полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 37°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » remember what we're made of


remember what we're made of

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/YKAszh2.gif

https://i.imgur.com/3pzPSZU.gif

Roy Vexler

&

Lorraine "Lo" Adams

апрель 2022.

как решить: жить или умирать?..

previous: even if you break through this nightmare comes

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+2

2

На утро болит лицо, а живот уже привычно тянет. Ей приходится какое-то время сидеть, чтобы не кружилась голова. Сглатывает сухо. Снова прижимает ладонь туда, где, теоретически, находится матка. Никаких внешних изменений, но внутри будто что-то меняется. Совсем неуловимо, но отчего-то фатально. Возможно, она всего лишь накручивает. Пытается почувствовать то, чего нет, чтобы не так сильно концентрироваться на одиночестве. Немного тошнит от голода, и впервые за последние месяцы плотно завтракает. Каша, тост с авокадо, несколько кусков сыра. Желудок от такого разнообразия охеревает, но Ло чувствует хоть какой-то смысл продолжать жить. Ответственность за кого-то внутри нее напоминает о том, что она себе не принадлежит — впервые за долгое время в положительном ключе. Деньги, оставленные Векслером, так и лежат на столе. Пересчитывает — десять кусков. Так вот сколько это все стоит? Десять кусков? Ее ребенок, ее разбитое лицо, ее готовность решить проблему. Отец продал за большее. Мейс говорил, что даже накидывал сверху. Или врал: сейчас уже точно не разберешь. Становится тошно. Или все дело в том, что слишком много съела? Ло обрабатывает рану над губой, сковыривая в процессе образовавшуюся во время сна корочку. Если ту сдирать, все будет заживать дольше, но ей наплевать. Ей хочется, чтобы заживало дольше. Чтобы точно остался шрам, который не получится так просто спрятать с помощью тоналки и консилера. Его должны видеть все, чтобы знать, насколько она бракованная. Соответствие внешнего и внутреннего — это честно. Хоть иногда, но надо говорить правду. Рассматривает снимок УЗИ: там толком ничерта непонятно, но старательно высматривает в черно-белых мазках головку и туловище. Девять недель. Ее ребенка можно сжать в ладони. Ее ребенка. Это значит, что только она имеет право решать его судьбу. Это значит, что, быть может, больше не придется быть одной, бесцельно шатающейся по жизни в ожидании того момента, когда уже можно будет с чистой совестью умереть, чтобы не нарушать обещания.

Чат с Роем в телефоне находится быстро. Пальцы проворно набирают:

"Нужно встретиться. Через два часа. Это важно."

И сбрасывает геолокацию: небольшое придорожное кафе в ее районе — оттуда как раз удобно выезжать на шоссе, по которому дальше отправится в Сан-Диего. В этот раз будет рулить сама, пусть это и не нравится: Дилана на несколько дней с собой не брала — решила не дергать. Да и ей нужно многое обдумать, пока будет ехать.

Собирает вещи свои и собаки: Марго возвращает Джесси ранним утром и очень пристально смотрит на ее разбитое лицо. Синяков на руках и шее не видно — черная водолазка под подбородок с длинными рукавами все закрывает. Ло ласково треплет парнишку по волосам, с равнодушным видом скупо рассказывая о том, как споткнулась и ударилась о тумбочку. Он, кажется, не верит, но все равно молча таскает сумки, устраивая те в багажнике. Болонка лижет ему лицо на прощание. Джесси обещает отправить ей целый плейлист в дорогу — что-то из числа того, что она должна послушать. Ло говорит, что никогда, чтобы включить первый же трек, когда тот все же присылает. Чужое внимание навязчиво, но приятно: позволяет иногда думать, что в ней осталось хоть что-то человеческое. И оказывается в нужном кафе за полчаса до назначенного времени. Заведение ничем не отличается от множества таких же: официантки с улыбками, передниками и кофейниками в руках. Ло просит чай и куриный суп, курицу из которого скармливает Марго, смирно сидящей у бедра, себе оставляя бульон. Векслер приходит, как всегда, пунктуально. Ло облизывает травмированную губу, чувствуя соленый привкус крови. Солнцезащитные очки с малиновыми стеклами на макушке сдерживают кудри, как ободок. Сейчас ей хочется яркости. Бардачок в машине Мейса был завален очками разных цветов. Ей нравилось. Колено, выглядывающее через дыру в рваных джинсах, выпирает из-за стола.

— Это твое, — выкладывает на стол и подталкивает щелчком пальца к нему конверт, где лежат десять кусков и еще все те деньги, которые успел оставить с того момента, как она предложила трахаться просто так, а он отказался. Взгляд у нее жесткий, какой бывает, когда пытается решить очередную проблему, созданную своими тупоголовыми подопечными. Пальцы возвращаются на кружку с чаем, о которую их будто греет, хотя чая там совсем немного осталось. Тарелку из-под супа давно унесли, и теперь этот стол как стол переговоров. Правда, она не то чтобы намерена что-то обговаривать. Скорее не хочет увеличивать свои долги. Когда-то десять кусков Флетчер ей не простил, а после и вовсе нацепил ошейник. Если же Векслер не собирается иметь с ней ничего общего, то пусть придерживается этого принципа и в отношении денежных подачек, которые неожиданно встают комом в горле. Того и гляди подавишься. — Со своим ребенком я разберусь сама. Не волнуйся, тебя больше не потревожу, — опускает руку, чтобы нежно почесать болонку между ушей. Та лишь поднимает голову и перекладывает ее с лап на ногу хозяйки, продолжая дремать. — Вот и все, что я хотела сказать. Спасибо, что приехал, — смотрит на Векслера и облизывает губу. На ранке снова выступает кровь.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+2

3

Естественно, он не засыпает даже на минуту, оказавшись дома.
Открывает дверь и заходит в пустую квартиру, краем взгляда замечая, как скользит одинокий силуэт во мгле одиночества. Ло осталась в такой же бетонной коробке наедине со своими мыслями, Рой даже не представляет о чем она думает, но все его мысли полностью сосредоточены на ней. Красными нитями привязаны и тянутся к неприметному белому домику на другом конце города, комком концентрируются в ее животе, где прямо сейчас развивается ребёнок.
Его ребёнок.
Его ли ребёнок?
Нельзя верить шлюхе, даже в таких вопросах [особенно в таких вопросах], но почему-то он все равно об этом ребёнке думает, автоматически принимая его своим. Это жалко. Глупо. Абсурдно.
А ещё закономерно, учитывая, что в жизни Роя Векслера - одна сплошная пустота и только ребёнок мог бы задать хоть какую-то цель в этой абсурдной гонке. Все его деньги, все его рабочие дни с наличием ребёнка сводились бы хоть к какой-то цели. Все его попытки выбиться в люди были бы оправданы попыткой сформировать для малыша лучшую жизнь; жизнь, которой сам был лишён.
Но разве сможет он стать хорошим отцом?

Падает на диван в гостиной, привычно проводит ладонью по щетине. Острые волоски царапают ладонь. Странно, не хочется даже водки, хотя это его стандартный напиток, чтобы забыть обо всем и расслабиться. В сущности, поход к Ло тоже должен был расслабить, но яркий оргазм сорвался и уничтожился под гнётом новой информации.
Ребёнок.
Какой ему нахер ребёнок?
Что он сможет ему дать? Сакральное знание, как не сдохнуть в гетто к 16?
Что ему сможет дать Ло? Обучить камасутре раньше, чем все другие дети в классе начнут ее изучать и шушукаться по углам?
Они вдвоём - откровенно неподходящая пара для того, чтобы воспитывать нового члена общества, так как сами не являются его полноправными и законопослушными гражданами. Его руки по локоть в крови, ее тоже, судя по тому, как умело расправлялась с напортачившей шлюхой.

Смешно [нет].
И закономерно: кто ещё мог бы ему, наркоторговцу родить ребенка, как не шлюха?
Для довершения картины порноактриса должна стать крестной, а торговец оружием крестным. Лиза научила бы ребёнка курить травку лет в пять, а Флетчер обучил стрелять к тринадцати. Идеальный набор навыков для выхода во взрослую жизнь.

Откидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза. Настроение поехать к ней снова, чтобы хоть с кем-то обсудить эту новость. Конечно, зная его, обсудить - это громко сказано. Скорее, будет снова молчать и односложно отвечать, но почему-то хочется делать это вместе с ней. Узнать, что кружится в ее голове. Почему решила, что ребёнок все же его? В этом ли причина ее порыва, когда решила трахаться без денег в обход Флетчеровской кассы? В чем вообще была причина того порыва и с чего вдруг она из всех клиентов решила именно с ним перейти через границу товарно-денежных отношений? Ведь и он и она знают, что он совершенно не клиент мечты и уж точно не лучший любовник года. Эти два знания даже с большой натяжкой невозможно притянуть к Рою Векслеру [жаль, а то мог бы козырять ими в резюме].

Внезапно получает смс. Первым делом думает о том, что у неё появились осложнения. Вторая мысль не лучше - представляет, что хочет потащить с собой в аборт-центр. Есть сорт мелодрам, в которых главные герои принимают решение именно в коридоре таких центров и после живут долго и счастливо втроём. Рой не представляет себе подобного исхода и все, что может - это лишь вообразить, как сам заводит ее в хирургию и вырезает матку скальпелем, чтобы раз и навсегда решить эту проблему.
Отвечает как всегда немногословно: ок, и, предупредив о том, что необходимо отъехать, уезжает из охранки аккурат к назначенному времени.

Ло сидит за одним из однотипных столиков вместе с собакой [господи и у неё собака, что за мода их заводить?]. Рой смотрит на неё, как будто впервые разглядывая - непривычно видеть ее одетой не в длинное томное платье с глубоким вырезом или кружевной шёлковый халат. Слишком лаконичный образ, явно прикрывающий следы его вчерашних пригрешений.
Опускается на сидение напротив и жестом даёт понять официантке, чтобы не подходила. Ло ничего не говорит, впиваясь в неё требовательным взглядом, чтобы та поскорее выложила то, зачем звала.

И естественно, слышит не то, что хотел бы услышать. или всё-таки то, что хотел бы? С каждым ее сказанным словом хочется избить ее о ту тумбочку снова, ибо раздражает и внезапно изменившийся тон и также внезапно изменившееся решение. Вчера в тачке говорила, что ничего ребёнку не может дать и сама себе не принадлежит, так что же изменилось за то время, пока они не были вместе? Прослушала в Инстаграмм курсы мотивационные для будущих мам одиночек?
В голубых глазах начинают искриться молнии - так бывает всякий раз, когда злится. Первый порыв опрокинуть стол в порыве злости и проорать в лицо ей все те мысли, что кружит коршунами в душе, но он все же сдерживается. Смотрит на неё яростным взглядом, но не перебивает. Зачем? Она вероятно все для себя решила, так какой смысл прерывать на полуслове?

- Ты же сказала, что ребёнок наш. Что не можешь быть хорошей матерью, потому что даже сама себе не принадлежишь, - сталь в его голосе аналогична ее. Можно было бы выковать два меча и схлестнуться в поединке в лучших традициях Игры престолов. - Или он за ночь стал не моим? - ей ли не знать, что взбеситься он способен за секунду? Особенно, когда такие важные вещи нисхуя решают без него, совершенно наплевав на его мнение.

- Почему ты изменила решение? - допустим, ему правда интересно. Допустим, ему хочется знать судьбу этого дитя, чтобы через восемнадцать лет не стать героем шоу Пусть говорят, где патлатый ведущий собирает всех в студии и перетирает кости горе отцу.
Наклоняется к ней, чуть ли не перегнувшись через стол и начинает задавать вопросы, которые волнуют [и которые стоит читать между строк]:
- Что ты можешь дать этому ребёнку, Ло?
Читать между строк: что этому ребёнку могу дать я?
- Научить, как торговать собой?
Читать между строк: научить, как торговать наркотой?
- Как раздвигать ноги перед клиентами и выгибаться поэротичнее?
Читать между строк: как грамотно прятать закладку, чтобы не попалась невооруженным взглядом, но нашёл клиент?
- Как избить шлюху, за то, что та проебалась с клиентом?
Читать между строк: научить, как забить до смерти дилера кулаками, что просрал товар?

+2

4

На самом-то деле не рассчитывает, что Рой начнет разговор. Разговоры для тех, кому не наплевать. Разговоры никогда не были про них: в конце концов, их связывал только секс, да и тот за почти полтора косаря за час. Вексле, в конце концов, может себе позволить. В ее понимание все должно произойти быстро: вот он забирает деньги, а вот встает и уходит так же молча, как пришел. Все с таким же серьезным, практически суровым выражением лица. Ло знает, как то может смягчаться, как могут гореть глаза от возбуждения, какова на ощупь щетина, которую никогда не сбривает полностью. Пальцы колет тактильным голодом, и трет их, точно замерзла и пытается согреться. Вымороженную пустоту внутри не растопить таким простым движением. Рой никуда не уходит, и это уже отклонение от плана. Глаза у него, впрочем, тоже горят, но явно от злости. Ло не страшно за себя, но не хочет, чтобы пострадал ребенок. Это что-то иррациональное и животное. Ее жизнь чуть ли не впервые начинает иметь значение, потому что связана с эмбрионом внутри. Однако это ее выбор. Но он ведь не хочет, чтобы этот ребенок рождался, так зачем остается?

— Не думала, что тебе есть дело до него. Так зачем нагружать тебя нежеланным отцовством? Это хуевая затея, я знаю, — поджимает губы, и рана с правой стороны неприятно ноет, но Ло терпит, не обращая внимания на боль. Нет ничего сложного в том, чтобы абстрагироваться, особенно когда внимание полностью приковано совсем к другому объекту. Цепко следит за выражением чужого, но такого знакомого лица. Она наблюдательна и чувствительна, как любой ребенок, которому приходилось расти в крайне опасной и агрессивной среде. Хочется снова накрыть живот рукой, защитить, спрятать, но лишь цепляется за кружку так, что белеют и без того бледные пальцы. Будь вместо керамики стекло бокала, уже бы стало осколками, застревающими под кожей. — Какая разница? Можешь думать, что я сделала аборт. Как ты и хотел, — в голосе сталкиваются кубики льда. У Векслера больше власти, больше денег, больше связей. Ло на его фоне никто, но это не значит, что собирается так просто сдаваться. Поводок не в его руках — с этим придется разбираться позже. Вот только ядовитые вопросы оседают внутри разъедающей тяжестью, напоминая о том, что плана у нее нет. Есть только абсурдное желание оставить ребенка. Рой даже прав, но Ло все равно уперто стоит на своем, потому что тоже способна проявлять твердость — даже если абсолютно не к месту.

И его вопросы бьют в самое больное. Она не знает ответов, и это как-то по-детски раздражает. Хочется просто встать и уйти, потому что это больше не его дело, и перед ним отчитываться не обязана. Он ей не верит, потому что это правильно — не верить шлюхе правильно. Но это не дает права сидеть и рассказывать о том, как должна поступать со своей жизнью и своим ребенком. У нее не так много того, что ей действительно принадлежит, если так подумать. Даже теплая сонная Марго, не обращающая внимания на происходящую перепалку, так как слишком привыкла к громким и резким звукам, окружающим в клубе по ночам. Но ребенок ее. Она за него ответственна. Решение Роя — аборт, и он имеет на него право. Он имеет право не относиться к ней, как к человеку, видеть только шлюху, которой нужны одни лишь деньги, и черт там знает, что еще, но не учить жизни. Даже если и сам прошел через некоторое дерьмо. Просто она тоже через него прошла.

— Скажи что-то, чего я не знаю, — практически шипит, наклоняясь к нему ниже. Они не кричат, чтобы не привлекать ненужное внимание персонала, но атмосфера накалена до предела. Рой в ярости горяч, Ло — холодна. Против всех законов физики они не выходят в ноль, но лишь сильнее разбегаются по разные стороны температурных баррикад. — Давай. Расскажи. Как у меня нихера не выйдет. Как я не смогу дать ему ничего, кроме нищеты и страданий. Как и его продадут в бордель, если вдруг хоть что-то со мной случится. Можешь добавить, что он никому нахуй не будет нужен, как нахуй не нужна я. Я про свою жизнь знаю больше, чем ты, и тебя все еще не должно ебать, что я собираюсь с ней делать. Ты мне платил, помнишь? Это как брать в аренду тачку. Тебя не ебет, какой карбюратор туда поставят, когда ты вернешь ее в прокат, — откидывается назад на спинку дивана. Тот такой же типичный, как все это заведение. В любом месте трассы остановись — окажешься в таком. Делает вдох. Лицо снова превращается в безэмоциональную маску. Слишком много эмоций. Их стоит контролировать. От них никогда не бывает толка.

— Я не прошу у тебя ничего, ясно? Ни денег, ни уж тем более участия в наших жизнях. И не собираюсь доказывать, что он твой. Мне жаль, что ты об этом вообще узнал. Это не твоя проблема. Исключительно моя. И разбираться с этим тоже мне. Не тебе. Так что вообще не понимаю, какого хера тебе не похуй, — пожимает равнодушно плечами и допивает свой чай. Ей ехать еще часов шесть. Вскидывает левое запястье, рассматривая циферблат часов, притаившийся среди многочисленных браслетов, скользящих по ткани значительно тише, чем по оголенной коже. — Мы с этим закончили? — у нее все еще есть работа, даже не связанная с раздвиганием ног.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

0

5

Ему хочется дать ей пощечину с размаха, может, та смогла бы отрезвить Адамс?

Смотрит на неё, как на круглую дуру, пока та вываливает на него с яростным шипением весь комок аргументов, которые, небось, формировала все то время, пока была одна. Ведь говорят, что лучше бы не оставлять женщин в одиночестве, Рой просто не знал во что это всё может вылиться. Ло сейчас отличный пример феминизма – сильная на вид женщина, что решила бороться сама со всем. Проблема заключается в том, что она нихера не в курсе с чем действительно ей предстоит сражаться.
Возможно, дикий шепот мог бы напугать кого угодно. Все эти рассказы про нищету и про собственную жизнь нацелены на то, чтобы смягчить или обезоружить – не иначе. Проблема в том, что с ним подобное нихуя не срабатывает. Кого-кого, а его не удивить рассказами о тяжелом жизненном пути. Хотя кого-то более сердобольного и чувственного подобный пассаж мог бы не только обескуражить, но и вдохновить на помощь. Рой скорее планирует спустить Адамс с её розовых иллюзий на землю, больно ударив об асфальт открывающимися перед женщиной перспективами.

- Какой нахуй карбюратор, Ло. Блять, ты серьезно? – либо ее надо отдать на курсы по корректным сравнениям, либо заставить собраться. Иначе он нихрена не соображает к чему были сказаны слова про аренду. Да, здорово не задумываться о шлюхе в контексте потрахался и забыл, но если уж эта шлюха в последствии будет воспитывать твоего ребенка, то так просто вышвырнуть её из жизни уже не получится.
Хотя весь контингент её клиентов с удовольствием мог бы положить хуй и на ребенка. В общем-то статистика матерей одиночек прямо доказывает безразличие отцов к своему семени и к тому, во что это семя вырастает. Рой же смотрит на этого ребенка сейчас в концепте того, что у самого появится хоть какой-то логичный смысл продолжать вставать по утрам и херачить. Когда тебе тридцать пять волей неволей начинаешь задумываться о потомстве и о том, кому достанется всё то, что выстроил. Совместная жизнь с Мелиссой дала о себе знать именно этим пониманием. Заметив, как та бьётся над сохранением памяти об отце, как скучает и переживает по нему, всё же сложно не проассоциировать на себя. Тем более, когда тебе в руки практически вкладывают знание о возможном бастарде, проще простого сложить два плюс два и легко вклиниться в эту реальность.

Если, конечно, ребенок и правда его.

– Ты знаешь, что вообще такое ребенок и как с ним возиться? Как не спать неделями, потому что у него режутся зубы? Как судорожно искать бабки, чтобы накормить хотя бы его, а потом уже себя, если себя в целом получиться? Как быть в тотальном одиночестве и бояться даже элементарно простудиться, ведь тогда малой останется совсем один? Как отчаянно собирать бабки на оплату медицинских счетов, потому что он попал в больницу и ему необходима дорогостоящая операция? Или как ты себе это представляешь? Роды – это увлекательное мероприятие, а младенец – одна из твоих фигурок ангелочков, которые красиво стоят на полке и ни в чем не нуждаются? То, что ты решила играть в самостоятельность – это охуеть как похвально, но не с ребенком на руках. Тем более, если это и правда мой ребенок – я не позволю его загубить или растить в нищете, - хватит миру двоих Векслеров, которые выросли в хуй пойми каких условиях хуй знает кем. Ведь ни его, ни Макса нельзя назвать полноправными членами общества. К тому же законопослушными.

Он говорит всё это, потому что прекрасно знает на собственном примере, как тяжело обходиться с ребенком, особенно в первые года жизни. Как ему постоянно что-то надо и нет возможности даже отлучиться. С высоты прожитых лет совершенно не представляет, как справился, будучи семилетним. Наверное, всему виной то, что в семь нет страха. В тридцать пять подобным похвастаться нельзя. Особенно, если отвечать берешься за беспомощное, целиком и полностью зависящее от тебя живое существо.
Не знает, сталкивалась ли она с материнством и имеет ли представление о том, что все это в действительности такое. Но судя по её внезапному решению, нихера она не представляет. С его точки зрения внезапно изменившееся решение выглядит скорее, как нездоровый эгоизм и желание контролировать в своей жизни хоть что-то, когда эту самую жизнь не в состоянии контролировать сама.

Смотрит на неё жёстко. Сканирует, будто в глазах рентгеновский аппарат последнего поколения, с помощью которого можно прочитать, что творится в голове напротив. Спрашивает, чеканя каждое слово, не прерывая зрительного контакта. - Если бы ты хотела, чтобы я считал, что ты сделала аборт, зачем ты передала мне деньги? Зачем вызвала сюда, чтобы сделать это так демонстративно, Ло? – женщины и их знаменитая логика всегда вызывали у него диссонанс. Это как прийти в магазин и убеждать продавщицу в том, что тебе ничерта не надо. – Зачем ты рассказала мне о том, что ребенок мой? Ты ведь могла просто промолчать – тогда я бы точно ни о чем не узнал. Но ты это сделала и тогда и сейчас. Специально, чтобы я был в курсе, - он не знает что это: попытка в манипуляцию или отчаянный страх признаться даже самой себе в том, что нуждаешься в помощи сейчас, как никогда прежде. Лучше, чтобы это было второе, потому что Рой Векслер максимально далек от манипуляций и может разозлиться от попыток. А все собравшиеся прекрасно знают что бывает, когда он злится. - Но теперь я в курсе. И если ты действительно говоришь правду и в твоем животе на самом деле мой ребенок, которого ты собралась оставить, то позволить тебе так бездумно вершить его судьбу я не дам. У меня есть деньги и ресурсы, чтобы не сделать из него следующую шлюху или очередного барыгу, - у него нет иллюзий, у ребенка мало вариантов без финансовой обеспеченности и серьзного человека рядом, который не будет витать в розовых надеждах, а трезво будет смотреть на мир.

На самом деле, даже если увидел бы хоть когда-то Ло с животом, случайно столкнувшись с ней в городе, то даже тогда не задумался бы о собственном отцовстве. Но после вчерашнего вечера и ее признания, сложно вытравить из головы эту мысль, даже если применить водку, наркоту и дихлофос одновременно.

+1

6

Рой все никак не может успокоиться. Ло не совсем понимает, почему он так цепляется за этого ребенка, от которого еще вчера предлагал избавиться, как от ненужного дивана. Как когда-то ее собственный отец избавился от нее. Они не обсуждали, каким образом с ним поступят. Это было его решение, судя по всему, давшееся без особого труда. Несколько брошенных небрежно слов и ебучие деньги, которые теперь лежат в конверте перед ним, чтобы теперь рассказывать о том, как она не справится. Будто она не знает, что у нее нет нихера, кроме этого тупикового желания родить. Жестокие слова не помогают одуматься: он ведь ради этого все говорит? Чтобы вразумить, будто видит перед собой шестнадцатилетнюю дуру, по глупости залетевшую от однокласснике на школьному балу? Она настолько жалко выглядит в его глазах? Только бередит старые раны, в которые Векслер тычет с упорством человека, ни капли не заботящегося о чужих чувствах. Хотя, к чему это ему? Нахрен ему заботиться о ее чувствах? Никто и никогда не заботился о них, словно были всего лишь атавизмом. Они просто трахались за деньги. Вот и все их отношения. Это и теперь еще эмбрион, сидящий в ее гипертонизированной матке, готовой в любой выплюнуть того, словно случайно попавшуюся на зуб виноградную косточку. Так нахрена рассказывать это все? Убедить, что нужно делать аборт? Что не нужно делать аборт? Ло смотрит на него, пока он говорит, со все прежним холодным равнодушием. Напряжение выдают лишь поджатые губы, и то язык постоянно высовывается, чтобы слизать соленый привкус с разбитой губы. Ей неприятно, как неприятно чувствовать себя в очередной раз нелюбимым ребенком, которого отчитывают и смешивают с грязью, потому что не верят, будто на что-то способен, кроме как приносить проблемы. Потому что в принципе никогда его не хотели, а теперь любое действие бросается в глаза, вызывая отчаянную ненависть. Чертово напоминание о том, кем она является до сих пор: ошибочное рожденная, ненужная и брошенная.

Это все какой-то злоебучий допрос, и она чувствует себя подростком, который притащил в подоле нагуленного ребенка, а теперь строгий родитель заставляет раскаяться. Парадокс в том, что она не знает ответов на его вопросы, что продолжает высыпать на нее, пока смотрит так строго и жестоко. Вот и все. Нет никаких серьезных планов. Как и он, узнала о беременности вчера, и теперь просто пытается понять, что может с этим сделать. Что хочет с этим сделать. Первая стадия размышлений — рожать или нет — для нее окончена выбором отказа от аборта. Над остальным собиралась подумать те шесть часов, что будет ехать до Сан-Диего. И уж точно не собиралась отчитываться перед ним, но Рой смотрит сурово. Так, словно в любой момент вскочит и попытается разбить ей лицо: на этот раз намеренно. Знает это желание с детства: отец так же смотрел, будто едва сдерживается, чтобы не начать оставлять более заметные следы, чем гематомы на ребрах, которые можно скрыть с помощью одежды. Ло смотрит ему в глаза несколько мгновений: холодная и упертая, совершенно непримиримая, чтобы после внезапно сломаться. Так расходятся трещины по стеклу: сначала все целое, а потом осколки. Он ее ненавидит, и эта ненависть набила оскомину еще в детстве. Рой сейчас так похож на ее отец, когда говорил, что она не должна была рождаться, что из нее никогда не выйдет ничего толкового, что она бесполезная тварь, убившая собственную мать. Ей тошно то ли от его взгляда, то ли от того, как желудок реагирует на еду. Но переводит взгляд вниз, на столешницу, рассматривая на той несколько мгновений старые трещинки. Было приятнее, когда во взгляде этих ярких голубых глаз видела возбуждение, даже если в те моменты не видел в ней человека — только куклу, которую можно с наслаждением потрахать, а после забыть о существовании до следующего раза. По крайней мере тогда он ее хотел, пусть и исключительно в физиологическом смысле. Сейчас же...

— Я сказала, чтобы, если я вдруг умру, была возможность, что ты заберешь ребенка, — говорит тихо, устраивая локти на столе и пряча лицо в ладонях. Оттого слова звучат глухо, но какая уже разница? Векслер и без того считает ее идиоткой, разве может быть хуже? Так устала быть в глазах окружающих всего лишь ебучей обузой. А все равно продолжает зачем-то жить. Трет ладонями лицо, а когда их убирает, то снова похоже на маску: апатия привычно приходит на помощь, помогая не концентрироваться на действительно травмирующих вещах. Эмоции она не переживает, чтобы понять их, а просто откладывает в самый дальний ящик сознания. Пытается забыть и плотно держит. Правда, они периодически все равно вырываются, в остальное время чувствуется блаженное затишье. Не чувствовать ничего приятно, как ебануть двойную дозу морфия. Она сидит на этом покруче, чем некоторые сидят на кокаине.

Ло смотрит даже не на него, а куда-то в окно, когда продолжает. Голос звучит механическим, словно воспроизводится старая пленка. Не любит говорить о действительно важном, а сейчас будто вдвойне нет смысла: Рой не поймет. Не оценит. Рой увидит в ней все равно только слабость — еще одну слабость, раз она настолько дурная, что даже матерью может не успеть побыть. Родит ребенка, только чтобы тот стал сиротой. Что может быть более никчемным? — Моя мать умерла от эмболии во время родов. Если я умру так же, то ребенок будет никому не нужен. И если бы ты знал, что аборта не было, быть может, хотя бы подумал о том, чтобы не дать им отдавать его в приют. Хреновая идея, но у меня не было времени придумать лучше, — за окном дорога, по которой в разные стороны ездят машины. Ло смотрит на них, уперев подбородок на подставленную ладонь, словно они сейчас не обсуждают чертовски важные вещи. Она даже говорить продолжает так, будто тема разговора ее не касается. Так разговаривают давно женатые пары, уже слишком друг другу надоевшие, но отчего не желающие разрушить устоявшийся ход вещей. Им не надо было жениться, чтобы он смотрел на нее с жестокостью. Если закроет глаза, этот взгляд все равно будет отпечатан на внутренней стороне век. Так смотрят на проблему, которую никак не получается решить, чем и раздражает. Он бы предпочел ее убить? Некрасиво, наверное. Бить лицом о стол, пока не выбьет глаз. Пока кости черепа не превратятся в желе. Ее можно будет после выкинуть, и толком никто не опознает. Кому опознавать?

У Векслера все просто и категорично. Слова звучат с пренебрежением: он не думает, что из нее выйдет хорошая мать, потому что так и не смогла выплыть с социального дна. Вот и все. Такая банальная причина. Ее жизнь раз за разом упирается в тот факт, что она шлюха, и теперь из-за этого еще и он считает нужным рассказывать, насколько не справится. Потому что с ней ребенок проживет в нищете. Потому что она ничего не сможет ему дать. Потому что она ничего не смогла дать себе, а все пытается взять ответственность еще за кого-то. Отчасти, это справедливо, но с другой стороны обидная горечь кристаллизуется на основании языка. Настолько не заслуживает веры в ее способность не испортить жизнь хоть кому-то, как испортила жизнь отцу, что теперь бедному Рою приходится рассматривать вариант, как бы так заботиться об их общем ребенке против своей воли, потому что с матерью тому не повезло. Ей почти тридцать пять лет, но не заслуживает даже шанса на то, чтобы попробовать воспитать ребенка? Настолько он считает ее никчемной, значит? Хотя, в его понимании наверняка только и способна, что раздвигать ноги, раз до сих пор берет клиентов, пусть и за весьма высокую оплату.

— Я знаю, каково — пытаться прокормить себя, когда тебе одиннадцать, дома нет еды и денег, а на работу тебя не берут. И ты не можешь попросить ни у кого помощи, потому что это привлечет внимание социальной службы. Я не понимаю, почему ты так остро реагируешь, но я тоже не была богата. Мне приходилось выживать. Быть может, не с ребенком на руках, но не нужно говорить со мной так, словно я ничего не знаю о жизни. Словно ты тут один пережил некоторое дерьмо, которое можешь предъявлять в качестве козыря, — фыркает, поворачиваясь к нему. Улыбается безмятежно, продолжая поддерживать голову рукой. Какой смысл перед ним распинаться? С тем, кем ее видит, все и так понятно.  Весьма четко, стоит заметить. — А, точно. Это потому что у тебя теперь есть деньги. Потому что ты стал парнем, который может себе позволить тратить полтора косаря на еблю, а я так и осталась шлюхой, которая не сможет вырастить из ребенка никого, кроме шлюхи. Как думаешь, сколько будет стоить продать его в бордель лет в двенадцать? Детишки так дорого стоят. За то, чтобы их трахать, богатенькие мужички выкладывают кругленькие суммы. Мальчики дороже стоят, — язвительно спрашивает, и рот искажается как в болезненном спазме. Горечь заливает глотку, но Ло даже не пытается ту проглотить. Вот оно — краткое описание ее жизни. Вот она вся ее суть. — Думаешь, так все будет? Ведь шлюхами становятся только дети шлюх. Ведь никакой родитель не может, например, решить, что лучшим решением всех финансовых проблем может быть продажа дочери сутенеру в качестве оплаты долга. Ведь если ребенок желанный и запланированный, он не может стать ненавистным. Ведь все в этом мире черное и белое, а, Рой? И я уж точно не имеют права даже подумать о том, чтобы вышло вырастить ребенка не в нищете, потому что я всего лишь идиотка, не умеющая планировать собственную жизнь, — отмирает, откидываясь обратно на спинку дивана и громко прося счет. Этот разговор бессмысленный. Она ничего ему не докажет. Она никогда не сможет стать в его понимании не то, что женщиной, способной стать матерью, — просто женщиной. Обычной живой женщиной, у которой под ребрами есть что-то, кроме пустоты и заводного механизма. 

— Ты сам сказал, что нужно сделать аборт, тогда как я для себя решила другое. Так может просто пора решить тебе? Ты так печешься о том, что я могу облажаться, будто тебе не похуй. Ведь если тебе похуй, к чему все эти разговоры? Потому что я не собираюсь выслушивать всю эту хуйню от человека, который не планирует быть отцом, — едва ли смотрит на сумма в чеке, оставляя наличку с чаевыми сверху. Это уж может себе позволить, чтобы не скатиться обратно за черту бедности.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+1

7

Парадокс всей этой ситуации заключается в следующем:
Она думает, что он ее ненавидит.
Он думает, что она ненавидит его, раз принимает такое абсурдное решение.

С его точки зрения, думай она в первую очередь о себе и об этом ребёнке, свалила бы куда-то в Мексику: от него, Флетчера, борделя и родила бы там. В одиночестве, без потребности продолжать быть шлюхой… ну или продолжать быть шлюхой, если пробивать товары на кассе для неё сложнее, но уж точно не в этом городе, не в этих обстоятельствах, когда не может себе позволить ничего решать самой. Вчера же вывалила на него это осознание, а сегодня вдруг принимает такие горделивые решения - разве так радикально может измениться мнение за одну ночь?
Поверить в то, что за тридцать с чем-то часов она вдруг привязалась к ребенку и проснулся тот самый родительский инстинкт, он не в состоянии. Это все слишком сложно и непонятно для такого тертого калача, как Рой Векслер, который к брату-то испытывает эмоции через раз. Впивается в её зелёные глаза голубыми, словно ждет, когда же по радужке начнет идти бегущая строка с ответами на весь тот ворох вопросов, которые уже успел вывалить на женские плечи.
Бегущей строки нет.
Пояснения настигают какие-то скомканные, дурные, непонятные настолько, что он хмурится. Ло прячет лицо в ладонях и только от этого её жеста можно бы растаять и начать обнимать, нашептывая: все будет хорошо и ты справишься. Но Рой все еще продолжает смотреть. Впивается взглядом в солнцезащитные очки, удерживающие кудри. В плечи, сжавшиеся, словно ожидающие порку. В длинные пальцы, которыми она сжимает голову. Ощущение, что будь её воля, она бы продолжила сжимать, чтобы наконец выдавить дурные мысли.

Говорит про возможную смерть и мать, Рой молчит [о наличии такой болезни, как эмболия, он, конечно же, не знает]. Аргумент кажется шатким, глупым и абсурдным. Хочется взять ее и хорошенько встряхнуть, чтобы начала думать и перестала быть такой упертой. Как будто это сейчас играет на руку хоть кому-то из троих присутствующих. С точки зрения юриспруденции это еще даже не живое существо, но они же разговаривают о будущем, в том числе решают, каким оно будет у этого несчастного малыша, что сейчас величиной с горошину. Рой и правда мог бы вырвать ей матку и решить эту проблему раз и навсегда, будь абсолютно безумным.
И почему не такой?
Всё ведь так просто бы решилось.

Проблема. Это именно проблема.
А мозг Роя Векслера заточен именно на то, чтобы их решать.
Он не один из тех пиздаболов, что долго и нудно переливают из пустого в порожнее одну и ту же тему. Он не один из тех, кто будет придумывать десять планов, чтобы потом не реализовать ни один. Нет, он смотрит на неё и видит проблему, которую надо решить задолго до того, как ребенок сделает первый вздох и официально и юридически будет признан человеком.
Ло кажется его реакция странной. Абсурдной и глупой, но она не знает ничего о нем и не понимает, какие последствия может породить этот ребенок. Начать хотя бы с его официального брака - рождение внебрачного ребенка может охуеть как сказаться на брачном договоре. Рождение ребенка от шлюхи у человека, который по всем действующим и официальным документам является добропорядочным гражданином, акционером крупного центра и супругом известного лица, может спровоцировать мощнейший скандал. Все это может вылиться в огромные финансовые потери, которые Адамс даже не возможно предвидеть в силу незнания его положения.

Она начинает рассказывать про собственные горести. Как карабкалась по жизни и умудрялась себя прокормить в этом непростом мире. Как старалась сделать все возможное, чтобы не подохнуть в канаве рядом со многими шлюхами, которым перерезают глотки незадачливые сутенеры. Они оба знают, как кончают провинившиеся в этом мире. Рой смотрит без каких-либо признаков сожаления. Как будто ожидает, что по итогу она даст ему информацию о том, что имеет сбережения и хоть какую-то помозщь в воспитании. Но Ло ничего про это не говорит. Хорохорится, важничает, на правах self-made women, раскладывает перед ним примеры неудачных оборотов, когда кто-то из благополучных семей вставал на их дорожку. К этому же подводит? К тому, чтобы он восхитился её мастерству лавировать по жизни и признал, что она справится с ответственной ролью матери, сделав из малыша будущего нобелевского лауреата? Он вязнет в суете её аргументов, как вязнут в янтаре мухи - так и остался бы запечатанным навечно, если бы не было необходимости решать проблему, которую она ему же и создает.
Тяжело выдыхает и откидывается на спинку сидения. Продолжает смотреть на неё, но уже не грубо или зло. Скорее задумчиво-разочарованно. Так смотрят на детей, которые не выучили уроки и откровенно глупо оправдываются перед родителем, пока тот, знающий правду, вынужден наблюдать сей перфоманс.

- Зачем он тебе? - спрашивает просто. Искренне не понимая.
Уже даже злиться устал, а уж тем более спорить. Спорить имеет смысл с человеком, который может противопоставить хоть какой-то серьёзный аргумент, а не вываливать излишне эмоциональные речи на оппонента в надежде, что тем самым обезоружит и заставит отступить.
Наблюдая за ней, осознает, что происходящее - это истеричный шаг эгоистки, которая не думает о будущем этого существа, а планирует родить его так, как в народе называется "для себя". Учитывая его вселенскую неприязнь к плохим матерям, он искренне ненавидит подобное желание. В его понимании ребенка рожать надо тогда, когда ты можешь ему что-то дать и под "что-то" не имеется в виду переуступка её долга Флетчеру по достижению ребенком совершеннолетия. В "даст бог зайку, даст и на лужайку" по мнению Роя Векслера верят только круглые дуры.
- Да, ты такая молодец, что смогла выжить и не сдохла на очередном корпоративе, пока отрабатывала свои доллары в бане с особо капризным клиентом, но для чего тебе ребенок? Ты не ответила ни на один мой вопрос. Ты не говоришь про то, чему ты его можешь научить, от чего оградить, что ты хочешь ему что-то дать или попытаться исправить собственные ошибки, научив другого человека тому, как делать не надо, - устало проводит ладонью по щетине. - Знаешь, я бы может это и понял, потому что если бы у меня был ребенок, я бы всеми силами старался бы оградить его от этой жизни и не только рассказать, но и научить, что и как нужно делать, а что нет, - это правда. Он не видит картинку, как обучал бы чему-то малыша, так как не страдает розовыми иллюзиями и не привык обманываться грезами о сослагательных наклонениях, он просто знает, что ребенка бы заводил исключительно из подобных убеждений. Поверить в то, что она привязалась к чему-то за тридцать часов, что даже не имеет ни смысла ни веса - патологически не способен.
- Но ты этого не говоришь. Ты раскидываешься деньгами, ставишь мне их в упрёк, что если я их имею, то не в праве судить тебя, но для чего это всё, Ло? Для чего тебе ребенок, ради которого ты даже не задумываешься, где эти чертовы деньги брать? Да, у меня они есть, это правда, мне не надо бояться, что покупка каких-то базовых вещей для ребенка окажется для меня неподъемной. Ты можешь сказать то же самое о себе? Ещё вчера говорила, что даже дом тебе не принадлежит, а теперь у тебя вдруг появляются эти самые деньги? - в отличие от пары минут назад, не гневно шипит, не ругается. Усталость накатывает именно в эту минуту, от непонимания её в принципе. От непонимания всей этой ситуации. - Ты знаешь сколько стоит коляска? Памперсы? Что иногда ребенок может заболеть какой-то херней, что тебе придется суматошно оплачивать счет на несколько десятков тысяч долларов, потому что иначе он умрет? - он говорит это не просто так. Не просто потому что что-то от кого-то слышал. Он всё это прожил, а учитывая, что случилось это в его детстве, когда сам был максимально беспомощным, впечатления до сих пор ярки и живы в памяти настолько, что до сих пор помнит тот отчаянный ужас, сковавший его, тринадцатилетнего на стойке медицинского персонала клиники. Он говорит это, снова прокручивая тот отчаянный страх, когда ты не имеешь ни единого представления где искать бабки, но на кону жизнь брата. И вариантов у тебя нет. Приходилось справляться самому, потому что мать снова была в нарко-отключке и никак не воспринимала реальность. Потому что она снова послала нахуй понимание о том, что она в первую очередь мать, а уже после женщина, которой нужно что-то. - Это же не шутки. Это блять ребенок, которому надо уделять сто пятнадцать процентов своего времени. А ты ведешь себя сейчас максимально эгоистично, говоря только о себе. Как тебе было тяжело, как ты боролась за пропитание. Но почему-то ты не говоришь, что ты готова бороться для него.  Не говоришь, что приняла решение, потому что уверена в своих силах и финансах и действительно потянешь. Не говоришь, имеешь ли ты хоть какой-то план на то, что же он будет делать, если повторишь историю своей мамы. Отталкиваешь меня, но при этом ждешь, что я подберу "если вдруг что"? Я нихуя тебя не понимаю, Ло. Правда. Я вот сидел, слушал и понял только то, что ты хочешь для себя. Но что же до него?

Смотрит на неё, как будто впервые видит.
В сущности, так оно и есть.

Отредактировано Roy Vexler (2022-09-19 19:09:00)

+1

8

Рой продолжает. Это как в детстве, когда хочется заткнуть уши, хочется закричать, хочется убежать, но нужно стоять и смирно слушать, пока у отца не закончатся слова или ему не надоест. Даже если больно сделать глубокий вдох или если по виску стекает кровь и вниз по шее, пачкая воротник футболки, который нужно будет застирать. В холодной воде и как можно быстрее: тогда выше риск убрать бурые пятна. У Ло набор специфических знаний обширен, и обстоятельства приобретения редко бывали приятными. Как в авиации все правила пишутся кровью, так и в ее жизни новый опыт сопровождался стрессом, болью и потерями. Нервы сбоят, и низ живота снова тянет болезненно. Накрывает его ладонью автоматически — это не помогает, но все равно жмет пальцы ближе и сильнее. Она ничего не сможет сделать, чтобы защитить этого ребенка. Из нее действительно выйдет ужасная безответственная мать. Из нее в принципе ничего толкового уже не выйдет, и это осознание тошной горечью по-прежнему висит на основание языка. Все же пытается его сглотнуть, но ничего не выходит. Горечь впитывается в клетки, въедается в самое основание, и чужие слова дробятся внутри черепа множественным эхо. Буквы мечутся пинбольными шариками.

Взгляд вымораживается апатией, и смотрит на Векслера мертвенно и спокойно. Так смотрят покойники до того, как им закроют глаза. Мягкое движение век при редком моргании. Язык, касающийся ранки над верхней губой. Ей нечего возразить — он прав. У нее нет плана. Нет возможностей. Нет благоразумия. У нее нет даже ее, но есть безумное желание получить хоть что-то свое. Каплю любви, за которую никто никому не станет платить. Возможность получить хоть какой-то смысли дальше жить, а не просто ожидать сорока, чтобы после вышибить мозги из черепа в дешевом мотеле. Но это эгоистично, не так ли? Эгоисты — плохие люди. Они думают только о себе; они не оценивают долгосрочные последствия; они не думают о будущем; они недостойны. Ло — плохой человек, и теперь об этом знает и Рой. Потому так и смотрит: строго и разочарованно. Потому отчитывает, рассыпаясь разнообразием слов. Обычно молчаливый, сейчас сам на себя не похож. Ей хочется, чтобы он замолчал. Чтобы разбил лицо о стол. Чтобы сказал, что не верит, что этот ребенок от него. Под ребрами холодеет от спазма, но дышит ровно и спокойно. Нельзя подавать вида, чтобы не провоцировать. Нельзя плакать, хныкать и скулить. Нельзя говорить, что плохо и больно. Нужно молчать и слушать, и Ло молчит и слушает, пока Векслер не замолкает, делая паузу, видимо, в ожидании ее ответа. Марго у бедра зевает, но продолжает спать: ее не тревожит ситуация. У болонки через день стрижка и целая коллекция разноцветных бантиков. Она тоже в некотором роде не принадлежит Ло.

— Для него — ничего, — отвечает без тени эмоций в голосе: эмоции — это для людей. Для тех, кто способен вырастить нового человека. Для тех, кто достоин заботы и поддержки. Для тех, кто может позволить себе быть напуганным и слабым. Ло — не может. У нее ничего нет, а потому должен быть план. Но есть только эгоизм и безответственность. — Ты прав, — смотрит ровно ему в глаза, потому что ей не страшно. Апатия выжигает, как отбеливателем, принятым внутрь. Внутри его зрачков — бездна, в которую скидывали немощных младенцев в Спарте. Ей стоило быть скинутой так же, едва родилась, но вот сидит здесь, а кажется, будто давно умерла. — Я всего лишь эгоистка, которая захотела невозможного. Во мне нет ответственности. У меня нет плана, нет дома, нет денег. И нет представления, насколько сложно быть матерью или сколько стоят памперсы. Очередная шлюха, которая думает, что ребенок сможет изменить ее жизнь. И которая не сможет сделать ничего, чтобы он не жил, как она. И обрекает на возможность стать никому не нужной сиротой в случае своей смерти, — спокойно резюмирует его же слова, а после смотрит с легким вопросом, мол, ничего не забыла? Может напомнить, если захочет. Снова и снова. Рассказать о том, какая она никчемная. Она выслушает. Ему становится легче, когда говорит об этом? Отцу никогда не становилось. Ему нужно было говорить больше и больше, после заменяя слова ударами. Только ненависть не уменьшалась. Векслер чувствует сейчас то же самое? Он бы хотел ее бить, бить, бить, пока не начнет болеть рука? Ло снова облизывает шрам.

Если бы она не была шлюхой, он бы так же смотрел на нее? Работай официанткой в придорожном кафе, подобному тому, в котором сейчас сидят. Или на кассе Мака. Или барменом. Когда-то он сказал, что она могла выбрать что-то другое. Не торговать телом. Найти другой способ выжить. Ло не объясняла тогда, как не может объяснить сейчас. В принципе не может ничего объяснить, не особо видя смысла. В его голове все уже разложено по полочкам. В его точке зрения есть логика. В его понимании она — плохая, и это утверждение не имеет изъянов. Но все же, не будь она шлюхой, у нее было бы право не знать, что делать? Было бы право бояться и сомневаться; не быть осведомленной о стоимости памперсов и стоимости лечения детских болезней? Могла бы взять тайм-аут, чтобы понять, как будет лучше? Сколько женщин залетают — сколько потом рожают. Запланированная беременность не является панацеей: мама ее хотела, но счастья это не принесло. Ей кажется, что проблема в том, что это просто она. Немного склоняет голову набок, рассматривая лицо Роя внимательнее. Если бы на ее месте была другая женщина, он был бы счастлив? Будь беременной его жена или кто-то еще? Он бы хотел ребенка не от нее? Тогда не говорил бы все эти жестокие вещи, так холодно смотря в глаза? Ло не может представить, чтобы кто-то захотел детей от нее. Что выйдет из вагины шлюхи, на которой негде ставить пробу? Еще один отброс общества, как Векслер и сказал. Наверное, дело действительно в ней. Дело всегда  в ней. Что бы ни сделала, не станет хорошей. Видимо, потому ее и не любят. Он в особенности.

— Это так глупо. То, что я сказала тебе. О ребенке, — на лице возникает мягкая улыбка, которая могла бы показаться ласковой и милой, но вкупе с мертвыми глазами создает впечатление рваной раны, перекосившей рот. — Наверное, все дело в иллюзиях, — крутит пальцем у своего виска, мол, смотри — я же совсем ебанутая. Я режу руки шлюхам и представляю, что в сексе за деньги есть что-то большее, чем, собственно, секс. — Что с тобой будет иначе. Обычно на это ловятся неопытные шлюхи. Думают, что между ними и постоянными клиентами есть что-то значимое. Вот и я попалась, — фыркает пренебрежительно. Какая разница, что еще скажет? Не может оправдываться. Никогда не оправдается. Да и есть ли в этом смысл? Во взгляде Роя застревает лед, и ей холодно, будто сидит под кондиционером, выставленным на минимум. — А ты ведь ясно дал понять... — снова фыркает, на этот раз еще и осуждающе качая головой. — Мне нужно ехать. Но ты во всем прав, да. Лучше умереть, чем иметь такую мамашу, — встает из-за стола, подхватывая сумку и собаку. — Я все сделаю правильно. Как должно быть. Умерю эгоизм, и решу проблему. Мне правда жаль, что так вышло. Ты не поверишь, но мне жаль, — еще раз улыбается, прежде чем направиться к выходу. Не нужно было сегодня с ним встречаться. Думал бы, что сделала аборт и проблема решена. Она и правда попалась, как новичок. Ну что за идиотка.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+1

9

Ло думает, что после всех этих жестких слов ему станет лучше.
Векслеру становится лишь хуже.

Рой смотрит в зелёные глаза напротив, будто хочет в них прочитать ответы на все заданные вопросы. Злость плещется где-то на дне грудной клетки, всё, что выше неё - это пустота. Как будто вакуумом она разрывает ребра, пробирается сквозь них, чтобы протиснуться в это кафе, оказаться здесь, посреди стандартных столиков и оранжевых простыней, чтобы заполонить и уничтожить, заставив каждого присутствующего задохнуться и умереть.
Рой смотрит в зелёные глаза напротив и не знает что делать. У него нет никакого понимания и представления ни о личности Ло, ни о том, какая она за порогом собственной или бордельной спальни. Они никогда не общались, никогда не рассказывали друг другу о перипетиях своей судьбы, чтобы сейчас сидеть напротив и без слов понимать у кого что болит.

Наверное, стоило согласиться трахаться с ней без денег и так узнать получше.
Наверное, стоило поддаться тем желаниям, что тянули к ней и задерживаться побольше.
Наверное, было бы неплохо рухнуть с ней во что-то большее, чем секс за тысячу четыреста.
Так, он бы точно знал чем именно она живет. Не выслушивал бы историю её жизни такими грубыми, истертыми словами, явно выдающими отчаяние. Так он бы точно знал, чем она собирается жить. И что может сделать, а что не может для собственного ребенка. Так он в конце концов мог бы оказаться не никем этому ребенку, которого она вдруг решительно хочет оставить.

Они всё так же сидят напротив, но после его длинной речи на мгновение наступает пауза. Он не думает, что в чем-то неправ, но проблема заключается лишь в том, что доносит свои мысли совершенно неправильно. Ему стоило бы высказать всё не в таком категоричном тоне и показать, что дело ведь не в её профессии, далеко не в ней, дело в принципе в этом ребенке, которому он сам не знает, что готов дать. По хорошему бы сказал бы всю правду, что его волнует на самом деле, так и весь этот диалог закончился совершенно под другим углом.
Но Ло ожидаемо закрывается.
Переворачивает всё сказанное и идет в категоричный отказ, выставляя себя в максимально ублюдском свете. Он совершенно не этого хотел добиться, видимо, ему все же настоятельно стоит заняться собой и научиться нормально доносить свои мысли словами через рот.

Закрывает лицо ладонью и проводит по волосам. Хочется ёбнуть по столу или по ней, но разве это принесет хоть какой-то результат. Она, кажется, сделала уже свои выводы и смотрит на него так, словно в глазах у неё как минимум морозилка, способная заморозить за пару секунд.
В постели они друг друга понимали прекрасно, но, оказывается, это не так работает за пределами простыней. Впрочем, ему всегда было сложно выстраивать отношения именно из-за того, что сам не понимает женщин, а те ничерта не понимают его.

Она вколачивает каждое слово, что вынесла из его предыдущих речей, как вколаяивают гвозди в крышку гроба. Кажется, имей она подобную власть, то точно захоронила бы его заживо, самолично засыпав гроб землей, чтобы точно понимать, что больше не выберется.
Рой молчит. Хули тут сказать, оба сидят в говне, которое только что друг на друга вывалили. Убирает руку от лица и снова смотрит в красивое лицо, сейчас не выражающее ничего. Как будто перед ним сидит кукла, красивая, но неживая. Лишь ее попытка слизать кровь с губы выдает, что живая. Так змеи выпускают язык - вполне могла бы напоминать змею, даже шипит ядовито, но похожа всё ещё на куклу. Которой наигрались и выкинули. Наигрался и выкинул. Он.

Паршиво вышло.
Лоррейн поднимается и уходит, забрав с собой собаку и все вещи. Он даже не смотрит вслед, хотя на душе словно скребёт табор кошек. Хочется надраться или пойти сейчас за ней и дать понять, что он на самом деле чувствует, а не что она там себе поняла.
Удивительно, но выбирает второе.

Поднимается и идет следом.
В груди саднит какое-то неприятное слово, будто она только что взяла и выжгла весь воздух в легких, заполнив их лишь пеплом. Ему не хочется, чтобы всё заканчивалось так, в этой паршивой закусочной, на такой паршивой ноте - это тупо и не имеет абсолютно никакого смысла.
Догоняет Адамс, когда та уже садится в машину и удерживает за локоть. Кожа её как будто покрыта ядом и ощущение, что по пальцам начали расползаться волдыри - он не имеет абсолютно никакого права останавливать её. Ровно, как и не имел никакого права выговаривать ей всё то, что коршунами скользит по мыслям.
- Ло... Прости, - заглядывает в зелёные глаза. Яркое солнце обжигает, кажется, что вот вот сожжет всё вокруг, оставив их одних во всей вселенной. Он опускает взгляд. Что сказать не знает - говорить словами через рот не его сильная сторона. Ему хочется объяснить, что всему виной собственный страх, что чернильным пятно расползается по внутренностям. Что всему виной не она или её профессия - боже, да какая разница кем она работает - а страх оказаться в будущем таким же паршивым родителем, какие были у него. Когда ты сам пробрался сквозь дебри, не хочется зацикливать историю и подвергать подобному другого человека. Человека, которому можешь и которому должен дать что-то большее, чем жизнь в нищете в самобичевании. - Ло, я... блять... - слов нихуя подходящих нет. Он снова поднимает на неё взгляд и не отпускает руку. Словно боится, что она уедет и они никогда больше не увидятся. - Я не имел в виду, что ты не справишься. Я просто хотел услышать как ты планируешь это сделать и помочь, - взгляд опускается с глаз на губы, останавливается на шраме и снова поднимается на глаза. - Блять, - это вместо склейки предложений. Кто бы знал, как сложно ему сейчас сформулировать весь тот пиздец, что крохотными иголками впивается в каждый миллиметр мозга. - Я не хотел, чтобы всё получилось так, - и, подняв вторую руку, касается лица, большим пальцем проводя рядом с раной на губе. - И так, - имея в виду эту самую рану.

Кажется, что воздух между ними электризуется.
Кажется, вот-вот ёбнет гроза.
Он смотрит в зелёные глаза, как будто нависает над ней, пока ждёт ответа. Хоть какого-то. Потому что что ещё сказать совершенно не представляет. И как дать ей понять, что проблема лишь в нем - тоже [не представляет].

+1

10

Марго спокойно сидит на руках, похожая на плюшевую игрушку. Ло похожа на куклу, и вместе бы они отлично смотрелись на витрине в какой-нибудь коробке с прозрачной пластмассовой стенкой, сквозь которую можно было бы рассмотреть содержимое получше. Так всегда рассматривали клиенты: прицениваясь, прикидывая, а стоит ли товар заявленных денег. Она всегда стоила. Ее всегда выбирали. Векслер больше не выбирает, потому что теперь она продает не то, что ему нужно. Раздвинь опять ноги за почти полтора косаря, другое дело. Вот она — основа их отношений. Не большее. Не большее — снова себе напоминает, делая глубокий вдох. Сердце внутри бьется подобно метроному, и оттого создается впечатление, что под ребрами сердца и нет: заводной механизм, как у хитро сделанной куклы, так сильно похожей на человека, что и сама поверила в эту ложь. Когда-то в детстве хотелось полосовать руки ножом, чтобы убедиться, что жива, потому что отец так умело игнорировал ее существование, словно она была призраком. Сейчас такое же ощущение, но всего лишь снимает сигнализацию с машины и сажает  болонку на заднее сиденье: у той там есть подушка, на которую любит класть голову. Марго пока ходит туда-сюда, обустраиваясь. Все равно потом переберется на переднее сиденье. Просто чтобы быть поближе. Ей не нравится одиночество: это Ло может понять.

Рой не идет за ней, и это правильно. Сама не оборачивалась, пока уходила, но внутри по-прежнему застывает горечь. Калифорнийское солнце яркое и раздражающее, но очки все еще держат мягкие крупные кудри на макушке. Не успевает их стянуть вниз, как за локоть кто-то резко хватает. Все внутри замирает, а затем рушится. Это лучше бы быть какому-нибудь не в меру желающему пофлиртовать мужику, потому что иначе не уверена, что выдержит продолжение разговора. Они ведь уже все друг другу сказали, разве нет? Он прав, она — нет. Проблема решена. С нее хватит оскорблений и напоминаний о том, кем является.

Ло разворачивается к нему медленно, и лицо по-прежнему напоминает маску. От него зависят поставки наркоты в Вайпер, и это та причина, по которой он может продолжить объяснять, почему считает ее жалкой. Совершенно не потому, что она бы хотела задержаться подольше. Просто чтобы еще раз изучить глубину чужих зрачков. От его прикосновения по коже расползается ожог: горячая ладонь будто плавит до кости. Ей бы стряхнуть это прикосновение, но она терпит.

Рой говорит, что ему жаль. И зачем-то пытается оправдаться. Зачем?

Ло моргает автоматически, как пупс, которого опрокидывают на спину, и тот сразу же закрывает глаза. Пышные накладные ресницы медленно двигаются, потому что ей никак не понять смысла этого разговора. Извинения кажутся еще более неправильными, чем оскорбления. Никто не извиняется перед шлюхами, как не извиняется перед столом, когда случайно задевают тот ногой. Она не заслужила, но стоит и слушает с тем же вымороженным видом, с каким слушала отповедь ее непродуманному эгоизму. И пытается незаметно заглянуть в него глубже, чтобы понять: п о ч е м у? Сердце сбивается с ритма: его бы отдать на починку, ведь если шестеренки механизма сбоят, их нужно исправить. Векслер же путается в словах, будто с ними приходится бороться, чтобы те выпадали изо рта в нужном порядке и с нужным смыслом, и это будто должно внушать доверие. Или заставлять думать, что, быть может, ему не так и наплевать?.. Но у нее уже получалось ловиться на эту наживку в виде глупой надежды — только губы себе разодрала и половину пасти. Губы буквально. Новоиспеченную ранку облизывает — это грозит стать еще одним нервным тиком, как поглаживание пальцев. Ло сглатывает гулко. И... улыбается. Ей стоит улыбаться. Улыбка такая же мертвая, как и взгляд.

От его прикосновений к лицу бьет током. Тот будто расползается витиеватостью фигур Лихтенберга по щеке: такие остаются после ударов молний. Следы, похожие на корни деревьев. Рой выше, и смотрит тоже сверху-вниз, но ждет ответа так, словно в нем есть хоть какой-то смысл. Он прав и сейчас: действительно хотел помочь. Когда оставлял десять кусков на аборт и, видимо, пластическую операцию по удалению рубцевой ткани. Чтобы ее лицо оставалось рабочим. Чтобы, даже если не он, к ней продолжали приходить клиенты, обеспечивая средствами для существования.

— Ничего страшного, — говорит мягко, потому что ничего нельзя изменить. "Ничего страшного" — еще одна вариация фразу "все хорошо", которой всегда лгала, произнося в ответ на любые вопросы, с самого раннего детства. И улыбалась. Есть вещи, с которыми стоит смириться, как смирилась с тем, что не была нужна отцу; что вынуждена была убивать людей. Смирится и с остальным. Шрам все равно останется. Однажды она постареет достаточно, чтобы никто не захотел платить за секс с ней деньги. И у него едва ли получится ее полюбить. Расползшаяся ранее под ребрами апатия помогает спокойно воспринимать реальность: со стороны. Это как смотреть фильм, чей сюжет не интересен. — Я знаю, что ты не хотел, — чтобы у нас было что-то больше, чем секс; чтобы я доставляла тебе проблемы; чтобы тебе пришлось разбираться с беременностью шлюхи; чтобы я оставалась рядом. Додумывать оказывается очень легко. Не сложнее, чем продолжать мягко улыбаться, чуть наклоняя голову и смотря на него. Все проблемы с клубом по-прежнему можно решать через его брата. Без личных контактов.

Рука поднимается вверх, и Ло кончиками пальцев касается его щетины. Осторожно и нежно, словно боясь помять, а не порезаться. Резаться — это не больно. Столько раз кромсала пальцы, пока училась вырезать фигурки из дерева, чтобы развить мелкую моторику и почувствовать что-то вроде единения с ножом. Столько раз царапала кожу на лице, когда целовалась с ним жестоко и жадно. Правда, разве это считается? Он ей платил, а она делала вид, будто это хоть что-то, но значит. Гладит скулу. Разодранное место над губой ноет, как низ живота и виски, но это неважно. Если не думать о боли, та будто растворяется в общем потоке других мыслей.

— Мне правда нужно ехать. Работа, — кивает на его руку, которой продолжает цепляться за локоть. Едва уберет, наверняка в месте захвата слезет кожа, как бывает после ожогов. Но сама не дергается и продолжает гладить его лицо. Уголь нижней челюсти будто полосует ладонь, когда скользит рукой ниже. Ло привстает на носочки и целует его невесомо: легкость прикосновения губ к губам похожа на фантазию. Было или не было? Она не скажет. Только накрывает, наконец, пальцами руку на своем теле, заставляя разжать хватку. А затем внезапно сильно и крепко обнимает, обвивая шею и тычась губами в ухо.

— Я все исправлю. Все-все. Тебе не нужно мне помогать, — шепчет горячечно, на несколько мгновений прикрывая глаза, чтобы напоследок сделать глубокий вдох и запереть его запах в легких. Поступает, как воришка, а после отпускает, потому что удерживать едва ли имеет право. Она, конечно, эгоистка, но не настолько. — До встречи, — звучит по интонации как "прощай". Те наивные мечты, которые были, уже разбились, и их осколки шуршат под подошвой туфель, как гравий на парковке.

Ло уезжает, потому что так безопаснее. И потому что у нее не должно быть причин, чтобы остаться: одного желания тут недостаточно.


next: ruined towns are left in your eyes

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]это не больно[/status][icon]https://i.imgur.com/h9K0mK1.png[/icon][sign]i am void of
e m o t i o n
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

Отредактировано Rebecca Moreau (2022-09-28 21:17:39)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » remember what we're made of


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно