она спокойно не заснёт. бросать кого-то в одиночестве, когда болеет — плохо, несмотря на то, что сам мейс как раз предпочитает одиночество. маленьким любил, чтобы кто-нибудь сидел рядом. да и ло не отходила, тоже, наверное, любит, когда не одна. снова ласково её гладит и всё же подтягивает одеяло ближе, накрывает им ей ноги. стоит встать и открыть окно, но пока всё равно сидит рядом, прислушиваясь к её тяжелому и хриплому дыханию. таблетка ведь поможет? поможет?

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

10

от кафеля исходит холод, так что трется о него виском в каком-то практически бессознательном состоянии. словно это может помочь. словно сейчас ей может помочь хоть что-то, как когда-то глинтвейн помогал не чувствовать себя зябко. помнит: была особенно холодная [ по меркам калифорнии ] зима, и под рождество в тонкой куртке, потому что других банально не имело, мерзла постоянно. но вечерами, засидевшись в школьной библиотеке, после шла на ярмарку, где покупала глинтвейн. тот так приятно грел пальцы и внутренности, а все вокруг сияло и блестело, украшенное гирляндами. звучали музыка и смех. люди вокруг были счастливы, и в тот момент ло казалось, что она тоже счастлива. просто наслаждалась моментом, когда может спокойно существовать, не выслушивая гневные тирады о том, насколько она жалкое и убогое создание. такое чувство, что снова выпила тот глинтвейн. жарко, отчего хочется снять с себя кожу, точно в таком случае все лишнее тепло непременно выйдет наружу, больше ничем не сдерживаемое. или лучше она умрет. просто сдохнет прямо на этом полу, а потом от ее трупа избавятся, как от ненужного хлама. сама по себе ненужный хлам. ло проваливается в какое-то мутное, темное и вязкое забытье, как раньше, когда лежала в чердаке и пыталась наскрести хоть капельку осознанности происходящего. там снова пытается от кого-то спастись или до кого-то добежать. не совсем понятно. тени клубятся вокруг нее: высокие и страшные, но она не успевает испугаться, как мейс выдергивает ее из сна. осоловело моргает, не сразу понимая, кто перед ней. когда понимает, тело пронзает волна дрожи — уже от ужаса, что теперь-то он точно откажется от нее. непослушная и плохая девочка. зачем ему такая в принципе может быть нужна? пусть лучше уйдет, только не злится. все, что угодно, только бы не злился.

— тут прохладнее, — выдавливает слова практически по буквам в нелепой попытке объясниться. если у ее поступков будут логические обоснования, то тогда он станет меньше злиться? если он будет меньше злиться, то тогда никуда не отдаст? если она умрет, то ему станет проще? отцу бы стало проще. отец вышвырнул ее из своей жизни и исчез, потому что она была исключительно проблемой. — не злись, — повторяет уже вслух, хотя не может быть уверена точно: в голове все перемешивается в какую-то сумбурную кашу. реальность совсем не держится в ее горячих пальцах, утекает сквозь них, как песок в песочных часах. иногда ей кажется, что она отрубается каждый раз, когда прикрывает глаза, чтобы медленно моргнуть. все происходит как-то вспышками. вот мейс трет ее лицо смоченным в тонике для снятия макияж спонжем, и она морщится, потому что движения кажутся грубыми и по-жесткому сильными. вот тихо стонет, когда ее поднимают на ноги, которые не особенно стремятся удерживать хозяйку в вертикальном положении. вот мейс умывает ее, как маленького ребенка, а она не успевает зажмурить глаза, и вода в них попадает, и это крайне мерзкое и неприятное ощущение, если уж быть абсолютно честным. но, естественно, не жалуется, а просто терпит. из нее бы могла выйти прекрасная католичка с этой святой верой в то, что терпение прекрасная добродетель, вот только бог никогда не отвечал на ее мольбы. небо тоже молчало, когда она пыталась с ним разговаривать. когда пыталась просить совсем уж мало: возможность прожить один день без ярости отца.

пытается даже пару раз от него отмахнуться, мол, сама ведь в состоянии справиться, но пол под ногами кренится и по итогу от слабости руки не слушаются, и только всплескивает ими по-дешевому картинно, как в каком-то жалком школьном спектакле. забавно: в школе ее никогда не брали ни на какие роли, а по жизни приходилось отыгрывать такие номера, что многие бы позавидовали. никто не оценит ее умений. если притворяешься достаточно хорошо, этого не замечают, и в таком случае лучшая похвала — это чужая вера. вера, но не доверие. ло не может четко сформулировать разницу, хотя та наверняка есть. чувствует так же, как жар, от которого все внутри буквально плавится, кроме проклятого снежного кома из страхов и сомнений. ее стоит бросить прямо сейчас. однако в конце концов все равно оказывается в кровати, и тело продолжает гореть: умывание подействовало ненадолго, и до одури хочется оказаться прямо под душем, чтобы тот лил, лил, лил прямо на нее, пока эта температура не прикончила ее, как не получилось в детстве.

— зря меня лихорадка в детстве не добила. так бы всем было проще, — тихо шепчет, снова не понимая, что говорит вслух. эти два понятия смешиваются в один большой и непонятный ком, и ей сложно отделить одно от другого. возможно, сейчас скажет какую-то глупость, из-за которой он снова будет смотреть строго и разочарованно, как в тот раз, когда призналась ему в любви. ей не хочется, чтобы он так смотрел. будто она не оправдала его ожиданий. ничьих ожиданий не смогла оправдать в принципе, и вот и сейчас мейс выглядит недовольным, и это наверняка из-за нее. она снова плохая девочка. ло жмется в маленький испуганный комочек. кутается в покрывало, точно если станет совсем незаметной, он забудет о ней. забудет о том, какое она жалкое создание, а потом забудет и о своей злости на нее. а потом забудет о ней, выгнав на улицу. но мейс лишь пичкает ее какой-то таблеткой, которую проглотить удается не с первого раза, и горечь начинающей растворяться на языке оболочки растекается по глотке. мерзко и тошно. ло пытается запить этот привкус большим количеством воды, но закашливается. слюна течет по подбородку, которую как-то судорожно и неловко пытается вытереть рукавом рубахи. и сейчас в этом абсолютно точно нет ничего сексуального или привлекательного. в ней сейчас нет ничего сексуального или привлекательного. поломанная игрушка, место которой на помойке и только там. не понимает, почему хоть кто-то тратит деньги на то, чтобы ее выебать? совсем не понимают, насколько она не стоит даже этого?

— ничего не надо. только не уходи, — тихо произносит, протягивая руку ему вслед, но даже это движение требует затраты каких-то неимоверных усилий. за окном плачущее небо, и капли дождя тихо стучат в стекло, а у нее такое же лицо, хоть слез и нет. ей холодно и страшно. все тело дрожит, потому что никак не может согреться, одновременно сгорая. и без показаний градусника, которые видит мейс, но не говорит, насколько плохо обстоят дела, ло чувствует, что тело реагирует на заболевание слишком остро. патологически. даже в детстве всегда болела с очень высокими температурами, постоянно заставляя бабушку волноваться, еще больше нагружая и без того больное сердце, которое однажды не выдержало и остановилось. и сейчас организм словно пытается отыграться на ней за все наполненные стрессом последние месяцы. потому что в ее жизни не может быть все хорошо слишком долго. этого не заслуживает. никогда не заслуживала.

благо мейс возвращается, и ло улыбается пересохшими потрескавшимися губами, когда видит его. рядом с ним не так паршиво. рядом с ним находятся силы делать вид, что все не настолько ужасно, как может показаться на первый взгляд. если будет притворяться ради кого-то, в конце концов сама поверит в ложь и почувствует себя лучше? он кладет ей на лоб полотенце, и холодные капли воды с него стекают по лицу, и на короткое мгновение ло ощущает полнейшее блаженство. мейс остается рядом, вытирает влажное от пота тело. а после все равно обещает посидеть с ней. ло хватается за его руку. цепко и жестко, насколько позволяет физическое состояние, как маленький ребенок, что боится спать один из-за грозы. на ее страхи слишком часто всем было плевать по разным причинам, чтобы не умела справляться с ними самостоятельно, но сейчас даже на самостоятельность больше нет сил. моргать и то больно.  лекарство еще не начинает действовать. ло кашляет, переворачиваясь на бок и смотря на мейса преданными, но воспаленными красными сухими глазами.

— ты бросишь меня. меня все бросают, — хрипит так тихо, что можно подумать, словно это всего лишь какая-то звуковая иллюзия. ло все вокруг кажется какой-то вычурной и слишком реалистичной иллюзией, потому что он не может вот так сидеть рядом с ней. он должен был оставить ее в одиночестве и уйти вниз. бордель требует внимания, бордель требует присмотра. ло не требует ничего — только просит со смиренным отчаянием человека, привыкшего, что никакие просьбы не стоят даже того, чтобы их выслушали. сжимает его пальцы сильнее, бессильно прикрывая глаза, как если бы устала бороться за возможность держать те открытыми. не нужно больших усилий, чтобы разорвать ее хватку и заставить отпустить. отпускать ло научилась давно. потому что прав держаться за кого-то нет. — я плохая и никчемная. одни проблемы. ты бросишь меня. мама бросила. папа бросил. ты тоже бросишь, когда поймешь, — сознание искажается под воздействием высокой температуры, и ло откровенно бредит. поджимает к груди колени, сворачиваясь в калачик, как маленький ребенок, когда тому страшно или одиноко. так всегда делала в детстве, чтобы чувствовать себя защищеннее. возможно, когда-то именно в такой позе находилась у матери в утробе, где было тепло и безопасно. бабушка говорила, что мама очень ее хотела. бабушка говорила, что мама очень ее любила. ло хочется верить, что это правда, а не утешение. мама придумала ей имя заранее и умерла. имя, внешность и чувство вины — вот что у нее осталось. — нужно было умереть. сразу. всем было бы проще. не надо было рождаться, — дышит тяжело, и мышцы ноют даже при совершении каждого цикла вдох-выдох. мышцы ноют просто от одного факта существования, и не знает, что можно сделать, чтобы хоть немного уменьшить ощущение дискомфорта. — папочка, не злись, пожалуйста, я буду хорошей. не злись, я все сделаю, — продолжает бессвязно бормотать, но руку так и не отпускает. в конце концов, мейса здесь наверняка нет, и ей только кажется, что тот держит ее за руку, а это значит, что внутри собственного бреда может делать все, что захочет. хочет продолжать чувствовать его рядом и верить, что ему не наплевать. может себе позволить: у нее высокая температура, совершенно не дающая здраво мыслить. разве в действительности он бы стал с ней сидеть? вот именно. нет.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

Отредактировано Rebecca Moreau (2022-09-11 11:30:17)

+2

11

мейс растерян и беспомощен, его мысли лихорадочно перескакивают с одного на другое, пытаясь отыскать хоть какую-то информацию, способную помочь. в детстве он часто болтался по борделю, никто не обращал на него внимания, и он жадно, как губка, впитывал всё, что могло когда-нибудь пригодиться. как шлюхи латали друг друг раны, бережно накладывая бинты и клея лейкопластыри. как выводили из ломок, отпаивая горячим-горячим чаем или бульоном. как пичкали какими-то таблетками, лишь бы не говорить стиву, что заболели и нуждаются в выходном. как, заговорщицки перешептываясь, носились с полотенцами, перепачканными кровью, и тазами, заполненными алой жидкостью. как назло, сейчас абсолютно ничего из этого не вспоминается. какие-то ошмётки, непригодные к употреблению. не вспоминается даже, что делала шарлотта, когда однажды он подхватил в школе грипп. кажется, она поила его бульоном или каким-то супом и не давала кутаться в одеяло. воспоминания зыбкие, затёртые высокой температурой и годами. выудить из них вряд ли что-то получится. но мейс настырно пытается. возвращается мысленно в те дни, когда лежал в кровати, давился кашлем и отказывался от какой-либо еды: от неё жутко тошнило. и всё равно: ничего толкового или нужного. стоит признать, что всё это просто бесполезно. ему придётся рассчитывать исключительно на здравый смысл, логику и ощущения. вариантов не то чтобы много...

ло бредит и вцепляется в его руку так сильно, словно он прямо сейчас передумает и оставить её одну. мейс гладит свободной рукой её по лицу, убирает мокрые от воды и пота волосы. — всё будет хорошо, — а даже если и нет, больных принято пичкать ложью наравне с таблетками. она кашляет жутко-жутко, и он снова протягивает ей стакан с водой, удобно наклоняя. вода всё равно проливается мимо, и мейс вытирает её краем покрывала. он практически не вслушивается в её лихорадочное бормотание, у неё просто бред, и она не понимает, что городит. переворачивает полотенце на её лбу другой стороной, хотя ему и неудобно — вторая рука всё ещё в заложниках. натягивает на неё одеяло, прикрывая. похоже, что её всё ещё морозит. дрожит вся и сворачивается в маленький жалкий комочек. мейс тяжело вздыхает, не в силах облегчить её состояние. может только рядом быть и больше ничего. у него нет чудодейственного лекарства, от которого ей сразу бы стало легче. было бы, он бы ей уже дал. на самом деле, не может, когда кому-то рядом плохо. в душе мейс чувствительный и добрый — просто он предпочитает прятать это так, чтобы не догадываться даже самому. быть таким в подобном месте — опасно. такие люди не выживают. мейс это хорошо знает.

я не злюсь, зайчонок, — ло путает его с отцом, и ему её жалко-жалко-жалко. но он продолжает запихивать эту жалость так глубоко внутрь себя, что ею запросто можно подавиться. осторожно вытаскивает руку, разжимая вцепившиеся намертво пальцы второй рукой. его собственные пальцы ноют и как будто застывают в одном положении. он двигает ими, пытаясь размять. — скоро станет легче, потерпи немножко, — кажется, что-то такое совсем недавно говорила ему она? мейсу сложно выдавливать из себя нежную и обнадеживающую улыбку, и он даже не пытается. во всём, что касается заботы и внимания, он непроходимо деревянный. и от этого чувствует себя ещё больше беспомощным, растерянным и, откровенно говоря, бесполезным. от барбары рядом, наверное, было бы больше толку. снова ласково гладит ло по спине, помогая развернуться во время кашля. ло хрипит и давится, и ему бы придумать что-нибудь, чтобы она хотя бы могла поспать. что придумывают в таком случае? наверняка есть какие-то лекарства, но откуда ему их взять? может, стоит ещё покопаться в аптечке барбары? не знает, если честно. не может ничего умного да и не умного тоже придумать. знает только, что уходить и бросать её одну ему никак нельзя.

мейс не встаёт, даже чтобы открыть окошко и впустить в комнату немного свежего воздуха. пол под ногами неприятно холодный, и он поджимает их, хотя стоило бы просто залезть на кровать целиком. подтягивает ло к себе ближе и неловко берёт на руки. баюкает, как маленького ребёнка. у неё нахмуренное, как будто плачущее лицо. больно, наверное. она всё ещё ужасно горячая, кажется, будто даже можно расплавиться, если прижать её к себе сильнее. не кутает её в одеяло и в основном молчит, не зная, чем помочь и чем поддержать. да и услышит ли она его сейчас? прижимает к себе и ласково касается лба губами. даже в самом страшном сне не мог представить, что будет держать кого-то на руках, ожидая, когда станет легче и лучше. таблетка похоже не действует. мейс смотрит на часы на запястье, пытаясь понять, сколько прошло времени. ему кажется, что достаточно. от сидения в одной позе тело быстро затекает, а мейс, в общем-то, не из тех, кто способен долго терпеть неудобства. он умеет, но не считает нужным. иначе зачем тогда было становиться взрослым? ещё какое-то время держит её на руках, успокаивая. так она точно его не потеряет: буквально находится на нём. — ты скоро поправишься, зайчонок, — шепчет ей снова, мягко целуя в нос. она не столько спит, сколько варится в бреду. с губ то и дело срываются какие-то жалобные слова. мейс на них не отвечает, но прижимает к своей груди, наблюдая, как изменяется выражение лица. от его близости становится как будто спокойнее. может быть, ему просто кажется, а может быть, и правда... ему бы хотелось, чтобы правда. он никогда себе в этом не признается, но хотелось бы. ему, в конце концов, было спокойней, когда она сидела рядом, перебирала влажные от воды и пота волосы и успокаивающее говорила.

снова укладывает её на кровать, закрывая одеялом. она из-под него выворачивается: жарко. мейс снова щупает её, убеждаясь, что ничего не изменилось. всё такая же жутко горячая, словно под действием таблетки температура поднялась даже выше, чем была. ло, конечно, теряет его, стоит ему подняться на ноги и отойти от кровати. открывает окно, впуская немного зимней уличной прохлады и несколько долгих секунд разглядывая низкое тёмное небо. плохая погода, тяжелое состояние ло... можно ли ещё больше чувствовать себя бесполезным и беспомощным? насколько будет критично дать ей ещё одну таблетку? или это всё равно без какого-либо толка? раз одна не подействовала, то не подействуют и две? уходит в ванную, наливает в тазик воды и возвращается обратно, не придумывая ничего кроме, как снова её обтереть. — я всё ещё здесь, зайчонок, — разговаривает даже скорее не с ней — сомневается, что она его слышит, — а с самим собой. вода не холодная, комнатной температуры, но ло она, скорее всего, покажется ледяной. — ло, давай-ка, — помогает ей сесть, хотя сидеть-то она толком и не может, заваливается вперед. мейс берёт её за подбородок, пытаясь привлечь к себе внимание. — у тебя высокая температура, и таблеткой она не сбивается, — отпускает лицо и практически укладывает на себя, давая ей хоть какую-то опору. стягивает с неё рубашку, оставляя в одних лишь трусиках. — холодно будет, потерпи, — снова обтирает её, снимая пот. она трясется, но он всё равно продолжает, осторожно поддерживая одной рукой, чтобы не завалилась куда.

руки и ноги у неё оказываются холодными, тогда как сама она продолжает полыхать и гореть. кожа горячая, и вода испаряется максимально быстро: даже непонятно, где уже обтирал, а где нет. мейс пытается разогнать кровь в конечностях, мягко растирая, но наверняка случайно делает больно. рядом с ней сейчас он теряет гораздо больше нервных клеток, чем в каких-либо других нервных ситуациях. ему малодушно хочется скинуть её на кого-нибудь другого и уйти по своим делам. но ведь она же с ним сидела, она же его не бросила. воспоминания пусть и обрывочные, местами довольно чёткие. мейс укладывает её обратно на кровать, не зная, как ещё её оставить без опоры. вытаскивает из комода носки и натягивает ей на ноги. так лучше… ну, наверное. одевать её кажется бессмысленной работой, и он просто накидывает одеяло. рубашка валяется где-то в стороне, она уже успела пропитаться потом. даёт ло ещё воды, приговаривая: — тебе нужно больше пить, — вот это-то он точно знает. от такой высокой температуры у неё запросто начнётся обезвоживание, если уже не началось. трудно ориентироваться: под глазами синяки и от того они кажутся совсем запавшими. губы потрескались — тоже, скорее всего, от дыхания ртом, нежели от потери жидкости организмом. мейс капает водой на них, а на лоб заботливо кладёт намоченное заново в тазу с водой полотенце. надеется, что хоть как-то ей помогает. спросить не может: она, кажется, даже его не воспринимает за реальность.

мейс представляет, настолько ло сейчас плавится, и пусть у него была не простуда или что там, чувствовал он себя едва ли лучше. ложится с ней рядом и привычно обнимает одной рукой, притягивая к своему боку. мягко гладит прямо через одеяло по плечу и спине, прислушивается к её тяжелому дыханию. нос у неё не дышит, и она привлекает к дыханию рот. не знает, как ещё облегчить её состояние. мейс просто старается верить в то, что температура начнёт падать, должна же она хоть на время, хоть на чуть-чуть стать ниже? пусть даже не из-за таблетки, а по какой-то своей причине. или нет? так и будет расти выше, пока ло не сгорит, как птица-феникс? ло не птица-феникс, а просто девушка и, наверное, не стоит допускать, чтобы температура уползала выше сорока. градусник лежит тут же на тумбочке, чтобы не пришлось далеко тянутся, но мейс его не берёт. не хочет он снова смотреть на эти страшные цифры. если не давать ей градусник, то можно убедить себя, что ло стала холоднее. это, конечно, неправда, но у мейса всегда хорошо получалось убеждать себя. у него настоящий талант в этом. — поспи, зайчик, — но только он всё равно её разбудит, если ему покажется, что стало хуже. пока не кажется, он чуть приподнимается, склоняется над ней, нежно целует в горячий лоб. если бы поцелуи помогали, мейс бы расцеловал её всю. но поцелуи бесполезны точно также, как та таблетка, что он ей уже скормил. — я не уйду, — говорит, обещая снова. не уйдет, по крайней мере, до тех пор, пока не перестанет бредить. кто знает, что в таком состоянии ей в голову взбредёт.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

12

ло знает: когда-то было почти так же плохо, пусть и помнит подробности урывками из-за того, что функционировала тогда такими же урывками, то находясь в бредовом состоянии, то просто проваливаясь в сон. душащий кашель, ужасно сбивающаяся температура. отец тогда ругался и в принципе к ней не подходил, говоря, что это исключительно ее проблема, с которой совершенно точно не собирается разбираться. мол, если соседке так нравится возиться с глупой девчонкой, то это ее личное дело позже говоря миссис суонк, что нет необходимости возиться с девчонкой: умрет и умрет. возможно, они думали, что ло не слышит их разговор, но она слышала, и было как-то горько, но в то же время привычно, осознавать, что отцу настолько на нее наплевать. в некоторые особенно тяжелые моменты тех дней действительно хотела умереть — смерть воспринималась каким-то освобождением. не только для нее, судя по всему. и сейчас кажется таковой. продолжает пассивно считать, что это лучший для нее выход. что стоило умереть уже давно, но мейс остается рядом, и один только факт того, что ему до сих пор не наплевать на нее, заставляет цепляться за реальность, даже если та кажется несущественной и в принципе не существующей. мысли обрывочные и смазанные, точно мозг выхватывает отдельные фразы и слова из всего объема того, о чем когда-либо думала. порой что-то оказывается на губах, и ло то зовет маму, то просит отца остановиться и не бить больше. ничего связанного с действительностью, хотя агония, в которой пребывает, сама что ни на есть настоящая. жутко выкручивающая суставы парализующая дрожь и слабость мышц. и нет никакого способа это все прекратить. 

плохо понимает, что происходит. становится то чуть холоднее, то жарче, и эти состояния будто перетекают из одного в другое щелчками реальности. ощущение времени окончательно теряется. запоминает отдельные обрывки фраз и моментов, каждый из которых на самом-то деле может быть всего лишь следствием бреда, а не происходить в действительности. кажется, мейс держит ее на руках, и хватка у него крепкая, безопасная, словно точно-преточно не станет отпускать. так держат тех, кого под страхом смерти не хотели бы потерять, и тогда ло повторяет его имя, потому что нормально сформулировать полноценные осознанные предложения пока не получается. его имя в принципе может заменить целый толковый словарь в ее представлении, и потом шепчет его, выдаливая из себя по буквам, словно это что-то значит. в груди вспыхивает бредовая надежда, что она действительно ему важна. пока важна. он остается рядом вместо того, чтобы идти заниматься чем-то более важным. он обнимает. он ласково целует в лоб, проверяя температуру, как делают заботливые и любящие родители. у нее была только любящая бабушка, постоянно пропадающая на работах, а ей так хотелось быть тем ребенком из фильмов и мультиков, с которым всегда остаются рядом, когда болеет. читают сказки и просто обнимают, давая понять, что все будет хорошо. еще один щелчок. мейса рядом нет, и ло не знает, сколько между этими моментами проходит времени. может, его в принципе и не было здесь? может, он бросил ее или так и не возвращался, а его присутствие являлось всего лишь результатом лихорадочного бреда? накатывает паника, и она старается подползти к краю кровати, чтобы отправиться на поиски, потому что ну кто бы еще стал так заботливо носиться с ней, но сил не хватает ни на что, а после и вовсе вновь впадает в забытье, не особенно воспринимая возвращение мейса. мысль о том, что она должна его найти, теряется где-то под чернильно-темной пустотой, под которой оказывается погребена. та затекает в нос, мешая дышать, и ло хватает воздух пересохшим ртом. очередной щелчок.

ей десять, и бабушка только недавно умерла, но ей нельзя плакать. папе не нравится, когда она плачет, и ло старается держать себя в руках и улыбаться, точно ничего не беспокоит. ей кажется, что папочка тоже переживает. она пытается его утешить, но лишь получает пощечину. он орет, чтобы она не трогала его. чтобы даже не смела лезть со своим сочувствием. он говорит, что это она виновата. что из-за нее бабушка столько работала, а потом умерла от остановки сердца прямо на одной из работ: мыла полы в одном офисе и там же и упала. когда приехали врачи, было слишком поздно. он рвет ее детские книжки, запихивает в мусорный пакет игрушки, предварительно ломая то, что получается поломать, потому что она не заслуживает ничего. их покупала бабушка. всегда старалась найти деньги или какой-то фонд, чтобы у нее было хоть что-то. маленькая ло давится слезами, постоянно вытирая их с щек, но молчит. наблюдает. отец швыряет в нее ночник, который срывает со стены: ей страшно спать в темноте до сих пор: тени в углах пугают. ночник был красивым, в виде бабочки, но он разбивается прямо над ее головой. осколки падают за шиворот, и если вынимать неосторожно, наверняка порежется, но ло не двигается — только вжимает ногти в ладони, чтобы не рыдать. и улыбается. смотрит на отца и улыбается, пока тот разрушает всю ее бессмысленную детскую жизнь, чтобы после выкинуть в мусорный бак. тогда же в первый раз тащит ее на задний двор и толкает, отчего она падает на землю, больно раздирая ладонь. так и сидит там, осторожно краем футболки очищая ранку и дуя на нее. ей нечем промыть. отец запирает дверь изнутри, задний двор окружен ржавым забором из металлических листов с острыми краями: не перелезть.

— не оставляй меня, папа, вернись, — возможно, могла бы кричать, но голос совершенно не слушается, да и хриплый он.папа точно не услышит, а значит, и прийти не сможет.  болезненный и такой глухой, что теперь точно не может считаться по-низкому сексуальным. проносится случайная мысль о том, что если голос останется таким, то будет лучше молчать навсегда, — ей и тот, что есть, не особо и нравится. в принципе мало что в себе нравится. если бы в ней было что-то, достойное внимания и любви, разве отец бы ее продал? разве ненавидел бы настолько сильно? однозначно дело в том, насколько она ужасна, вот и все. нет никакой тайны или потайных смыслов. просто относится к тому типу людей, которых любить не за что. мейс, кажется, вытирает с тела испарину и пот, и становится холодно от ощущения испарения с горящей кожи воды. ло тихо стонет, но подается навстречу источнику прохлады. так становится легче, пусть и на несколько секунд, пока опять все не начинает гореть. хочется заснуть по-настоящему. так, чтобы ничего не чувствовать: ни боли, ни жара. не слышать этих жутких нашептываний в своей голове, и она правда пытается уснуть. тем более голос мейса где-то совсем рядом говорит о том же. будто читает мысли. но если он может читать ее мысли, то тогда точно знает, насколько она ужасна. тогда точно бросит.

— спать. хочу, — тихонько отзывается и снова переворачивается на бок, потому что так кажется проще терпеть неудобства и боль. еще можно сжаться в комок и стать незаметнее для мира. всегда так делала, но сейчас приоткрывает глаза на несколько секунд. придвигается ближе к нему и укладывает голову на колени. может, в близости от него ей станет проще? рядом с ним все становится проще: выживать, жить, существовать. — не бросай меня, — снова просит бредово, по итогу проваливаясь в сон. не такой уж и глубокий на проверку. очередной поверхностный, когда то и дело кашляет, содрогается дрожью или что-то неразборчиво бормочет. но, по крайней мере, во сне проще. во сне не так ноют мышцы. во сне можно не думать о том, что дышать физически тяжело. или может все дело в том, что пик жара немного спадает? у нее нет никаких ответов — только череда бесконечных вопросов, от которых голова болит сильнее. ло замерзает уже от того, что из окна ощутимо дует, а она лежит практически голая. ежится, все-таки открывая глаза. губы такие сухие, что лопаются только от того, как она проводит языком по ним, пытаясь облизнуть. во рту тоже сухо, будто закончилась в организме слюна.

— воды, — тихонько просит, не совсем понимая, сколько проспала: пять часов или пять минут. или всего лишь час? каждое слово дерет глотку точно наждачкой. время не воспринимается организмом. оно просто протекает мимо, точно не задевая ее в своем бесконечном путешествии, и ло снова кашляет, пытаясь подняться, хотя потолок ее возможностей сейчас — поднять голову, чтобы сделать несколько жадных блаженных глотков. от воды становится лучше. по крайней мере пропадает ощущение, точно слизистая во рту трескается, как выжженный солнце песок пустыни. от жара все еще плавится сознания, но будто бы не так критично, как до этого. но ло улыбается треснутыми губами, когда смотрит на мейса, силясь держать глаза открытыми. — ты здесь, — отмечает для себя с удивлением, словно в ее реальности и в ее понимании он не должен был оставаться с ней. должен был уйти. или это все бред? он на самом деле ушел, а теперь ей кажется, что остался, потому что только ее больное сознание могло придумать такую глупость. в принципе мастерица по части придуывания глупостей. но чего еще можно ожидать от кого-то, вроде нее? — ты здесь, правда здесь,— повторяет снова. пытается дотянуться до него, чтобы проверить на ощупь реальность предстающего перед ней образа, но сил на это нет. тихонько вздыхает от усталости, прикрывая глаза и откидываясь на подушку. наволочка мокрая. она вся мокрая: от воды, от обтираний, от собственного пота. потому тело бьет дрожь, и на ощупь ищет одеяло, в которое можно было бы укутаться, чтобы не было так холодно. этот холод продолжает грызть кости, выкручивая их, подобно голодному псу. наверное, ей тоже стоило бы поесть, но сейчас даже думать о еде тошно. снова хочется кутаться и спать. и немного пить, но все силы были потрачены на предыдущие несколько глотков. миссис суонк в таком состоянии поила ее бульоном, но это последнее, о чем ло бы стала его просить. ей достаточно того, что мейс остается рядом. — не уходи, пожалуйста. я знаю, что тебя тут нет, но не уходи, — уже засыпая, бормочет. это кажется чем-то критически важным: видеть и чувствовать его рядом с собой, когда выныривает из забытья, даже если это всего лишь плод измученного лихорадкой подсознания. ло сейчас не прочь поддаться иллюзиям. если они все, что у нее осталось, это уже лучше, чем ничего.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

13

старается вести себя тихо-тихо и не тревожить ло. она горячая и мокрая, и дышит так тяжело, словно вот-вот задохнётся. кажется, температура всё-таки немного падает, но мейс не хочет отвлекаться на градусник, а потому ориентируется только на собственные ощущения. ло мечется в бреду, бормочет что-то едва различимое, и мейс только изредка тихо и успокаивающее повторяет ей, что всё будет хорошо. она обязательно поправится, она ведь сильная, гораздо сильнее, чем, например, он. мокрый компресс на её лбу нагревается и подсыхает, но мейсу даже представить сложно, что он сейчас оставит её одну. уберёт её руки с себя, встанет с кровати, чтобы намочить полотенце в ванной. ему почему-то важно сдержать своё обещание и остаться, хотя вряд ли ло услышала или запомнила. она так цепляется за него, как будто он — единственное её спасение и опора. но это ведь совершенно не так. между ними абсолютно неправильные, поломанные отношения, которые не стоят ничего и в целом, наверное, не имеют права на существование ни в одной из вселенных.

мейсу ничего другого не остаётся, кроме как вариться в собственных мыслях. засыпать рядом с ней он боится: вдруг ей станет хуже, а он даже не заметит, пусть и спит весьма чутко. механически её гладит самыми кончиками пальцев и думает, что ни с кем другим лежать вот так бы не стал. даже с барбарой бы не стал, а она всегда отличалась от других. была выше их, лучше, ближе к нему. но всё равно не так, как ло. ло в него прорастает. и вот он уже не может отделить себя от неё и не может понять, в какой момент всё так запуталось? когда первый раз приревновал к клиенту? вспоминать об этом тошно и совершенно не хочется. гэрри тогда остался чрезвычайно доволен, сам мейс — абсолютно нет. ло всего лишь выполняла свою работу, а ему не понравилось. он тогда разозлился — и на неё тоже. кажется, что и сейчас должен разозлиться: ло нарушила его планы. собирался подложить её под друга гэрри, выторговать через неё себе несколько дополнительных пунктов договора. но в итоге лежит рядом, слушает, как она хрипло дышит, а люк сидит в кабинете и обсуждает новый проект гэрри. планы наебнулись. но злости всё равно нет. есть только какая-то щемящая жалость: ло выглядит больным и несчастным ребёнком, и мейс крепче обнимает её, утешающее шепча, что всё в порядке, скоро станет легче. кормит её ложью: легче ей от его действий совсем не становится. впрочем, хуже не становится тоже, а значит, он, по крайней мере, ей не вредит.

подаёт воду по первой же просьбе и снова обращает внимание на потрескавшиеся губы. стоит смочить какую-нибудь салфетку водой, чтобы можно было их промакивать. — всё хорошо, всё хорошо, — придерживает одной рукой её голову, пока она давится жутким кашлем. убирает кружку с водой обратно на тумбочку — боится расплескать на себя и кровать. может, поискать ещё какие-нибудь таблетки? те, которые хоть немного уймут кашель, если такие, конечно, существуют в природе. всё упирается в то, что мейс абсолютно не разбирается в лекарствах. он может многое рассказать о наркотиках и обезболивающих, но совершенно не знает, чем лечить простуду и как утихомирить боль от жара. ло по чьему-то странному пожеланию превращается в его больного ребёнка, нуждающегося во внимании и заботе. и вся его забота — это ласково поцеловать в лоб и подтянуть повыше одеяло. с приоткрытого окна тянет холодным воздухом, и мейс боится, что ло простынет ещё сильнее, если будет лежать без одеяла в одних лишь трусиках. у него нет для неё ни пижамы, ни чего-то более теплого. одевать на неё джинсы кажется бредом. чисто теоретически можно попробовать натянуть свои штаны, их всегда можно подкатать, чтобы не путалась в длинных штанинах. но и эту идею мейс отбрасывает, просто поправляет одеяло, осторожно подтыкая.

я же сказал, что буду здесь, — наклоняется и мягко целует в нос, коротко ей улыбаясь. у неё всё ещё лихорадочно блестят глаза, и мейсу это не нравится. как будто температура стала меньше совсем чуть-чуть, что не приравнивается к успеху. — не уйду, — куда от неё уйдешь, как оставишь её одну? снова давит из себя улыбку, которая в какой-то из вселенных может трактоваться, как подбадривающая и заботливая. подсовывает руку под ло, отмечая, что постель совсем мокрая. где от пота, где от воды. технически надо бы всё сменить и надеть на ло что-нибудь сухое, но она снова проваливается в забытье, и будить её ему совсем не хочется. встаёт лишь на пять минут, чтобы прикрыть окно и всё же намочить холодной водой компресс и крохотное полотенце. нужно попросить кого-нибудь сделать морс или сварить бульон, ло наверняка ничего не ела весь день. но чтобы попросить кого-нибудь, нужно сначала выйти из комнаты, а это — потенциальная проблема. она его теряет, даже когда находится всего лишь в шаге от неё.

мейс сует ей градусник, укладывая поудобнее. сидит рядышком, ласково, как любящий родитель, гладит по спине. впору ещё начать петь ей успокаивающую колыбельную. делать это он, конечно, не собирается. да и колыбельных, кроме той, что мурлыкала она сама, он не знает. смачивает ей губы водой, запоздало вспоминая, что обещал гэрри и люку быстро вернуться. не получилось, ну и ладно, все привыкли к тому, что он вечно где-то проебывается. температура оказывается меньше всего на каких-то полградуса. интересно, ло также себя чувствовала, когда не знала, что будет дальше? мейс терпеть не может непредсказуемость и сейчас бы не отказался от таблички над головой ло, на которой написан следующий симптом. табличка не появляется, а ло лучше не становится. блять. он же втравил в неё таблетку, что, она была не та? или просто на ло не работает? к щемящей жалости снова присоединяется грусть. она затапливает, укореняется в душе. совсем-совсем не знает, чем ей помочь. мог бы с таким же успехом сидеть в кабинете.

осторожно приподнимает её, вытаскивает из-под головы мокрую подушку и подсовывает сухую. свою, но пахнущую ровным счетом, как её: смесь их шампуней, духов и одеколона. простынь так легко поменять не получится, а потому мейс просто подтягивает ло ближе к краю постели. сделал всё, что мог. в дверь кто-то стучится и первая реакция, конечно, проигнорировать. но мейс пересиливает себя и встаёт, краем глаза наблюдая, чтобы ло не свалилась с кровати, пытаясь найти его. она уже начинает тыкаться носом в подушку и шевелиться.

за дверью — барбара. — что такое? — мейс едва приоткрывает дверь, выглядывая за неё.
клэр сказала, что ты искал меня и аптечку. что-то случилось? а ещё тебя спрашивал гэрри, — барбара переминается с ноги на ногу, но в комнату заглянуть не пытается. мейс тихо ругается, замечая, как ло благополучно соскальзывает с кровати. в один прыжок оказывается рядом с ней, возвращая обратно на место. даёт ей воды, отмечая про себя, что нужно налить ещё, кружка пустая. большая часть воды, конечно, в ло, но много и на кровати. шепчет ей, что он здесь и ей нет никакой нужды падать, и возвращается обратно к двери, за которой всё ещё стоит барбара: — ло заболела. температура высокая и не сбивается. бред ещё, всё в кучу. я не могу её оставить, — да и не хочет. как её оставишь?

что мне сказать гэрри? у неё руки и ноги холодные? — мейс на секунду задумывается над ответом и на первый, и на второй вопрос. у барбары опыт: и по части успокаивания его друзей, и по части лечения всевозможных болезней.
да, всё холодное, а сама горит. скажи ему, что я спущусь, как получится. не раньше, чем температура у неё упадёт, — в конце концов, из комнаты он выходит, осторожно прикрывая за собой дверь и надеясь, что ло не свалится с кровати. нет никакой надежды на то, что услышала и поняла его слова.
дай ей ещё но-шпу, снимет спазм, температура должна упасть. такое бывает. гэрри я всё передам и займу его чем-нибудь, но вряд ли надолго, — совет мейс принимает, а вместо спасибо просто кивает головой. — можно ещё облить её водой.
я обтер, но не помогло, — задумчиво стучит пальцем по губам, перекатывается с пятки на носок и обратно.
не обтереть, а прямо облить. но сначала дай таблетку. и не кутай, хуже будет. от кашля у меня нет ничего, придётся так, — мейс машет рукой, мол, ладно, я видел твою аптечку.

сворачивает разговор, отпуская барбару развлекать гэрри и люка, возвращается в комнату, в который раз ловя ло, грозящую упасть. всё-таки не услышала. колупается в коробке, выискивая там но-шпу в оранжевом бутыльке. вряд ли барбара решила отравить ло его руками, так что почему бы и не попробовать? вдруг она права, и так температура действительно спадёт? наливает в кружку воду и ласково будит ло. — золотце, надо выпить ещё одну таблетку, — засовывает её ей прямо в рот и помогает запить. вода снова течет из уголка губ по подбородку, капает на грудь. поправляет на ло одеяло, заботливо укладывая назад. подтыкает одеяло с боков: он не кутает, просто следит, чтобы ей не было холодно. в комнате после проветривания достаточно прохладно. даже сам зябко ежится, чтобы тут же расправить плечи. с детства вдалбливали, что ежиться нельзя. опускается прямо на пол, подтягивает к себе одно колено и обнимает его рукой. второй же гладит ло по голове, путаясь в мокрых волосах. тянется, целуя в нос — это вряд ли поможет, но пусть, мейс помнит, как ему хотелось, чтобы кто-нибудь целовал в нос его. делает с ней в принципе то, чего всегда хотел для себя. оба одинаково никому ненужные дети, лишенные такого необходимо родительского тепла. наверное, именно поэтому так цепляются друг за друга. помимо всех прочих ролей, выполняют и роль родителя: того, что никогда не откажет в поцелуе или тёплом объятии, когда ты в них так нуждаешься. мейсу в детстве пойти было не к кому. по сути, ему и сейчас пойти не к кому: у него есть только она одна. ему даже пожаловаться, что чувствует себя растерянным и беспомощным некому. а потому ему не остаётся ничего другого, кроме как просто сидеть рядом, прислушиваясь к её дыханию и изредка запуская руку под одеяло, чтобы пощупать её. всё такая же горячая. пол жёсткий и сидеть на нём неудобно, но это ничего, можно игнорировать. столько лет простоял на нём на коленях. не жаловался тогда, не будет этого делать и сейчас. — скоро таблетка подействует, станет получше, поспишь спокойно, — шепчет тихо, не зная точно, её убеждает или себя, кому из них двоих должно стать получше? наверное, всё же больше ему.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

14

отец говорит, что она — чертова ошибка. что никогда не должна была рождаться. что должна была умереть. в голове сквозь марево боли и спутанность сознания почему-то всплывает именно его голос. немного выцветший. со временем становится сложнее вспоминать оттенки тембра, интонаций, — через несколько лет вряд ли вспомнит хоть какие-то значимые детали — но эмоции, которые возникали внутри, когда слышала эти жестокие отповеди, все еще сильны и так же бьют наотмашь. до сих пор обидно. эта обида жжется внутри вместе с жаром лихорадки, отзывается мигренью, давящей виски. почему он не мог любить ее? почему он не мог быть ей отцом? почему она была настолько ужасной, чтобы даже все ее попытки заставить себя хоть немного ценить заканчивались оскорблениями и побоями? ло не знает. ло просто больно и немного жалко себя. это, наверное, никогда не изменится даже с прошествием времени — разве что сильнее припорошится игнорированием и апатией. но пока ло тяжело дышит, периодически срываясь на кашель, и видит эти жуткие, неприятные сны, где отец снова и снова говорит, насколько она ему не нужна, пока она продолжает пытаться ухватиться за него. пытается заставить остаться. он, конечно же, не остается: кривая аксиома жизни — никто не остается, как бы она ни хотела. больше всего не любит одиночество, но именно в нем проводит большую часть жизни. словно насмешка или проклятие. карма за смерть матери. ей не привыкать находить для себя занятие. развлекаться самостоятельно, как делать уроки или обеспечивать за собой бытовой уход. ло со многим может справиться сама, ло учится готовить с десяти, а без бабушки обедать так со всех пяти. от того иногда разговаривает сама с собой. просто чтобы слышать хоть какой-то голос. чтобы думать, будто не одна. когда у нее еще были игрушки, можно было говорить с ними. отвечать за них. пересказывать кукле сказку, которую прочитала. там было что-то про маленького мальчика, который подружился с лисом. ло завидовала немного: у нее не то чтобы не было друзей. скорее, с ними и общалась как-то с опаской, все равно предпочитая не навязываться. ко всему миру относилась с опаской. сложно думать, что ты в безопасности, когда даже дома не можешь рассчитывать провести ночь в своей постели. отец каждый раз говорил, что она неблагодарная дрянь, которая только занимает место, а потом оставлял ночевать на улице. эти слова тоже звучат в голове, как на повторе, и ло — практически жертва условного рефлекса — непроизвольно сжимается, чувствуя, как сейчас окажется на заднем дворе среди всякого хлама.

мейс, кажется, что-то говорит ей тоже. или не говорит. или тут в принципе нет никакого мейса, потому что разве ему должно быть дело до очередной больной шлюхи? все тут когда-то, да болели: то с похмелья, то от передозировки, то от ломки, то от простуды — это никогда не касалось их босса, даже если тот мог сжалиться и дать денек-другой на возможность отлежаться в кровати. видимо, чтобы не пугали болезненным видом клиентов. чем она отличается от других? разве что местом проживания, и не более. в ней в принципе нет ничего особенного, как бы ни любила язвить барбара, при каждому удобном случае угрожая тем, что еще немного, и она перестанет быть фавориткой. еще немного, и мейсу надоест, и мейс найдет кого-то новенького, потому что он никогда не держит кого-то в любимцах долго. вот только, пусть даже если мейс — плод ее прожженного лихорадкой воображения; даже если он откажется от нее да взять хотя бы завтра, ло продолжает тянуться к звуку его голоса. к рукам. к губам. к заботе. она вся, как маленький замерзший бездомный котенок, готовый лизать пальцы тому, кто решит погладить, в надежде, что человек заберет с собой домой. ей большего и не надо. просто немного надежды, немного тепла. будет греться ими, как девочка со спичками, чтобы в конце концов умереть в приятных и уютных мечтах.

кажется, кто-то приходит: слышится стук в дверь, или это просто усилился дождь, тарабанящий в окно? ло даже открывает глаза, но не особенно понимает, в чем, собственно, дело. но четко осознает, что мейса рядом нет, и это вызывает панику. нет. нет. нет. только не снова. он не может. необходимость снова отправиться на его поиски. ей нужно… ей нужно… в итоге практически сваливается с кровати, но ее вовремя кто-то подхватывает. знакомый запах. сильные жилистые руки, за которые цепляется. правда, только кажется, что цепляется: на самом деле кладет ладони поверх, не находя в себе сил толком сжать пальцы. — мейс… — с хрипящим болезненным придыханием произносит, растягивая в краткой улыбке сухие губы с сетью мелких трещинок. он все-таки здесь, и этот факт успокаивает. но он снова куда-то уходит, и страх возвращается, как возвращается и какая-то жуткая практически физическая боль. нет. нет. нет. неужели ее оставит даже иллюзия? это невозможно. очередная агония под аккомпанемент жестоких слов, когда-либо произносимых отцом в ее адрес. все потому что она никчемная. отец был прав. этот жуткий внутренний голос прав.

но мейс снова возвращается, и ло даже пытается сфокусировать взгляд воспаленных сухих глаз на его лице, как на чем-то, что единственное имеет значение среди всего того бреда, который творится у нее в голове. контуры предметов словно расплываются. на них не удается сфокусироваться, а на мейсе получается. на его глазах светлого орехового цвета. на тонких губах, вечно искусанных: зачастую ею же. сейчас бы дотянуться кончиками пальцев до лица. коснуться остроты скул, даже если та вспорет тонкую кожу. ей просто необходимо убедиться в том, что он реален. что он действительно сейчас находится рядом с ней. вот только сил на лишние движения нет. впрочем, мейс и сам касается ее, когда пытается заставить выпить очередную таблетку. снова горькую и, наверняка, не помогающую. какой в принципе смысл пить эти дурацкие таблетки, если внутри все равно продолжает разгораться пожар? если мышцы ломит от боли? какой в принципе ей смысл оставаться в живых? но мейс так терпелив и нежен. называет ее золотцем, и ласковость этого прозвища заставляет практически плакать. или все дело в том, что глаза слезятся от сухости? так что ло послушно пьет, глотает очередное лекарство и укладывается обратно в постель. потому что он этого от нее ждет, а ей не хочется разочаровывать и злить его еще сильнее, чем разочарован и зол сейчас. ведь наверняка недоволен тем, какая она слабачка, что даже не может самостоятельно справиться с какой-то там простудой. ей нужно как можно скорее выздороветь, а для этого необходимо поспать. парадокс в том, что при всей сонливости, полноценно уснуть все равно не получается. по итогу только проваливается в липкую дрему, как тонет в болоте. иногда удается выплыть на поверхность и вдохнуть воздуха. в такие моменты чувствует пальцы в волосах. нежные прикосновения к коже. приятные поцелуи. они отвлекают от жутких разрозненных воспоминаний и голоса отца.

она снова ребенок, который думает, что папа ее простил. что папа перестал злиться. он даже берет ее за руку, как обычно родители ходят с детьми, и у нее кособокий хвостик, который сделала себе сама. и почти что новая футболка с красивым дельфиненком на груди, выпрыгивающим из волн и подпрыгивающим. у папы какие-то дела: взрослые и скучные. и он даже садится перед ней на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне, когда просит постоять ее возле магазина с цветами и подождать. тут даже есть тень, небольшая лавка, а еще он покупает ей мороженое: фруктовый лед, как она любит. ло — послушный ребенок. ло улыбается и кивает, говоря, что, конечно же, дождется. и не жалуется на то, что оставаться одной страшно. они в центре города, тут ходит множество людей, среди которых растворяется и отец. и ло сидит. сидит. сидит. мороженое заканчивается быстро, пусть и старается рястянуть вкус. ладошки липкие от того, что сладкий фруктовый сок немного протек. она старается не испачкать футболку и просто сжимает и разжимает кулачок. солнце сменяет положение, и вот уже сидит на самом солнцепеке, но не двигается с места. папа сказал ждать здесь. не хочет, чтобы он волновался, когда вернется и не найдет ее на той скамейке, на которой оставил. добрая женщина из цветочного магазина дает ей попить, когда в очередной раз выходит спросить, почему сидит здесь одна. ло улыбается, хотя хочется плакать. ло говорит, что ждет папу. в конце концов к ним подъезжает полицейский патруль, вызванный той самой женщиной. они спрашивают, где она живет, и ло улыбается, говоря, что папа ее заберет. у дяденьки-полицейского глаза теплые и цвета горячего шоколада. он смотрит так заботливо и нежно, как никогда не смотрел отец, и от жары, усталости и голода она просто начинает плакать. потому что папа не приходит. об этом не говорит. хнычет, что заблудилась, и ее вытирают слезы платком, от которого пахнет пончиками, а потом предлагают отвезти домой. и даже не ругают, хотя должны: рыдает ведь посреди улицы. в полицейском машине прохладно от работающего кондиционера. тот самый офицер с добрыми глазами садит к себе на колени, пока они медленно катаются по району, который вроде как ее, и ло смотрит в окошко, прижимаясь к тому ладошками, чтобы не пропустить нужный дом. во рту сладко от пончиков, которыми ее угостили. когда узнает забор из металлических листов и патрульные стучат в дверь, ту открывает отец. ло кидается его обнимать, но внезапно понимает: он не хотел, чтобы она возвращалась. замирает и отпускает отца, но улыбается полицейским. благодарит и извиняется, говоря, что это ее вина. сама заблудилась. они все равно не верят, но всего лишь грозятся передать информацию в службу опеки. офицер с добрыми глазами подмигивает, чтобы больше не пытаться ей помочь. ло знает, что будет, когда за ними закрывается дверь, и сжимается еще до того, как получает первый удар. а после… резко просыпается.

мейс остается рядом, и ло по сложившейся уже привычке тянется к его рукам. к этому ощущению прикосновения, которое кажется самым реальным из всего, что чувствует, хотя и в этом иногда сомневается. кто знает, на какие еще абсурдные уловки пойдет перегретый температурой организм. но последняя выпитая таблетка, кажется, начинает помогать. по крайней мере мышцы точно болят меньше — не так выкручивающе и жестко. ло шумно втягивает воздух ртом, как задыхаясь, хотя дышать все еще может. жуткая слабость не дает даже чувствовать голод, хотя должна поесть: не ела уже черт знает сколько. хотя по итогу все равно переворачивается на бок и откидывает часть покрывала. под ним жарко, и ее больше хотя бы не трясет от холода. теперь ей просто хочется, чтобы было не так жарко, так что освобождает ноги до середины бедер и вытаскивает наверх руки. да, так намного лучше. глаза открывать по-прежнему сложно, а потому не открывает. просто лежит, пытаясь понять, действительно ли бодрствует, или это всего лишь часть бреда, который мучает последние часы. кашель — все еще проблема, и ло морщится после приступа. глотка и грудь болят. все в принципе болит, и ей надо бы дальше продолжить спать, но для начала хотела бы убедиться, что мейс по-прежнему рядом, вот только безумно страшно открыть глаза и увидеть, что его нет. это ведь будет значить, что он ей только почудился, не так ли?

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

15

мейс скорее каменное изваяние, чем человек. сидит, не двигается, по-прежнему обнимая ногу одной рукой. от неудобства положения и жесткости пола мышцы затекают. холодно. по коже бегут мурашки, и мейс ёжится. прижимается ближе к кровати, чтобы хоть немного согреться, но положения не меняет. стоит встать и перебраться на постель, забраться под тёплое одеяло. своей вознёй однозначно разбудит ло, а она не то чтобы очень крепко спит, скорее вязнет в липкой дрёме: знакомое состояние. мейс её понимает лучше, чем хотел бы, а потому продолжает не шевелиться, пусть и мёрзнет. никому и никогда не было никакого дела до его дискомфорта. ему и самому нет до этого никакого дела. трёт свободной рукой плечи, разгоняя кровь, и притягивает к себе ногу — так становится хоть немного, но теплее. убеждать себя в том, что совсем не холодно, а вовсе даже тепло, также легко, как верить в то, что ни в какой из вселенных не заслужил любви. любят хороших. добрых. в конце концов, милых. у него из нужного набора разве что смазливое лицо, принёсшее в его жизнь так много неприятностей. подростком мечтал, чтобы кто-нибудь из особенно жестоких клиентов оставил шрамы. сломанные вещи выкидывают — стив его бы выкинул тоже, и ему бы не пришлось больше продавать себя практически за бесценок только потому, что нужны деньги. не думал, куда пойдет, если здесь окажется никому не нужным. в мире много мест. можно было бы работать где-нибудь грузчиком или что-то типа такого. у него много сил, пусть и выглядит таким субтильным даже сейчас. в особенно плохие дни представлял, как уйдет отсюда — без вещей, без денег, с испорченным лицом. ничего не случилось. не заслужил даже шрамов, нанесенных не самостоятельно. избитый сценарий продолжался день за днём, пока стив не умер от передоза — в этом тоже его вина. не досмотрел. уснул от усталости, а тот добрался до героина, спрятанного в ящичке под замком. никто его не обвинял, просто было некому. всем было плевать и на стива тоже: наверное, это просто место такое. здесь всем и на всех плевать.

не замечает, как в какой-то момент проваливается в поверхностный сон, наполненный мутными сновидениями. ему, как всегда, снится мама, дёргающая по поводу и без, снится стив — во сне он с ним разговаривает. всегда разговаривал, уточняя, не обижает ли его кто. как только начал работать, стиву стало важно, чтобы не обижали. до этого едва ли обращал внимания на синяки и ссадины. позже рассматривал при свете лампы, заставляя раздеваться полностью. мейс раздевался всегда послушно, его тело ему больше не принадлежало. не принадлежит до сих пор: от того, что больше не берёт клиентов, едва ли перестаёт быть шлюхой. неприятная мысль, которой позволяет выплыть на поверхность лишь во сне. в жизни он не такой. не мёртвый и не пустой изнутри. в жизни он злой и жестокий. ему так проще. принимать себя самого. так принимают горькие пилюли, привыкая. не морщась и не жмурясь. просто он ничем не лучше своего бывшего сутенера. на него навешивают ярлык ублюдка — он принимает его с той же обаятельной улыбкой, с какой встречал клиентов. ничего не имеет значения. вообще ничего.

просыпается резко, стоит ло чуть громче втянуть в себя воздух. несколько раз моргает, убирая сонную пелену. наверное, просто устал и замёрз слишком сильно, потому провалился в сон, даже не заметив этого. смотрит на спящую ло, пытаясь понять, стоит впадать в панику или нет. наверное, нет. она больше не мечется в бреду и кажется выглядит даже лучше. мейс снова касается её тела под одеялом, рука мягко скользит, улавливая температуру. ло мокрая, но, вроде бы, уже не такая горячая. таблетка подействовала? докучать ей градусником ему всё ещё не хочется, и мейс просто снова кладёт голову на матрас, привычно оставляя руку так, чтобы ло могла дотянуться. ему нужно спуститься вниз, разобраться с гэрри, люком и другими делами, но он не может, не может уйти, не может её оставить — ло теряет его, стоит ему отойти на полметра, что будет, выйди он за дверь? ему лучше остаться здесь. взгляд упирается в смятое постельное бельё самого обычного и унылого белого цвета. от него проще отстирывать кровь и мазь. раньше покупал цветное: голубое, бледно-зелёное, розовое. после третьего выброшенного комплекта, из-за не отстиравшейся крови, перешёл обратно на белое. пусть хоть что-то будет чистое, раз уж сам с детства как будто вымазан в мазуте.

тянется, приподнимаясь, переворачивает компресс у ло на голове холодной стороной и возвращается в исходное состояние. нога, которую он обнимает, затекает до боли, и мейс меняет её на другую. просто так удобно терпеливо сидеть и ждать неясно чего. ло, кажется, становится лучше: она выныривает из-под одеяла, и мейс улыбается — быстро и коротко. смотрит на её лицо — по-прежнему бледное с потрескавшимися губами. внутри трепыхается что-то настоящее и живое. а в нём такое на самом деле осталось? из настоящего последние лет пятнадцать там всегда была только боль: её всегда получалось чувствовать очень ярко. впрочем, ещё была зависимость: и от ло в том числе. — как ты себя чувствуешь? — после молчания голос хрипит и кажется ниже, чем обычно. если ло спит, просто не ответит, но похоже, что не спит. мейс сидит на полу ещё несколько минут, а потом поднимается на ноги. по ним стайкой бегут мурашки. мейс расправляет одеяло на ло, коротко ей улыбаясь, как будто в извинение, и приоткрывает окошко, чтобы впустить немного свежего воздуха. мёрзнет ещё больше. но ему всё ещё нет до этого никакого дела. садится рядом с ло, беря её руку в свои. — сможешь продержаться без меня минут десять? — мейс может и не уходить, может и дальше сидеть рядом, но пока у неё чуть-чуть спала температура, стоит принести что-нибудь поесть. ест ло также отвратительно, как и он, и это тоже причина, по которой стоит засунуть в неё хоть немного еды. больным нужна еда. ей нужна еда.

я вернусь, — напоследок быстро мочит полотенце на лбу ещё раз и мельком целует её в потрескавшиеся губы. даже такие нравятся. — десять минут, зайчик, — надеется, что ей хватит ума никуда не идти следом за ним, но сам он бы сделал именно это: пошёл следом. мейс старается шевелиться быстро. спускается по черной лестнице на кухню, там болтаются девочки, у которых нет смены. они замолкают, стоит ему перешагнуть порог и в нерешительности застывают. мейс даже внимания на них обращает, хотя в обычное время придрался бы к тому, что они ничего не делают. этим в точности похож на мать: ему тоже не нужна причина, чтобы доебаться. но сейчас у него нет времени с ними разбираться. он включает чайник, вытаскивает из шкафчика чай в коробке. его собственный чай, пусть и пьёт он его раз в пятилетку. на плите что-то варится, и мейс, разумеется, суёт нос в кастрюлю, приподнимая крышку. минни за его спиной чересчур бодро оповещает: — там рис варится. просто рис. подсоленный, — мейс пожимает плечами в ответ. что там рис он увидел.

сколько ему ещё вариться? мне нужен этот рис, — у него есть на всё про всё десять минут. сварить за это время бульон или сделать морс никак не успеет. оставлять же ло одну на дольше или просить сделать это кого-то ещё — совсем не хочет. выуживает хлеб, запихивает его в тостер. разрезает оба кусочка на ровные треугольники. на два кладёт сыр, найденный в недрах холодильника и опознанный, как вполне приличный, а два мажет вареньем, отобранным у девочек. они испуганно таращатся на него и ничего не говорят. минни кладёт рис в глубокую миску и подталкивает её к нему. как всё это нести мейс не представляет, но как-нибудь выкрутится. заваривает в кружке с крышкой чай, щедро наливает туда молоко и добавляет ложку всё того же варенья. если не удастся запихать в ло рис или то, что мейс называет бутербродами, по крайней мере, можно будет залить в неё чай.

составляет тарелки башенками, берёт в другую руку кружку и уходит, как будто его и не было. слышит, как девочки перешептываются за его спиной и из принципа возвращается назад: — у вас что, работы нет? барбаре наверняка нужна помощь, так что брысь отсюда, — девочки замолкают и опускают глаза. вот так лучше. скорее всего обсуждали не его, его бы побоялись: здесь все в курсе, что мейс мало того, что вездесущий, так ещё и слышать умеет даже мысли. те, кто здесь давно, постоянно пугают новеньких, что он — практически дьявол. может так и есть. тот ребёнок, что хотел быть любимым и никому не причинять боли, умер в одной из комнат в тот момент, когда его грубо трахали. и совершенно не в рот.

возвращается назад, совсем немного не укладываясь в десять минут. открывает дверь ногой и первым делом сгружает ношу на тумбочку у кровати. подаёт ло кружку с чаем, в ней же торчит чайная ложка: — осторожно, горячо, — предупреждает, убирая прядь её волос за ухо, ласково целует в макушку. — тебе надо поесть, — это отнюдь не предложение. мейс уверен, что победит в борьбе за еду. как минимум, потому что ло его слушается. — я принёс рис, он ещё горячий. не знаю только, насколько съедобный, я отобрал его у девчонок, — весело улыбается, усаживаясь поудобнее. сам он есть не хочет, хотя ему тоже стоит засунуть в себя хотя бы один из хлебных треугольников. — поешь и ещё поспишь, но сначала поешь, — берёт тарелку с рисом, вытаскивает из кружки ложку и зачерпывает немного. пробует сам — есть, в общем-то, можно, хотя на кулинарный шедевр не тянет. вторую ложку предлагает ло: где-то такое уже было, только роли сменились. — давай, хотя бы пару ложек, и я от тебя отстану, — неправда, не отстанет. ло послушная, в отличие от него, к тому же она не хочет, чтобы он разозлился или разочаровался в ней. не хочет ведь? где-то глубоко вспоминается: она его боится. даже не сказала, что заболела. не попросила помощи. его все боятся. даже он сам.

одеяло падает с ло и мейс откровенно ею любуется. она покрыта испариной и стоило, наверное, обтереть её ещё раз, прежде чем впихивать в неё еду. но поебать, пойдет и так. у неё на щеках появляются пятна румянца, и мейс надеется, что это говорит о хорошем. он не думает, что температура упала надолго, скорее всего через час она снова начнёт подниматься, но пока можно немного расслабиться. сует тарелку ло и практически ложится ей на ноги, продолжая просто наблюдать. одно из его самых любимых занятий: наблюдать за ней. не придумал пока ничего более интересного, чем это. на самом деле, всегда был созерцателем. как, впрочем, любой ребёнком, лишенный возможности активно познавать окружающий мир.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

16

ло улыбается мейсу, когда все-таки открывает глаза и обнаруживает его рядом. это словно сказка. краткий миг ликования, сменяющийся легким дискомфортом от того, как трескаются губы, когда растягиваются. на поверхности сухой кожи выступает сукровица, солоноватая и тошная. облизывает их, чтобы хоть немного скомпенсировать сухость. это толком не поможет: во рту словно пустыня, и от жажды даже язык ворочается с каким-то трудом. естественно, не жалуется. — лучше, — отвечает на вопрос, несмотря на то, что чувствует себя по-прежнему паршиво, пусть в голове немного проясняется. даже бред будто стаеовится не таким острым, а головная боль вроде немного утихает, пусть давление в висках по-прежнему остается, явно не собираясь никуда деваться в ближайшее время. таблетки действительно начинают действовать, и реальность воспринимается лучше. по крайней мере как что-то существующее. — все хорошо, — хрипло произносит давнюю мантру. если повторить эту фразу множество раз, она ведь так или иначе станет правдой? ведь станет? ло все равно повторяет. снова и снова. это даже кажется каким-то нездоровым, но у нее не то чтобы есть другие варианты. все лучше, чем строить плачущее лицо и топать ножками, гневаясь на небо за то, что оно не выполняет желания. ей никто ничего не должен, и в целом ничего не ждет, привыкшая рассчитывать на себя. даже если хочется, чтобы кто-нибудь волновался. потому, когда мейс о ней волнуется и остается рядом, это кажется иллюзией. может, она самом деле и не проснулась, а только заснула нормально, и теперь ей снится этот прекрасный сон, в котором ему достаточно не наплевать, раз остается сидеть рядом с ней, лишь бы не оставлять в одиночестве. от одной мысли об этом снежный ком в груди словно начинает таять. ло сжимает в горячих пальцах мокрую простынь, чтобы хоть таким образом немного привести себя в чувства.

мейс впускает в комнату прохладный воздух, открывая окно, и тот приятно холодит кожу. ло нравится, и она снова улыбается: приятно находить хоть что-то хорошее в ее состоянии, даже если это вдруг разовая и кратковременная акция. все хорошее в ее жизни это кратковременная акция, а потому давно научилась радоваться мелочам и жить одним днем. наслаждается тем, что он рядом: не бросает, а сидит возле и смотрит как-то тревожно. словно ему не плевать. или это тоже часть бреда, из которого не вынырнула? в принципе не так важно, если подумать. главное, что у мейса прохладная рука, которой сжимает ее пальцы, и ей хочется прижаться к его ладони щекой, точно это он сам решил ее вдруг погладить. у нее тактильный голод, какой обычно бывает у сирот, живущих в приютах. впрочем, ее детство счастливым тоже назвать не получается. но там было много хорошего. то, как они с бабушкой праздновали рождество: например, когда ей было семь, весь дом был украшен гирляндами, и они зажигали только их, а еще ели вкусное домашнее имбирное печенье [ с тех пор его и любит особенной любовью: за приятные семейные воспоминания ]. а потом, уже после смерти бабушки, у нее были все эти рождественские ярмарки, на которых всегда покупала глинтвейн. в последний раз пила его в позапрошлом году: прошлое рождество они с мейсом отпраздновали у океана, и там было трудно найти нужную лавку; отдельно куда-то заехать попросить не рискнула, чтобы лишний раз не раздражать его: ему этот праздник не нравится, а она и без того получила в тот день слишком много.

расставаться с ним даже на обозначенные десять минут совершенно не хочется, и ло позволяет себе капризно накукситься, поджимая и надувая бледно-розовые от лихорадки губы. — не хочу, чтобы ты уходил, — упрямо повторяет. еще одна новая мантра. произносить как можно чаще, чтобы стала реальностью. той реальностью, где мейс не захочет от нее избавиться, как когда-то избавился отец. она теперь опытнее, но все еще выглядит юно, так что получится срубить больше денег, чем когда-то заплатил: ло начинает понемногу понимать, как все работает в бордельном бизнесе. возможно, его друзья бы заплатили хорошие деньги за то, чтобы выкупить ее. ей не хочется принадлежать кому-то другому, хотя вряд ли имеет право решать. у вещей нет права голоса. и права капризничать, но это все равно продолжает делать.

но если ты обещаешь вернуться, я подожду, — все равно в конце концов сдается. предсказуемо и логично: у нее нет никаких прав предъявлять ультиматумы или требовать хоть чего-то. у нее нет прав управлять даже собственной жизнью, что уж говорить о его. хотя хотела бы. хотела бы хоть немного владеть им, чтобы быть уверенной, что то, что происходит между ними, настоящее. должно же быть у нее в жизни хоть что-то настоящее, несмотря на то, что ей платят за притворство? — но только быстрее. пожалуйста, — смотрит пристально и с легкими нотками нездоровой паники. ее привязанность к нему неправильная, какая-то поломанная в самой основе, но сейчас достаточно устала и слаба, чтобы пытаться ее скрыть. достаточно того, что у нее хватает вроде бы сил не говорить о своей любви: эта тема настолько запретна, что даже бред в силах разрешить ей говорить. ло от мейса зависима, и сейчас этот факт вскрывается, будто гнойный нарыв. мейс это никак не комментирует — только меняет на лбу компресс и кратко целует в губы, что горят от прикосновение еще некоторое время после того, как за ним закрывается дверь.

в одиночестве и бредовости состояния комната кажется откровенно пугающей. будто пол под ногами исчезает, оголяя кипящую лаву. ранее знакомые стены точно сдвигаются, пытаясь зажать ее, и ло зажмуривается, чтобы не думать ни о чем. забирается в самый дальний угол кровати, ближе к стене, инстинктивно пытаясь спрятаться. мейс обещал вернуться. мейс обязательно вернется. хочется пить, но она лишь переворачивается на бок, чтобы быть лицом к двери, и гипнотизирует ту взглядом, как если бы это могло ускорить его возвращение. время тянется резиной. десять минут оказываются чудовищно долгими, и ей страшно все больше с каждой пройденной секундой. легкая сонливость заставляет прикрывать глаза чаще, и в любой момент создается впечатление, что вот-вот заснет, но не засыпает. мейс действительно был здесь. держал за руку. целовал. обещал вернуться. это не могло быть сном. или могло?

ей удается забраться в подобных размышлениях слишком далеко — впору начинать гадать на цветах, обрывая по очереди лепестки. тех всегда будто выпадает неправильное количество, потому что выпадает одно отрицание: "не любит", "не вернется", "не нужна". отец так же не вернулся, хотя обещал. ему ничего не стоило нарушить слово, забирая то обратно без уведомления об этом. на улице продолжает идти дождь, и ло вслушивается в стук капель по стеклу: окно открыто, из него тянет ночной прохладой, приятно касающейся разгоряченного лица. от печальных раздумий голова болит еще сильнее, и ло уже практически убеждается в том, что никого здесь не было, как мейс возвращается. непонятно только, как у него получается удержать в руках все тарелки и кружку, с которыми пришел. ло есть абсолютно не хочется. если быть честной, от одной мысли о том, что придется жевать еду, становится буквально тошно, но она все равно пытается усесться на кровати, пусть и не с первого раза. кружка с чаем, что впихивает ей в руки мейс, чертовски горячая, и ее немного больно держать, но она послушно держит. потому что так хочет он. и снова поджимает губы:

а можно мне только чай выпить? — впрочем, спрашивает без особой надежды, потому что он явно настроен решительно. вспоминается, как она таким же образом пичкала его едой, когда было плохо ему, пусть и без особого успеха. делает осторожный первый глоток. — горячо, — в голосе снова проскальзывают капризные нотки, правда, они все равно не спасут. приятен сам факт, что может позволить себе хотя бы их. так можно почувствовать себя любимым ребенком, которому прощают многое. он ведь ей это простит? отец бы не простил. отец смерти матери и жены простить не смог. — поешь со мной? не хочу есть одна, — куксится, шмыгая носом и снова кашляя. ей по-прежнему жарко, пусть наготу не прикрывает покрывало, упавшее куда-то на бедра, когда садилась, и ни капли не стыдно. взгляд мейса чувствует кожей скорее по привычке определять, что он на нее смотрит. ей нравится, когда он на нее смотрит. это значит, что она существует и выглядит достаточно привлекательно, чтобы ловить чужое внимание. важные качества для шлюхи.

у кого ты забрал рис? невкусный, — говорит с набитым ртом. хочется быть избалованный ребенком, привыкшим к тому, что все вокруг бегают. вокруг нее не бегал никто и никогда, и ло пробует себя на новой почве, осторожно и вслепую. откровенно рискуя. впрочем, пару ложек риса все равно съедает, чтобы мейс не был разочарован. каждую приходится запивать несколькими глотками чая, пусть тот и дерет горло. с тостов с сыром просто стаскивает сыр и ест исключительно его. это проще, чем давиться им вместе с хлебом, пусть поджаренным и в принципе вкусным. отщипывает от куска ноготками по кусочку, которые затем отправляет в рот. сыр нравится. больные дети должны ведь есть то, что им нравится, а не только жутко невкусные горькие таблетки?

мне же все это снится, да? — внезапно спрашивает, смотря на мейс серьезно, но с отблесками возвращающейся лихорадки в глазах. под последними темно-синие круги, кажется, разрастаются еще больше, и от усталости и мышечного спазма немного дрожат пальцы.— что ты здесь. мне это снится? — чуть морщится, раздумывая сама над собственным вопросом. ведь если он сон, то можно, не таясь, говорить с собой. не то чтобы мейс затыкал, когда рассказывала ему обо всяких глупостях, но лишний раз старается не раздражать его своей болтовней. —  мне бы очень хотелось, чтобы ты был настоящим. а это значит, мне все снится, — уверенно заканчивает, не сомневаясь в том, что желаемое может получить только во сне, и запихивает в себя очередную ложку риса. тот действительно мерзкий. — разве во сне еда не должна быть вкусной? и сладкой, — облизывает губы, делая еще один глоток чая. пить хочется в принципе: из-за температуры потеряла слишком много жидкости. вот только чаем могла бы и ограничиться. не впервой.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

17

ло куксится и капризничает, как маленький ребёнок. и мейсу это почему-то кажется забавным. каким-то очень-очень настоящим. жадный до эмоций, он берёт всё, что она ему предлагает, не отказываясь и от того, что не нравится. даже сейчас ловит каждую мелочь, каждую незначительную деталь, продолжая лежать у неё на ногах. не совсем удобно, но куда-то двигаться совсем не хочется. мейс закатывает глаза, стоит ей нажаловаться на рис. интересно, как много находится желающих её накормить? скорее всего, как и у него, можно пересчитать по пальцам. хватит одного. его собственного. он ласково касается ноги, спрятанной под одеялом, треплет, утоляя собственный тактильный голод, и улыбается ей. если бы мог, приготовил ей что-нибудь вкусное и не слишком калорийное: во время болезни лучше есть то, что легко усваивается. но времени у него не было и в ближайшем будущем не представится. бросать ло или тащить за собой не хочется. выглядит, если честно, как приведение. в груди продолжает ворочаться жалость, требующая обнять и поцеловать в макушку. так обычно делают заботливый взрослые, когда болеет их любимый ребёнок. мейс никогда таким был. заботливым взрослым, любимым ребёнком. что-то ему подсказывает, что ло не была тоже, а это значит, ему стоит постараться и хоть как-то помочь и ей, и себе. будет ли у него когда-нибудь возможность вообще понять, что такое, когда любишь ты или когда любят тебя? — минни варила, а она живёт на диете, — поэтому рис только слегка подсоленный и всё. поясняет ей зачем-то, не вставая с её ног. укладывает руки друг на друга, водружая сверху подбородок. будь у него самого выбор, он бы этот рис, конечно, есть не стал. у ло выбора нет, поэтому есть ей придётся.

забирает у неё оставленные без сыра треугольнички хлеба и жует их сам. он сегодня не ел совсем, не хотелось. после ломки организм начисто игнорирует существование еды, и мейса это, в общем-то, вполне устраивает. если вспоминает о еде, то что-нибудь съедает перед тем, как лечь спать, если не вспоминает, то и не вспоминает, кому оно надо. в этом здании только ло есть дело до того, что он ест и ест ли вообще. и если бы сейчас не попросила поесть вместе с ней, мейс бы не стал, хотя хлеб вкусный. почему-то кажется сладковатым. ло принимается болтать ровно в тот момент, когда он сосредоточенно жует — крошки падают прямо на кровать, откуда их потом придётся стряхивать, чтобы не мешали спать. от неожиданности жевать мейс перестаёт и в принципе забывает о зажатом в руке кусочке хлеба. несколько секунд просто смотрит на неё, а потом заявляет: — ну, конечно, снится, — весело подмигивает и негромко смеется. да, действительно, в какой из вселенных сутенер сидит рядом с больной шлюхой и пичкает её попеременно то таблетками, то едой? да ни в какой из вселенных, такого просто не бывает. и мейс в принципе готов признать, что между ними не совсем обычные отношения. больше доверия, больше ломающей и покореженной привязанности, больше эмоций. больше всего. у него никогда такого не было и уже вряд ли с кем-то другим будет. ло прорастает в него, а он наверняка прорастает в неё. и ему это нравится. — из сладкого только варенье, — глотает слово "прости" и кивает ей на ещё два хлебных треугольничка. в доме, где все, включая, наверное, и его самого, перманентно сидят на диете, сладкое искать без толку. но мейс делает пометку, что стоит купить хотя бы шоколадку. ло любит сладкое, он это знает, и ему, на самом деле, совсем несложно покупать что-то для неё.

мейсу всё ещё весело и разубеждать ло в чем-либо он не спешит. смеется снова, глядя на её чересчур сосредоточенное лицо, а потом доедает один из кусочков хлеба, возвращая второй на место. не хочется. — чай допивай, — кивает ей на кружку, не собираясь торговаться. с ней тоже один перерасход продуктов, надо было просто сыр притащить и не мучиться. не то чтобы он вообще на кухне мучился. на это просто не было времени: собрал всё, что попалось под руку, и с этим и пришёл. — тебе не холодно? — спрашивает, ласково трогая её руки. они прохладные, но хотя бы не такие ледяные какими были до того, как дал ей вторую таблетку. барбара оказалась права: помогло. мейс не собирается слушать ло, он спросил её спросил для проформы, а потому с разочарованием поднимается и закрывает окошко, на секунду выглядывая на улицу. там уже вовсю горят фонари. дождь по-прежнему барабанит по стеклу и по подоконнику, отчего в комнате кажется ещё уютнее. включенная гирлянда мягко светит, порождая тени над окном. дорожка света из ванной расчерчивает пол. мейс снова зябко ёжится, но скорее от мыслей, чем от настоящего холода. он позволяет себе слишком много. сутенеры и действительно не сидят со своими шлюхами, не вытирают у них со лба пот и не укрывают их тёплым одеялом. так поступают близкие. так поступают друзья. всё это — не про них. и как бы ему не хотелось быть для неё кем-то большим, её сегодняшний страх показал: так навсегда и останется всего лишь боссом, которому она не смеет перечить и с которым, может быть, трахается с чуть большим удовольствием, чем с другими. почва этих мыслей зыбкая и того и гляди утянет, как болото. мейс сомневается буквально во всем и этим едва ли отличается от самой ло. она считает, что его здесь нет — он считает, что не имеет никакого права здесь находиться. она не верит в его заботу — он не верит в то, что она может по-настоящему его любить. не верить — гораздо проще и безопаснее. мир иллюзии не бьётся стеклом внутрь, как делает это мир реальный.

задачи у мейса совершенно простые, но в них ему ориентироваться сложно. он умеет сводить концы с концами, высчитывать прибыль и потери, следить за состоянием здания и шлюх и не ввязываться в каждую драку. умеет отличать героинового наркомана от любого другого, играть в покер и ещё тысячу самых разных вещей, но при этом совершенно не знает обычную жизнь. выхаживать болеющего — это что-то про нормальную семью и чувство заботы, про то, что ты кому-то нужен и кто-то нужен тебе. у него этого не было и узнать ему это неоткуда. поэтому мейс руководствуется одним единственным принципом: хуже уже не будет. отбрасывая лишние и ненужные сейчас мысли, он заставляет ло надеть рубашку, пусть ему и нравится смотреть на неё раздетую, и в качестве поощрения мягко целует в макушку. поправляет подушку, чтобы ей было удобнее, отодвигает подальше тарелки с тумбочки и подставляет поближе кружку с остатками сладкого чая. торжественно вручает ей градусник: — меряй температуру, а я пока принесу тебе воды, — наливает прямо из-под крана, параллельно разыскивая тюбик её гигиенической помады. где-то была, он точно помнит, что была. находится за бутылочками, выуживает её оттуда, чудом не уронив ничего, и возвращается назад.

на, намажь, — он сегодня только и делает, что вручает ей что-то. но, в целом, ему, наверное, нравится. во всяком случае, больше, чем разыскивать её по борделю. — а теперь давай сюда градусник, закрывай глаза и спи, — температура действительно упала, но не настолько, как ему бы хотелось. тридцать восемь, могла бы и лучше постараться. хмурится, глядя на цифры. интересно, а можно как-то сделать так, чтобы больше температура не поднималась? жутко горячая ло его пугает до дрожи внутри. мейс быстро и легко улыбается ей, замечая, как она пытливо изучает его и зажатый в его руках градусник. о цифрах ничего не говорит, ей их знать ни к чему. они и ему-то ни к чему, просто с ними он хоть как-то, худо-бедно ориентируется в её состоянии. — спи, я не уйду, — в доказательство откладывает градусник и ложится рядом с ней. притягивает её к себе, давая возможность использовать себя вместо подушки. если что, потом аккуратно переложит, не так уж это и сложно, когда у тебя есть опыт. но в целом... обычно так и засыпают: в обнимку. спать одному мейсу не нравится. пустая и холодная кровать напоминает о тех ночах, когда мама бросала одного, выключала свет и плотно закрывала дверь. не все детские страхи способны размыться от времени. этот почему-то так и остаётся ярким. даже ярче того, где оказывался закрытым в шкафу. тогда он не был один: мама таскала клиентов прямо в комнату, а он закрывал глаза ладошками, чтобы не видеть через узкую щель, что происходит. ночами же один был всегда. только он и жуткие монстры, взращённые детской фантазией.

когда я в детстве болел и не мог уснуть из-за лихорадки, мне рассказывали сказки, — сердобольная шлюха, что была ему больше матерью, чем мать настоящая. шарлотте почему-то всегда было не наплевать. она забирала его к себе в комнату и разрешала даже иногда спать в своей кровати. у неё было постельное белье в легкомысленный мелкий цветочек, и он считал эти цветочки и боролся со сном, чтобы дослушать сказку до конца. жаль, что сейчас ни голос, ни черты лица шарлотты мейс уже и не помнит. но сказку помнит. как и помнит те крохи заботы, что казались самым настоящим золотом. и пусть шарлотта не делала ничего особенного, просто проявляла немного участия к никому ненужному ребёнку, он любил её совершенно особенной любовью. так умеют любить только дети, внезапно нашедшие, на кого вылить свои детские и от того особенного сильные чувства. — рассказать тебе сказку? — спрашивает, мягко приподнимая голову за подбородок и заглядывая в глаза. они у неё ввалившиеся и воспалённые, уставшие и сонные. и раз уж ло всё равно не воспринимает его здесь кем-то реальным, то и показаться заботливым и добрым уже совершенно не страшно. мейс в принципе делает только то, что всегда хотел получить сам — и делать это для кого-то другого тоже оказывается приятно, хоть и странно. словно делает что-то запретное, недозволенное ему. впрочем, всегда можно притвориться, что ничего не было, и ло, скорее всего, ничего на это не скажет: или не вспомнит, или легко поддержит его нежелание говорить и помнить о хороших поступках. она и сейчас жмётся к нему, как дети жмутся к любимым плюшевым игрушкам, не ожидая от них особенного ответа. мейс мог бы с легкостью заменить себя мистером йеллоу, что сидит здесь же, в комнате. но не меняет, остаётся рядом, прижимает к себе и ласково гладит по спине. пальцы путаются в спутанных и влажных волосах, которые стоило бы собрать хотя бы в косичку. но мейс не умеет. он и сказки рассказывать не умеет. но ей расскажет.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

18

лишь сосредоточенно кивает, когда слышит подтверждение своей теории. оно крайне логично укладывается в ее голове и даже почти не вызывает обиды: к чему обижаться на правду, когда это ничего не изменит. смирение выработалось в ней давно, отчего и злости не ощущает. нет никаких сомнений, что реальность не может быть настолько приятной. у нее в жизни в принципе не так много чего-то приятного. действительно приятного, а не искусственного преумноженного ею же в нелепой оптимистичной попытке представить, будто ее жизнь не настолько жалкая, как есть на самом деле. у нее привычка коллекционировать хорошие моменты, складывая те в особенную шкатулочку в своей голове, чтобы в любой момент можно было достать и вспомнить, что не все настолько плохо. что  иногда, пусть и кратко, любили и и ценили и ее. мейс в ее сне улыбается и гладит по ноге, и по коже так реалистично разбегаются мурашки, что нельзя не улыбнуться в ответ. этот момент тоже пытается запомнить, хотя вряд ли получится: сны имеют свойство забываться сразу по пробуждении. ло даже пытается тихонько рассмеяться, но в итоге только кашляет судорожно и долго, со всей силой сжимая пальцы на кружке, чтобы вдруг случайно ту не опрокинуть и не залить остатками чая и без того влажную от ее пота простынь. с нее — неумехи — станется устроить небольшой потоп. отец ведь не зря твердил, что она бесполезная и жалкая, ни ни что не годная.

на самом деле поддаваться иллюзиям оказывается довольно просто. и приятно. это дает возможность хоть какое-то время оказаться в чудесном месте, какой могла бы быть ее жизнь в какой-нибудь параллельной вселенной. не нужно прилагать никаких усилий, кроме тех, которые требуются на то, чтобы бороться с сонливостью и желанием немедленно лечь, а не продолжать сидеть и ковыряться ложкой в противном, безвкусном рисе. он ей в принципе не нравится по факту своего существования, хотя не то чтобы у нее есть выбор, что есть, а еще ло нравится, когда еда вкусная, потому что в ее жизни было не так много вкусной еды, а ведь хотелось часто и много, но тоже молчаливо и смиренно. и пока ее обмен веществ ускорен юностью, может позволить себе что-то особенно калорийное, например, бургеры или пиццу: иногда покупает, когда ходит днем в магазин. ест, чувствуя себя воровкой, хотя у нее есть честно заработанные собственным телом деньги. просто в голове все еще звучит голос мейса, грозящегося продать ее, если растолстеет. но ло и не злоупотребляет. просто иногда чувствует себя особенно одиноко или грустно, а еда помогает поднять настроение. жить проще, когда требования минимальны: всего один теплый кусок "маргариты" может помочь справиться с тревогой и печалью. спустя несколько лет мало чем будет отличаться от минни, поедающей едва подсоленный рис, или от зои, старающейся даже не дышать над какой-нибудь картошкой фри. но сейчас подобный ужин кажется каким-то преступлением. она ведь болеет — разве больным не положены вкусности? не считая поцелуев в лоб. впрочем, эти капризы так и остаются нелепыми капризами внутри ее головы: привычка не верить в то, что достойна того, что у многих людей есть по умолчанию, слишком глубоко втрамбована в кости кулаками и оскорблениями отца, чтобы даже во сне просить придуманную ее больным подсознанием копию мейса приносить ей сладкое. у них не те отношения. у них в принципе нет никаких отношений: она просто ему принадлежит, как принадлежит этот бордель. или кровать, на которой сейчас сидит. возможно, она ему немного дороже, чем шкаф, потому что ее можно трахать, но вот и все преимущество. пожалуй, в остальном ее функционал несколько ограничен и легко заменяем любой другой шлюхой. например, барбарой, которая до сих пор не простила новую фаворитку за то, что отобрала место.

впрочем, ей везет, что мейс решает отстать и даже особенно не ругается на недоеденный ужин, потому что впихивать в себя еду уже нет никакой физической возможности. организм и без того будто находится в шоке от необходимости переваривать такое количество пищи, когда ему хочется только спать — желательно несколько часов подряд и крепко, без этих ублюдских липких кошмаров. каждый раз, когда мейс не ругается, пусть и кажется: вот-вот начнет, ло считает особенным. ей не нравится, когда он ругается, а еще приятно быть той, кто не вызывает желания немедленно в чем-то отчитать. другим шлюхам постоянно перепадает и зачастую за всякое глупости, потому что случайно попали под горячую руку. ее мейс не бьет и в целом относится очень бережно. когда они не занимаются сексом: во время него все становится жестче, но от этого и более правильным. в конце концов, ло тоже не знает, как выразить раздирающие изнутри чувства иным способом, кроме как раздирая его кожу. — мне жарко, — жалуется тихо, но мейс все равно встает и закрывает окно, видимо, не желая слушать никаких возражений. это печально, но ло только грустно вздыхает, опасаясь сопротивляться и просить снова открыть. ночная прохлада приятно холодила кожу, и ей бы хотелось также полежать еще какое-то время, но послушно не спорит, надевая другую — сухую — рубашку и укладывается обратно в кровать, как приличная девочка. ее награда: поцелуй в макушку. словно она заслуживает такие нежности. так обращаются с любимыми детьми, а не со шлюхами, с которыми в принципе не положено любезничать. хотя, это ведь всего лишь сон. приятный, но сон.

покорно берет градусник и даже спокойно с ним лежит, пока мейс ковыряется в ванной. ей лучше, так к чему снова мерить температуру?  к чему вообще с ней возиться, словно она имеет хоть какое-то значение? это больше, чем она заслуживает. или больше, чем когда-либо сможет расплатиться. запишет это ей в долг? как и те деньги, которые бы могла принести борделю, выйди она на смену? это в любом случае его решение, которое примет любым, а потому просто смотрит на него преданно и влюбленно, когда он возвращается. как еще иначе на него смотреть, когда он т а к о й? гигиеническая помада приходится кстати: губы ужасно потрескавшиеся от дыхания ртом. вот только сама даже не подумала о таком, а он подумал. или если это сон, то значит, подумало все же ее подсознание? слишком сложные размышления для одурманенного жаром, пусть несколько и спавшим, мозга. решит когда-нибудь позже, или забудет, едва проснется, и решать уже ничего не надо будет. все оказывается настолько просто.

хочется протянуть руку и снова схватиться за него. ему нет причин болтаться в ее снах. у мейса всегда очень много дел: бордель — место проблемное, и многие из них нельзя решить без непосредственного участия владельца. но эгоистичное желание быть рядом с ним берет верх. всегда можно сослаться на болезнь. и на то, что этого не происходит в реальности. — не уходи, — повторяет даже после его обещания оставаться. так что с готовностью двигается вбок по кровати, освобождая место для мейса, на которого с удовольствием ложится, перекидывая одну руку через живот, укладывая висок на плече с максимальным возможным удобством. обнимать его, словно плюшевую игрушку, новая приятная привычка. так уютнее и безопаснее. так кажется, что никакие тени не смогут достать: особенно когда его рука обхватывает в ответ.

хочу, — с готовностью соглашается, тычась носом куда-то в основание шеи и глубоко вдыхая принадлежащий только ему запах. кажется, что могла бы узнать его из тысяч. нет, десятков тысяч других запахов. ло по сути своей — бродячая псина, ищущая одного-единственного хозяина, которому будет нужна слепая верность. у нее просто больше нет ничего другого, что могла бы беззаветно отдать. только тело и это безумное желание быть нужной, даже если главный приказ его будет — умереть. только прикажет, тут же умрет. тут же сделает, что угодно, лишь бы он был ею доволен и горд. отец никогда не был доволен: ему она всегда только мешала. может, хотя бы мейс оценит старания, какими бы жалкими те ни были? жмется к нему ближе, точно получится впаяться телом в боком. если они станут сиамскими близнецами, от нее ведь будет сложнее избавиться, не так ли? или даже тогда предпочтет скорее наживую отрезать от себя кусок, чем продолжать мириться с ее присутствием в жизни? отец бы наверняка без малейшего раздумья отгрыз себе ногу зубами, если бы это означало, что она перестанет существовать. если бы это означало, что сможет вернуть умершую жену.

мне только в детстве рассказывали сказки. бабушка. но я плохо помню. там было что-то про братца кролика: когда получалось, всегда перед сном рассказывала, — голос хриплый и сонный, пусть она пытается удерживаться в сознании, чтобы услышать, что он расскажет. это важно: слушать его голос. мейс не так часто разговаривает, предпочитая молчаливость действий, а ей просто нравится, как звучит его тембр. ей просто нравится он. в церлм. ей хочется им владеть: хоть какой-то маленькой незначительной частью. у нее никогда не было чего-то действительно своего, и вроде не особенно из-за этого страдала, но сейчас так хочется. так хочется, что пальцы сводит судорогой, и они подрагивают, как лапки у умирающего паука. — в фильмах детям всегда читают сказки на ночь. я им завидовала. мне хотелось также. чтобы мама была жива, и целовала в лоб перед сном, и по утрам готовила блинчики. и просто любила меня, — признается, потому что с ним даже вне сна получается быть откровенной. мейс запрещает говорить о чувствах, но не запрещает делиться глупыми мыслями, а это ценно. никто никогда не интересовался тем, что у нее в голове. возможно, они думали, что та пустая. не были так уж и не правы. она ведь вся пустая: стукни, и услышишь эхо. обыкновенная кукла. кто-нибудь увидит внутри девочку? кто-то видел? — только не уходи, пока не усну. без тебя страшно, — прижимается горячими губами к его шее, пачкая кожу гигиенической помадой. и прикрывает глаза. давит в себе очередной приступ кашля, чтобы точно не пропустить ни одного слова, слетающего с его губ. эту сказку должна запомнить и сохранить в той самой шкатулке, потому что она будет иметь значение. даже рассказанная во сне. сказки рассказывают любимым детям, и ло тоже хочется быть любимым ребенком. хотя бы понарошку. неужели так много просит?

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2

19

ло так запредельно близко, что, кажется, будто быть ещё ближе просто-напросто невозможно. её хриплое дыхание оседает на коже, забивается в каждую мельчайшую пору. мейс скорее автоматически, не осознавая собственных движений, гладит её то по спине, то плечу. так заботливо гладят своего ребёнка, укутывая его в любовь и ласку. ло лежит на нём и ощущение её веса делает всю картину отчетливо реальной. он действительно лежит с ней в одной кровати, прислушивается к её нарушенному болезнью дыханию и собирается рассказывать ей сказку. это как будто из другой жизни, где за пределами комнаты — самый обычный дом, а не бордель с его дешёвой позолотой и искусственной любовью, проданной за бесценок. на секунду можно даже забыться и перестать играть привычную роль, но только роль эта прорастает так глубоко, что становится реальностью, а не глупой выдумкой. у мейса никогда не было и уже не будет вот такого: тихий вечер, тёплые объятия и шум дождя за окном. его жизнь — это бесконечные проблемы, разговоры о бизнесе да игра в покер. в неё такую не вписываются ни нежные поцелуи в лоб, ни перекинутая через грудь рука любимого человека, ни сам этот любимый человек. ло не может его любить — он помнит, что она так сказала. его никто не может любить, он для этого не создан. и, если честно, уже и не знает: а для чего создан? мейс запутался в самом себе, в ней, в их поломанных и нескладных отношениях, в своих каких-то глупых ожиданиях, от которых должен был излечиться ещё в детстве. тихо вздыхает, ласково щекоча кончик носа ло. она его забавно морщит и тычется куда-то в грудь. всегда так делает. как всегда, после того как уснет, выворачивается из объятий и поворачивается спиной. но прижимается всё равно всегда плотно-плотно и позволяет уже ему закидывать на неё руку.

закрывай глаза, — безликий и неправильный ответ на её откровенность. он мог бы повторить ей, что не уйдет пока, что для него важнее остаться в этой комнате, чем спуститься вниз и заняться привычными повседневными делами. мог бы, но не повторяет, только путается пальцами в её запутанных влажных волосах. не говорит, что тоже всегда хотел так: чтобы мама целовала в лоб, готовила блинчики и рассказывала сказки. ему было стыдно за это желание, ведь мама у него всё-таки была. и иногда всё было не так уж и плохо. иногда они ходили гулять в парк, кормили там уточек в пруду, и она рассказывала что-нибудь о том времени, когда жила со своими родителями. а ещё она позволяла ему фантазировать. мечтать о том, что у них будет свой дом, а не комната в борделе, и кот — пушистый и мягкий на ощупь. это, на самом деле, ранило больше всего. все эти фантазии, которые никогда не стали бы реальностью. она об этом знала и всё равно позволяла мечтать. лучше бы била, к этому он был привычен. — если честно, я хорошо помню только одну сказку, — сознается честно. эта сказка нравилась ему больше всех. шарлотта всегда меняла конец в зависимости от настроения, усталости и наличия свободного времени. зачастую конец оказывался скомканным, торопливым и практически нашептанным ему на ухо. сказки были их большим секретом, ведь его мама считала, что всё это глупости, засоряющие мозг. как и считала глупостью страх темноты, ей в целом было трудно понять, что пятилетний ребёнок может чего-то бояться. и также трудно было понять, что он может чего-то хотеть.

жил-был на свете маленький лягушонок, — мейс старается говорить тихо и монотонно, выбирая самый убаюкивающий тон в своем арсенале. обычно этот тон не сулит ничего хорошего, но в этом случае — это просто способ уложить ло спать. — он был самым младшим и самым маленьким в своей большой семье. носил большую-пребольшую шляпу и страшно ею гордился: ни у кого в семье не было такой шляпы. только у него, — осторожно перебирает прядь за прядью, на ходу вспоминая историю. мейс не уверен, что сказка эта существует в реальности. у него никогда не было книжки с картинками, чтобы удостоверится или, наоборот, осознать, что рассказ о глупом лягушонке — плод воображения шарлотты. нет, книжка у него, конечно, была, но не со сказками. с реальными историями про животных, ему нравилось её листать и рассматривать картинки. так можно было представить, что кот или собака у него всё же есть. — всю свою недолгую жизнь лягушонок мечтал об одном: о путешествии. ему хотелось повидать мир и рассказать потом всем и каждому, где он был и сколько добрых зверей ему встречалось на пути, — скашивает глаза на неё, чтобы проверить: уснула уже или ещё нет. ло почти не шевелится, только забавно иногда хмурится. забитый нос очень вряд ли добавляет ей комфорта. она не спит, просто очень тихая. она в принципе очень тихая, её легко не замечать. как бесплотный призрак обитает рядом, не привлекая к себе внимания. этим она похожа на него. он тоже когда-то был тихим и незаметным, но потом вырос из этого. и сейчас предпочитает быть громким и заметным. так не чувствует себя мёртвым, пусть, на самом деле, внутри как раз давно и мёртв.

когда он говорил о своей мечте другим, они над ним смеялись. где это видано: лягушонок-путешественник. они советовали ему найти какую-нибудь другую мечту и увлечение. заняться чем-нибудь полезным, — рассказывает ей дальше, надеясь, что не уснёт от монотонности сам. глаза, если честно, уже слипаются. мейс так толком и не спит, пара часов, украденных у бессонницы, в зачёт не идёт. сейчас он будит ло реже, чем раньше, предпочитая просто лежать в кровати и смотреть, как медленно и размеренно поднимается её грудная клетка. это тоже усыпляет. во всяком случае, раза три ему удалось уснуть, наблюдая. но в основном он, конечно, просто бестолково лежит и ждёт, когда можно будет вставать. наверное, есть какие-то способы борьбы с бессонницей. но мейс о них не знает да и, если честно, узнавать не торопится. его, кажется, всё устраивает. живёт так более или менее всю свою жизнь и уже привыкает. пренебрегать потребностями собственного организма легко. даже проще, чем натягивать на лицо очередную улыбающуюся маску. — но лягушонок был решительно настроен исполнить свою мечту. тайком он рисовал карты прутиком на земле, собирал нужные для путешествия вещи и общался со зверями, которые где-нибудь уже бывали. он часто встречался с перелётными птицами и бережно хранил в памяти их рассказы. лягушонок фантазировал и терпеливо ждал, когда можно будет отправиться в путь. он назначил себе дату, оставалось только её дождаться, — даже замечая, что ло спит, он не замолкает. для надежности рассказывает дальше, вспоминая, что сам никогда не засыпал до конца. даже со сказкой темнота казалась ужасно страшной, и он лежал, вцепившись руками в одеяло и надеясь, что, уходя, шарлотта не выключит лампу на тумбочке. она никогда не выключала. но мягко журила, замечая, что не спит. говорила, что у неё не так уж и много времени, ласково называла "малой" и обещала что-нибудь, если уснёт. обычно в качестве обещания шла каша с малиновым вареньем. мейсу нравилось, а перепадало редко. его в принципе часто забывали покормить, о какой каше вообще могла идти речь.

останавливается на пять минут, проверяя, что ло точно спит. оставлять её одну ему совсем не хочется, но с делами нужно закончить. сейчас ей получше, а значит, в бреду она не выйдет через окно и не перекувыркнётся с лестницы. мейс осторожно снимает её с себя и перекладывает на подушку. ло сквозь сон делает недовольную мордашку, видимо, чувствуя, что он собрался уйти. поправляет на ней одеяло, продолжая играть роль заботливого родителя. когда ты постоянно что-то играешь, любая роль становится не такой уж и сложной. — спи-спи, — шепчет тихо, склоняясь и нежно целуя в нос. сон помогает быстрее выздороветь. она ведь сама каждый раз пытается уложить его в кровать, стоит случиться чему-нибудь необычному для неё и привычному для него. так что пусть спит, пока температура упала. доливает в кружку воду, ставит ближе, чтобы могла дотянуться и без него. уходить всё равно не хочется.

тихонько прикрывает за собой дверь, напоследок убеждаясь, что спит она спокойно и крепко, подложив под голову ладошку. интересно, через сколько автоматически подтянет к себе подушку и обнимет её, как плюшевую игрушку? мейсу ни разу не удалось застать этот момент и ему совсем немного даже обидно: очень хочет подсмотреть. ему нравится наблюдать за ло. запоминать какие-то только её привычки. ей, например, нравится едва слышно напевать, когда крутится у зеркала, и наматывать прядь волос на палец, переодеваясь. ещё она всегда между своей одеждой и его выбирает его и часто — вряд ли случайно — путает гель для душа. обычно от неё пахнет клубникой, но иногда и его типичным ментоловым запахом. спускается вниз, сразу же направляясь в кабинет. гэрри ещё не уехал, у него на коленях сидит одна из девочек и что-то весело щебечет ему на ухо. мейс обходит стол и сразу же разваливается на кресле. тревога за ло грызет. с ней ничего не должно было случиться, ушел каких-то пять минут назад. — получилось дольше, чем я планировал. но ладно, на чем мы остановились? — гэрри выныривает из флирта, довольно улыбается и подзывает люка. тот отмахивается — очень занят с клэр, которая сделала всё, чтобы заработать сегодня побольше и заслужить одобрение босса. мейс ей не отказывает, одобрительно кивает, а потом улыбается гэрри. хорошо, что настроение у того всё ещё хорошее, и он не настроен комментировать его уход. не возобновляя разговора, мейс зовёт к себе барбару и та так и светится: рядом нет ло, и колени у него свободные. можно занять, и он на это ничего не скажет. по ощущениям, ему вообще всё равно, кто именно на нём сидит, нашептывая глупости на ухо. на самом деле, не всё равно и зовёт он её совершенно не для этого.

иди наверх. ко мне. пригляди за ло. когда температура поднимется, дай ей таблетки, — барбара куксится, но вслух не ворчит. — воду она сама не пьёт, надо держать стакан. и смотри, чтобы мокрая не лежала, — договаривает, цепко удерживая за руку. барбара кивает, как китайский болванчик, выворачивается из хватки и послушно идёт к выходу из комнаты. позволяет себе прокомментировать задание, когда отходит от мейса достаточно далеко: знает, что услышит, прекрасно знает. но не встанет, чтобы вломить. никогда не встаёт просто так, свято веря в необходимость соблюдения закона сохранения энергии [ закона такого не знает, просто запоминает чужие промахи, чтобы вломить позже]. фыркает, облизывает губы и провожает барбару взглядом. не собирается облегчать ей жизнь и сваливать ло на кого-то другого. в принципе доверяет здесь только ей да клэр в достаточной степени, чтобы попросить о подобном. но клэр занята, так что вариантов остаётся немного. барбара может закатывать глаза столько угодно, а провести ночь у постели ло придётся. с другими же она, в конце концов, сидит. капает им воду на пересохшие от дыхания ртом губы, меняет компрессы на горящих лбах и подаёт таблетки. чем ло отличается от всех других? кроме того, что здесь её никто не любит с подачи всё той же барбары и в основном из-за его к ней отношения. как только барбара скрывается в дверях, мейс отключается от ло и целиком и полностью посвящает себя тому, что называет работой. у него всегда хорошо получалось переключаться. [ правда с ло это умение теперь частенько сбоит ].

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]мир разрушался за пластом пласт уничтожал слабаков и плакс[/status][icon]https://i.imgur.com/apFMDaF.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> владелец борделя<br>[/lz1]

+2

20

нежные поглаживания успокаивают. позволяют верить в то, что эта нежность действительно предназначается ей. только ей. потому что она может быть для него особенной — не чета остальным шлюхам, которые не смели даже носа показать рядом с ним, когда страдал от ломки. с такой заботой не гладят тех, на кого наплевать. тех, на кого наплевать, не пытаются накормить, не укладывают рядом с собой и не рассказывают сказок. ло уже и не помнит, каково это: быть нужной. кажется, когда-то была нужна бабушке, но воспоминания о том времени затираются под гнетом новых, куда более жестоких и беспощадных. отцовские уроки куда глубже въедаются под кожу, чем пусть скупая, но все же настоящая бабушкина любовь. возможно, еще когда была всего лишь эмбрионом, ее любила и мама, как любят беременные существо, живущее у них в животе. по крайней мере, ло хочется верить, что все было именно так. что, в отличие от отца, мама хотела ее рождения. что мама ее любила. иногда ей кажется, что все так и было: именно поэтому отец столь яростно ненавидел. из-за того, что ее ждали. возможно, он тоже ждал? возможно, он любил ее хотя бы тогда, когда еще была частью матери. в то время ей досталось хоть немного его любви? не просит о многом: просто знать, что она не всегда была тварью в представлении папы. но даже этого ей не дано.

прикрывать глаза абсолютно не хочется. если закроешь их, то все происходящее точно станет сном, а ей необходимо запомнить как можно больше деталей. сложить каждую в эфемерную коробочку. бережно и аккуратно. монотонную расслабленность голоса, тихо рассказывающего сказку. действительно рассказывающего сказку, несмотря на то, что она должна считаться взрослой девочкой. несмотря на то, что она шлюха, вопреки своему возрасту, и отчасти даже успешная. шлюхам уж точно сказки не положены, но вот они оба лежат на кровати, и ло жмется к его боку так сильно, словно вот-вот должны затрещать ребра, и без особого успеха борется со сном. нет, она еще успеет выспаться, а пока нужно ловить момент. так ловят птицу счастья: непременно за хвост и держа как можно крепче, но в ее руках совсем не осталось силы. такое чувство. что во всем теле силы не осталось, и ло ставит себе цели поменьше. ей бы услышать окончание сказки, потому что в другой момент мейс наверняка ничего не расскажет, но проигрывает борьбу. впрочем, разве его объятия — не часть сна? разве тепло его тела рядом не иллюзия? разве он бы стал сидеть с ней и рассказывать глупые истории про лягушонка, которые впору слушать совсем маленьким детям? ло путается в реальности, путается в собственном бреду, и в конце концов, так и не придя к какому-то определенному выводу, просто засыпает, продолжая мирно сопеть ему куда-то в шею, параллельно вдыхая такой родной и знакомый запах. не знает, в какой точно момент именно он стал ассоциироваться с домом, но нет никаких сомнений, что дом пахнет как дом. в объятиях мейса находится ее дом, и страшно подумать, что с ней станет, если однажды этого лишится. на самом-то деле довольно часто засыпали в подобных позах вместе: вот уж точно не самая подходящая иллюстрация для отношений между проституткой и сутенером. но это не то, над чем стоит раздумывать. опять же всегда может просто напридумывать себе глупостей.

сквозь сон ей кажется, что мейс уходит, но страх как-то вспыхивает и тут же пропадает, придавленный усталостью организма, измученного борьбой с болезнью. даже не может открыть глаза, чтобы проверить, а рядом он все еще или уже нет. ло лишь хмурится, но продолжает спать. ее затягивает все глубже и глубже в очередной бредовый кошмар. и снова темно, вязко и жарко, и она пытается догнать хоть кого-то, кто был дорог, но все от нее уходят, говоря, что она никчемная и не заслуживает счастья. и от изнуряющего бега тяжело дышать, и она закашливается, отчего болит в груди, и снова слишком сильно потеет. на самом-то деле просто поднимается температура, но теперь не так-то просто выбраться из лап забытья, хоть и чувствует что-то холодное на своем лбу сквозь дрему. — мейс, — тихо зовет, но не находит сил хотя бы разлепить глаза. кто это может быть, кроме него? кому еще не плевать? ее ненавидят даже шлюхи. даже милая клэр, которая была всегда так добра и заплетала ей волосы в прелестные косы перед сном, кривит лицо, когда пересекается в коридоре или на кухне. ее никто здесь не любит. ее не любит даже мейс: просто трахает, пока не надоест. и когда это случится, у нее снова не останется никого. снова останется в одиночестве. ей так не хочется. ло хнычет сквозь сон, но слез нет. ей нельзя плакать. никому нет дела до того, что плачет, а потому слезы бессмысленны. губы пересыхают, и на них кто-то капает воду, чтобы смягчить. ло открывает рот, точно рыба, выброшенная на берег. переворачивается на другой бок, пытаясь увернуться от чужих настойчивых рук, что-то пихающих в рот. руки не похожи на руки мейса, так что отмахивается от них. так неправильно. ей нужен он. только он знает, что нужно делать. какие таблетки ей давать. только он знает, нужно ли ее в принципе спасать. — мейс, — снова практически хнычет, когда все же оказывается вынуждена проглотить противную горькую таблетку. ей что-то отвечают недовольно, но не воспринимает слова, вновь то ли засыпая, то ли проваливаясь в бред. эти два состояния сейчас одинаковы и не отличаются друг от друга.

лекарство действует через какое-то время, и сон становится спокойнее. по крайней мере в нем уже не так бесперспективно жарко, и ло даже пытается раскрыться, чтобы воздух в комнате чуть охладил разгоряченную кожу. отец все так же уходит от нее, и у нее больше нет сил бежать, а потому только смотрит ему в спину, пока он не удаляется настолько, что превращается в одну маленькую точку на линии горизонта. однажды мейс так же исчезнет. станет точкой на горизонте. мерзко и страшно. в конце концов открывает глаза, когда не получается так сразу на ощупь обнаружить на тумбочке воду или, на худой конец, недопитый чай. но на тумбочке вообще ничего нет. видимо, ужин, принесенный мейсом, действительно был всего лишь сном. обидно, но предсказуемо. ло пытается приподняться и осмотреться, опираясь на локоть, чтобы хоть немного вышло оторваться от кровати. в комнате пусто и душно. кашляет, думая, получится ли у нее хотя бы доползти до ванной, чтобы попить да принять душ, но оттуда неожиданно выходит барбара с мокрым полотенцем в руках. ло замирает, не зная, что ответить. не понимая, что та вообще здесь забыла. или это тоже часть кошмарного сна, в котором этим же самым полотенцем ее и задушат? ло судорожно облизывает пересохшие губы.

— мейс просил за тобой присмотреть, — недовольно отзывается барбара, отвечая на немой вопрос и фыркая при этом, точно одним этим действием выражает всю глубину отвращения к тому, чем вынуждена заниматься. ло неловко сглатывает, все еще не понимая, что на это можно ответить. а также пытаясь запрятать глубоко внутри ощущение обиды, что мейс отправляет за ней присматривать кого-то из девочек вместо себя. это ведь значит, что она и правда себе все надумала? никакого особенного отношения — просто пока не нашлась очередная дебби, способная перетащить внимание на себя. а что будет, когда найдется? что будет, когда он решит ее заменить?

— спасибо, но я и сама справлюсь, — хрипло и натужно выдавливает из себя, пытаясь выхватить полотенце из рук барбары, когда та подходит ближе. естественно, ничего не получается, и барбара только ухмыляется как-то жестоко, точно не ожидала ничего другого от жалкой и убогой ло, у которой нет сил даже на то, чтобы нормально протянуть руку, не падая при этом от слабости лицом в простынь.

чтобы мейс мне голову оторвал за то, что я бросила его принцессу одну? — красивые губы кривятся в горькой усмешке. барбара заставляет ее лечь на спину обратно, буквально вдавливая ладонями в плечи, и у ло не находится сил на сопротивление. — ну уж нет. из-за тебя, сучка, я не собираюсь от него огребать. мне хватило, — плюхает мокрое полотенце на лоб без изящества или нежности. барбара точно предпочла бы находиться, где угодно, только не здесь. может даже предпочла бы общество никко.

— все не так, — из какого-то внутреннего упрямства возражает ло, но барбара лишь смотрит так, точно сомневается в ее умственных способностях. а после нервно смеется, словно слышит какую-то максимально идиотскую шутку.

— он тут с тобой весь вечер провел. на дела наплевал. нехуй прибедняться. и так весь бордель заебался смотреть на то, как ты из него веревки вьешь. а с виду невинная овечка, ага, как же, — огрызается, но ло не обращает внимание на то. по ощущениям чуть не подскакивает на кровати, хотя по сути едва поднимает голову над подушкой. все еще безбожно мажет, но сердце колотится, как бешеное. мейс действительно сидел с ней? так это был не сон? ему действительно не наплевать?

— он сидел со мной? — переспрашивает, не веря. барбара тянется за градусником, чтобы убедиться, что бред, который несет ло, связан с высокой температурой. потому что не видит причин, почему эта убогая повторяет слова с видом полной идиотки.

— да уж все знают, что он с тобой носится, как с фарфоровой. никто не смеет драгоценную лоррейн и пальцом тронуть, чтобы потом руки не лишиться. все, спи, не беси меня, — забирается со стаканом воды, который тоже принесла из ванной, к ло на кровать, помогая попить. — попила, а теперь спи. пока температура упала, — у барбары прохладная рука, которой трогает лоб. ло тяжело выдыхает и закрывает глаза, но внутри все равно разливается нега: барбара бы точно не стала о таком врать. ей оно невыгодно. скорее бы сказала, что ему на нее наплевать, а сама притащилась сюда по доброте душевной, потому что все остальные отказались. потому что даже мейсу на нее наплевать, и он только злится из-за ее болезни. возможно, даже поверила бы в такой вариант. всегда проще верить в плохое, потому что в таком случае надежды не бьются на миллиарды мелких осколков, которые потом очень сложно и больно вытаскивать из сердца. но ло улыбается, когда все-таки засыпает на радость барбаре. мейс по-настоящему кормил ее и читал сказку. мейсу на нее не наплевать — остальное неважно.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]dreaming of the sun in my eyes[/status][icon]https://i.imgur.com/NFsHDFP.png[/icon][sign]so let me sink down
down, down, down
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 17 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> шлюха в борделе<br><b>belong to:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/viewtopic.php?id=28492#p4366677">mace</a>[/lz1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » will I know when my life is done?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно