полезные ссылки
Это было похоже на какой-то ужасный танец, где один единственный неправильный шаг...
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 30°C
jack

[telegram: cavalcanti_sun]
aaron

[telegram: wtf_deer]
billie

[telegram: kellzyaba]
mary

[лс]
tadeusz

[telegram: silt_strider]
amelia

[telegram: potos_flavus]
jaden

[лс]
darcy

[telegram: semilunaris]
andy

[лс]
ronnie

[telegram: mashizinga]
dust

[telegram: auiuiui]
solveig

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » ведь мы с тобой связаны: цепями и лентами


ведь мы с тобой связаны: цепями и лентами

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

DC Comics

Памела Лилиан Айсли (Ядовитый Плющ) & Джонатан Крейн (Пугало)
https://i.imgur.com/U3pFJrJ.png

Насколько мы свободны? Закрой глаза и доверься.

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-10-03 17:17:09)

+1

2

Готэм снова срубил дерево. На этот раз оно оказалось женщиной. Доктор Крейн, слуга медицины и просто добропорядочный гражданин, встал рядом и замер. В портфеле-чемоданчике ещё миг назад приятно тяжелели купюры от сделки, теперь же были не ценнее простого камня. Больший куш, чем всё, что он заработал наркоторговлей, свернулся абортированным плодом на обочине города-паралича. Доктор посмотрел по сторонам, убедиться, что никто не уличит его в краже имущества психбольницы. Капюшон был низко натянут на лицо и скрывал его черты тенью погуще, чем та, что убаюкала Плюща. Он нащупал пульс на её шее двумя пальцами, которые он с интересом обнаружил дрожащими. Почувствовав ритм жизни на подушечках, услышал собственный выдох. Покрытая сыпью из пуль, как аллергией на человека, мать-и-мачеха всё же была живая. Разум Крейна затих и превратился в автомат - между тем, как он убрал пальцы, и тем, как взял тело на руки, был зазор в несколько секунд, но в зазоре не было раздумий.

Два квартала до понурой квартиры, где доктор сожительствовал с вороном, рассказали ему о слабости мышц; во-первых, рук, во-вторых, той, что качает кровь. Не очень удавалось нормально дышать, когда ноша подавала слабые признаки жизни, елозя в жалком, пограничном состоянии, словно жук в янтаре. Болезнь, ничтожество - подарки для человечества, которые кто-то посмел вручить стихии. Тюльпан, придавленный могильным камнем. Крейн стиснул зубы и успокоил себя:
- Не бойтесь, доктор Айсли. Мы почти дома.
Пугало возразило: "бойтесь". Джонатан шикнул: "бойся". Джонатан скривился в отвращении к себе - пришлось опустить раненую женщину на пол, чтобы открыть дверь. Первую, вторую, наконец, третью. Ещё немного издевательства над совершенством. Ничего, в его руках она станет величественным оружием, страшнее ядерного. Добрый доктор закроет цветок под стеклянным колпаком и будет очень уважительно, как до неё поступал с прочими цветами, собирать яд для больших перемен. Возможно, он даже освободит её, когда закончит работу, и станет последней жертвой во имя нового человека. Как собака Павлова, подумал об этом с некоторым слюноотделением. Как Павлов, поставил собаку на место.

Ворон заинтересовался - в этой квартире не бывало ничего настолько яркого. Потухшая рыжина всё равно согревала общую картинку, лишь бы не опускать взгляд на измученную плоть. Карл деловито прилетел наблюдать, как то ли доктор Крейн, то ли всё-таки Пугало, бережно устраивает важную находку под фитолампами, спустившись с нею в подвал, где пряталась его маленькая оранжерея с опасными растениями. Солнце восходило над Готэмом либо чёрное, либо по ошибке, и искусственный ультрафиолет был единственным, что Крейн мог предложить фотосинтезу совершенного существа. И вода. Доктор наполнил стакан и приподнял голову Айви, второй рукой очень медленно вливая влагу в высохшие губы. Всё это раздражало: Ядовитый Плющ должна быть напитана соками и крепка, как суккулент, а не лежать уставшим стеблем. Джонатан даже был на неё зол - за такую недальновидность. С её силой она могла бы проглотить весь мир, если бы только видела дальше ярости. Это главный недостаток природы - ей не хватает хитрости человека. Ему оставалось только возликовать, что результаты её действий хотя бы привели к нему. Атом прекрасен, но беззуб, пока до его не дотронется рука прямоходящего примата.
- Всё будет хорошо. Я помогу тебе, - или точнее, посмеялся Пугало, я навяжу тебе свою помощь так, что ты захочешь выплюнуть её мне в лицо. Или так, согласился доктор и велел, - Карл, подай мне пассатижи.
Крейн рефлекторно подумал про антисептик, но выкинул идею в мусор - спирт только зря иссушит эти лепестки. Разъеденная местами кожа, вероятно, от кислотного состава, медленно начинала стягиваться под светом. Значит, им хватит стежков и терпения. Но,
- Придётся побыть сильной, - предупредил её, со всей серьёзностью взглянув в безучастные глаза. Он оставил свой взор там, пока не увидел кадр осознанности. Чтобы изготовить для неё рабочий наркоз, ему были нужны её ДНК и несколько месяцев времени. Сложности всегда есть обратная сторона совершенства, - Я бы дал тебе заснуть, но мне пока нечем. Поэтому слушай меня и глубоко вдохни на счёт три.
Три. Пуля из мягкого плеча показала свои корни. Из тех, что раскрываются железным цветком, когда попадают в цель. У её врагов было всё в порядке с чувством юмора. Из-за формы, немного мокрого мяса осталось на пуле.
- Мне очень жаль, - честно сказал доктор Крейн. Очень жаль, что он навязчиво думает о том, как будет изучать состав плоти из крохотных образцов. Впрочем, чувство вины не осталось надолго - Джонатан напомнил себе, что стрелял не он.
Он только пожинал плоды. Возликовавшим стервятником, придумавшим, что он спаситель. Карл клюнул злые лепестки пули. Крейн вырвал у него перо. Стимул-рефлекс, всё честно. Пусть только ещё раз посмеет поживиться его лакомством. Стимул-рефлекс, на счёт три. - Глубокий вдох, доктор Айсли.
Два железных цветка на столе. Говорят, это плохое число. Доктор идёт за третьим.

X X

Месяц назад новости говорили, подразумевая: пойман тот, кто травил нас необычными наркотиками, и мы глубоко оскорблены тем, что вместо привычного кокаина нам продали шалфей предсказателей. Бывший профессор психологии Готэмского университета, при подозрительном стечении обстоятельств, где очень удачно умер от остановки сердца его начальник, стал деканом и свободно списывал государственные деньги на свои фашистские исследования, в которых трусость приравнивалась к несовместимости с жизнью. Параллельно с академической деятельностью, преступник вёл психотерапевтические приёмы в лечебнице Аркхэм, где ставил опыты над собственными пациентами. Наш судебный психиатр обнаружил его невменяемым, и теперь негодяй ест три раза в день на деньги налогоплательщиков, оказавшись по ту сторону стекла благодаря Тёмному Рыцарю Готэм-Сити. Результаты его чудовищных исследований подверглись экспертизе, в результате чего выяснилось, что доктор, пугающий пациентов маской огородного чучела, использовал в своих формулах алкалоиды, однако, других улик не было обнаружено - скорее всего, он уничтожал ядовитые растения после того, как завершал работу.

Неделей раннее до этого, Джонатан напрягся от повышенного внимания директора лечебницы к своей работе - вкупе с повышенной активностью Бэтмена, это создавало поводы для тревоги, мобилизовавшей его силы в сторону диверсификации рисков. В квартире, где был официально зарегистрирован, не оставил ничего, отдалённо касающегося работы, кроме толстых, давно выученных наизусть книг, и перевёл всё в заброшенную квартирку в подвальном этаже ветхого дома, очередным сорняком растущего в злополучном Нэрроуз - единственном районе Готэма, где напрягались даже криминальные элементы. Не без содействия Чёрной Маски, которому не раз продавал свои экспериментальные токсины, заказал на чужое имя новое оборудование и установил, кое-как уместившись в символическое количество квадратных метров. Растениям досталась вся кухня или то, что когда-то ею было - всё равно Крейн в еде был аскетичен, как монах.

Он сбежал, отлежавшись в лечебнице месяц. Бывший студент и коллега, Эндрю Браун, к которому он когда-то испытывал что-то вроде деловой симпатии за отменную дисциплину, имел неосторожность навестить его в нерабочее время, одевшись в печаль. Джонатан сымитировал заторможенность от зипрасидона, который тайком выплёвывал, и аккуратно напомнил Эндрю его же слова о том, что он должен ему навек - за то, что доктор Крейн, помимо карьерного наставничества, помог ему избавиться от посттравматического расстройства и бессонницы раз и навсегда. Браун испуганно трогал кольцо на пальце, на что Джонатан, заплетаясь тяжелым языком в словах, заверял его, что о причастности никто не узнает. Эндрю поник в сомнениях и сел рядом думать, Крейн не стал думать и свернул ему шею. Дальнейшее унижение скрытия от камер, карту которых знал и во сне, и угон машины в оранжевом комбинезоне он смыл с себя в подготовленном убежище, где с разочарованием обнаружил, что Карла нигде нет, а растения явно нуждались в уходе. Хрупкий гималайский мак совсем умер и отправился в удобрение к молитвенному чёточнику и беладонне. Бедная ипомея, из которой он получал эргин, устало разлеглась на относительно бодром шалфее, и только четырёхлистный вороний глаз свежо подмигивал из своих коротких зарослей. Джонатан благодарно ему кивнул - он гордился тем, что смог приручить такое строптивое растение для токсина, под влиянием которого человек переживает разные способы своей смерти. Потребовалось много времени и испытуемых, чтобы отшлифовать состав и определить дозировки. Подопытные то умирали от остановки сердца, то моментально теряли сознание, то их и вовсе резко начинало рвать кровью, что служило весьма своеобразной детоксиксацией организма. Растение было манкое, его листья воздействовали на центральную нервную систему, а сам черный плод на ускоренный ритм сердца. Лишними были только корневища — они и вызывали сбои в желудочно-кишечном тракте. Это был тот вид мучений, который Крейн лицезреть не любил — все, что касалось физической немощности, у него у самого вызывало рвоту. Власть разума над телом — вот, ради чего действительно стоило работать. Теперь, правда, исподтишка. Это усложняло, как минимум, финансовую сторону вопроса.

Весь последний месяц, с тех пор, как Бэтмен одолел Крейна его же токсином, Джонатан стабильно спал в обнимку с кошмарами, и первая ночь в новом месте вдали от лечебницы не стала исключением. Если днём тревожность от недосыпа нашла себе место в уборке и уходе за флорой, то ночью она растеклась по всему телу и превратилась в мелкую дрожь. Он знал, что справится и с этим - в мышечной памяти ещё сохранились все преодолённые фобии детства и юношества - но злился, что не мог себя контролировать так, как привык последние двадцать пять лет. Идеальная дисциплина, минимализм в удовлетворении базовых потребностей, чтобы концентрироваться строго на работе - все старания в итоге привели к точке, в которой, распахнув глаза от одного кошмара, Крейн сразу же попал в новый. Светящаяся яростью землятресения, Айви, казалось, заполнила все пространство - так оно ощущалось в сонном полубреду. Многоуровневый кошмар не был новостью, но она в нём - да. Обычно подсознание выдавало элементы, которое оно когда-то нашло травматичными. Раненая Памела травмировала его психику? Почему тогда он видел её торжество, а не смерть? Крейн задумался, заинтересовался - не мог расшифровать загадки, как психолог. Сонливость сошла, он сморгнул. И, кажется, всё понял.

[icon]https://i.imgur.com/RjszR0O.jpg[/icon][nick]Scarecrow[/nick][status]хохот ворона.[/status][lz1]ДЖОНАТАН КРЕЙН, 42 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> психофармаколог, наркодилер, террорист.<br>[/lz1][sign]https://i.imgur.com/IOSfcVI.jpg https://i.imgur.com/0IXIHlT.jpg https://i.imgur.com/mWunJmj.jpg
...but once you've inhaled death
everything else is perfume.
[/sign]

Отредактировано Tadhg Kennelly (2022-09-15 05:43:49)

+2

3

Тот, кто погас, будет ярче светить,
Чем кометы, пролетающие над планетой.

Если бы городские джунгли не возвышались над головами жителей - стеклом и бетоном - Памела обрушила на людей весь свой гнев. Если бы стекло и бетон хотя бы на одну часть стали живыми, пробудились ото сна, как древние исполины, то они непременно бы раздавили в своих внутренностях всех людей по сути: злых и корыстных существ, лишних на этой планете. Раздавили, изничтожили, растерли в пыль, - и уснули бы вновь. Поддались плющу и дикой розе, став остовом новой экосистеме. Города расцвели бы новыми красками. Наполнились теплом и цветочным ароматом, вместо холода и блеска стекла и металла. Задышали бы. Ожили.
Планете не хватало пластика и пенопласта? А теперь она задыхается выхлопными газами машин и концернов. А теперь она рыдает нефтяными слезами, сочащимися по рекам-артериям. А теперь она погибает под мусорными островами в самом центре океана. Пришло время очиститься настолько, чтобы стереть с лица земли всю эту нечисть: людей.
Люди и деньги. Деньги и люди.
Памела, как шутка в этом мире. Рожденная в богатой семье, стала паршивой овцой, которая вместо того, чтобы зарабатывать миллионы, скрывая экологические катастрофы, положила свою жизнь на алтарь избавления мира от людей и их предприятий, убивающих чистоту природы.
Город все еще стоял на своем месте, сквозь его стальной каркас не проклюнуться ни одному цветку. Все вычищается, искореняется, уничтожается. Все - это природа не подвластная никому, даже Ядовитому Плющу - уже не Памеле. Та девушка умерла, уступив дорогу кому-то совсем иному. Новому и прекрасному, невиданному и магическому, как цветок папоротника в полнолуние на Ивана Купала. Сорви - проживешь тысячу лет. Соври, что не хочешь этого.
Ярости больше, чем молодая женщина могла измерить. Именно ярость загубила весь план. Оранжерея в самом центре Готэма разрослась на глазах, опутала ноги лозами, уперлась в упитанные бока шипами, развеяла дурманящую сонную пыльцу. Делай с уснувшим царством что хочешь. Вместо убийства, Памела захотела перевоспитать, внушить свою правду, доказать что-то миру, который ее не принял, и не рассчитала своих сил. За элитой всегда стоят силовики. Те, которые не появляются на званых вечерах и вечеринках в качестве гостей, но верными церберами стерегут вход. Выходка оказалась слишком дерзкой, она - Ядовитый Плющ - оказалась заложницей собственных возможностей.

Ох уж этот ненавистный Бэтмен! - могла выкрикнуть Мел, если бы у нее были силы. Если бы раны не сочились ядовитой кровью. Если бы металл не отравлял все ее существо, окисляясь внутри тела. Почему на копов не подействовали споры?! - могла возмутиться Мел, если бы все сознание не заволокло пеленой боли и отчаянья.
Плющ вырвалась из осады, но шлейф из крови и специфического дурманящего запаха, тянулся за ней по пятам. Скрыться невозможно, а сил с каждым шагом все меньше. Шаг, еще шаг, и вот силы окончательно покидают женщину. Ноги подгибаются, она падает, но упорно продолжает ползти вперед, как раненный зверь ища самую темную нору этого города. Церберы уже взяли след, они найдут и вновь отправят в лечебницу. Памела больше не хочет в то страшное место. Она слишком любит солнце и свободу. Ей нужен ветер в волосах, а не сырые темные камеры Аркхэма. Возможно, смерть - это не так уж и плохо? Последняя мысль расцветает лунным цветком в сознании. Чтобы прийти в себя ей нужен свет и вода, но как пережить эту темную безлунную ночь?

У каждого свой рыцарь: Готэму нужна летучая мышь, а Памеле - доктор. Каждый получает то, что заслужил. Пока Бэтмен носится по мрачным городским улицам, разыскивая террористку, ее руки неосознанно обнимают за плечи Джонатана Крэйна, несущего ее на руках. Встреча случайная, но роковая, определяет будущее для обоих. Он несет ее в свою лабораторию, как самую большую ценность, а она даже не понимая этого, льнет к мужчине, ища защиты. В этом союзе инстинкты выходят на первый план. Сегодня - она слишком беззащитна. Сегодня - он слишком решителен. Сегодня - такой короткий миг для обоих.
Пробуждается что-то древнее и забытое. Что-то первобытное. Слышишь, Айсли, он знает твое имя, а ты не сможешь вспомнить даже его лица при следующей встрече. Но если на один миг закроешь глаза и послушаешь его голос, то в груди сердце раз пропустит удар, подскажет... жаль, что этого не случится, ведь следующая встреча пронесется огнем и мечом по обоим. И Памеле будет не до ощущений, когда на первый план вновь выйдет ярость. Эти вспышки гнева и эмоциональная нестабильность до добра не доведут. Уже не довели.
п р о с ы п а й с я
Дыхание или чужие слова коснутся копны рыжих волос. Вместе с силами из Памелы вышел и весь цвет. Вот она уже не горит внутренним огнем, а жалко тлеет, совершенно теряясь в серой обстановке. Глаза открываются, но все плывет, стекая вниз, словно на картину опрокинули растворитель. Сил нет даже держать веки приоткрытыми, но ультрафиолет и вода в паре работают отлично. Регенерация работает, затягивая повреждения, но отнимает слишком много сил. Сейчас бы поспать, - вместо сна чужой голос, обещающий, что все будет хорошо. Айсли цепляется за него своими острыми когтями, пытаясь удержаться в сознании. Если бы голос Крэйна был материален, доктор уже бился в конвульсиях. Боль передается ядом. Боль передается парализатором. Боль Памелы может отозваться в другом только еще большей болью. Она не могла, да и не хотела контролировать себя, отдавая всегда больше, чем получала. Отдавая тоже самое, что получала.
Голос - это единственное, что сейчас было реально - требовал к себе внимания. Плющ смотрела не на мужчину, а в ту сторону, откуда раздавался голос. Черты лица, как под рукой неумелого художника, казались смазанными и неправильными. Разве так бывает? - лучше совсем не думать, сказать, что услышала и поняла. Солгать.
Айсли молчит, Доктор понимает это по-своему. Воспринимает молчаливый сосредоточенный взгляд за согласие. Обманывается, но правда что либо изменила? Памела умела быть сильной, сейчас хороший шанс это доказать хотя бы себе, не обращая внимания на Крэйна, смотрящего так требовательно. Девушка не видит этот взгляд, только слышит его в голосе. Серьезные нотки сплетались с сосредоточенными, оплетали ее каркасом из ожиданий. Соответствовать или нет - тоже как будто бы выбор, и, возможно, единственный, который у нее сегодня будет. Можно плакать, кричать или принимать реальность таковой, какая она есть: сегодня ты проиграла, Памела, но и Бэтмен не победил. Приз ушел в руки того, кто даже не играл с вами. Доктор Джонатан Крэйн - это имя, которое еще предстоит выучить, познать и запомнить. На подкорке оно уже записывается и вносится в каталог чего-то безопасного. Неосознанное такое уязвимое. Неосознанное ломает лучше любой кувалды, потому что бьет изнутри, а не снаружи.

Раз, Памела моргает. Веки такие тяжелые, больших усилий стоит, чтобы поднять их. Девушка борется с собой и собственной слабостью. Нет сил даже разозлиться на себя. Нет сил.
Два, рот открывается, как будто она хочет что-то сказать, но немой рыбой хватает воздух, которого совсем не осталось в комнате. Так ей кажется. Так она чувствует.
Три, девушка кричит, подается вперед, словно не хочет выпускать из своего тела инородный цветок. Боль утихает медленно, растекается от раны во все стороны пульсирующе и тянуще. Кажется, на какие-то секунды, Памела даже теряет сознание. Проваливается в небытие, такое теплое и приятное. Такое безопасное. Хочется остаться в нем навсегда. Останешься? Голос хватает за руку - нет, за горло - и вытаскивает из забытья.
Вдыхаешь, вдыхаешь, вды...
                                           задыхаешься.
Боль отрезвляет. После второй пули сознание проясняется. Слишком много резкости - это ведь тоже плохо. Теперь лицо Доктора отчаянно-графично. Линии, линии, линии и штрихи. Памела прикасается взглядом к глазам спасителя, как подушечка пальца оглаживает острие ножа. Поверить в реальность так сложно. Пытается собрать всю картину по частям: лед глаз; синяки под глазами; искусанные в кровь, обветренные губы; бледность и худоба щек. Режется об образ, потому что "слишком" - это всегда плохо. Только голос спасителя остается таким же мягким, плавным, заботливым. Контрастирующим с внешностью. Когти  в н и м а н и я  не отпускают этот голос, все больше избирая его проводником сквозь царство тьмы. Это улочки Готэма или царство Аида?
На третьей пуле сознание меркнет. Тело мягкое и податливое вновь опадает на стуле, как будто она тряпичная, а не из костей и плоти. Даже успокаивающий голос уже не в состоянии вытащить Памелу из бутона ее закрывшегося цветка. И в этой темноте Ядовитый Плющ находит спасение.

[ х х х ]
Тот, кто терял, будет снова любить -
За рассветом, близится вечное лето.

Если невозможно уничтожить всех разом, Ядовитый Плющ постарается по одному. Методично, как вода точит камень, она придет за каждым, кто по ее мнению виновен в погибели цветов, деревьев, трав. По мнению Памелы, виноваты все без исключения, но начинать стоит с тех, кто виновен больше всех. Верхушка общества - главная цель экотерорристки. Не хочется разменивать себя на меньшее, но политики и предприниматели под защитой, дотянуться до них слишком тяжело, после разгрома, который устроил Бэтмен. Без защиты и заботы ее дети погибли - почти все - за исключением совсем маленьких, прорастающих в инкубаторе. Их выкрали. Памела не знала, кто именно ворвался на ее базу, пока она восстанавливалась. Скорее всего, старшие дети - огромные плотоядные мухоловки - покромсали бы нападавших, будь она дома. Вся оранжерея вступила бы в бой, нанося удары и шипами, и лозами, и спорами, но они оказались беззащитными без матери. Их сожгли и выкорчевали. Разрубили, разрезали, отравили хлором. Как же больно вспоминать - глаза тут же застилает яростью и слезами. Все как будто осталось на местах, пропали лишь записи и бокс с новыми ростками, которые Плющ вывела, скрестив несколько видов растений. Сильные и красивые, где они теперь? Кто пытается их приручить?
Памела не обманывалась, понимала, что кто бы ни украл ее наработки, ставит свои эксперименты и убивает ее труд. Медленно или быстро - не важно. Пытается разобраться в родителях и соединении генов, даже не задумываясь, что главного ингредиента не добыть ни за какие деньги. Материнская любовь и забота - это главное, что было в самой Айсли.
Трауру не было конца. Стадии принятия - это даже не то, что происходило с Памелой. Она оказалась в собственном аду. Время не лечило, женщина наматывала круги, спускаясь все ниже, но не остывала, а лишь разгоралась в своей ненависти к миру. Люди виделись отродьями ада. Все, кто был рядом, отмечали изменения в Памеле. Старались не перечить и не толкать на очередной круг отчаянной злости.
Новая база теряется среди парка Робинзона, главного и самого большого парка в Мидтауне. Уединение и тишина должны были успокоить Плюща, но это не работает. Ей нужна месть. Хотя бы небольшая. Но лучше найти того, кто забрал все, что у нее было. Город не такой большой, чтобы никто ничего не видел и не знал. Потому она ждала, выуживая частички информации из газет и разговоров местных сплетников. Если прислушаться, город поет в тысячу голосов. Один - хотя бы один - точно должен знать то, что ее интересует.
Статья в газете о некоем Докторе Крэйне заинтересовала настолько, что Мел загорелась идеей найти, а после - наказать. За уничтоженные растения, о которых шла речь, но еще родилась надежда, что именно он разграбил ее дом и выкрал детей. Может, они еще живы? Может, он надеялся вырастить их и пустить на свои жуткие опыты? Вопросы отзывались головной болью в висках, так сильно себя накрутила женщина. В миг из спокойной и заботливой, становясь Мегерой, зря, что волосы на голове - не змеи.
Разыскать оказалось его сложнее, чем захотеть убить, но перед этим с помощью пыток и ядов выведать все, что он сам знает. В ее голове, Доктор Крэйн тот самый, кто ведает все ответы на ее вопросы. В ее голове не умещалась мысль, что он может быть ни при чем. На фото не видно, сколько осколков льда плещется в его глазах, потому Плющу не узнать в них - те самые глаза - о которые совсем недавно порезалась. Фото не передает голоса, патокой разливавшегося по ранам. Потому Памела обманывается, но с призрачным знамением идет на баррикады.

Врываться в чужой дом чревато неприятностями. Или ты принесешь, или тебе их преподнесут. Ядовитый Плющ сама как неприятность, Чума и Война в одном лице. Заходит не скрываясь, крепким щупальцем-лианой вынося дверь. Спускается в подвал и тут же - находит того-самого-доктора. - Просыпайся! - Она не знает, человек он или уже кто-то больше. Потому прежде, чем он очнется окончательно выпускает парализитические споры, обезвреживая не только его, но и любую живность в комнате. Ей не нужны сюрпризы в виде собак или чего похуже.
Усаживает одеревеневшее тело на стул, оплетает всего плющом, чтобы у него не было возможности пошевелиться, даже когда действие токсина закончится. Будто не замечает смотрящих на нее глаз. Сейчас она их видит четко, как свое отражение в зеркале, но никаких аналогий не возникает. Она видела эти глаза, но не запомнила.
Будь ее воля - убила бы на месте, не разрешила бы даже проснуться от собственного голоса, только от боли какого-нибудь изощренного яда. Растения способны выдумать и соединять все, до чего человеку и столетиями не дойти без подсказки. - Где они?! - Спрашивает о детках-ростках, забывая, что онемевшим языком и губами не выговорить и слова. - Ладно, я сама! Не думай, что отделаешься легко. - Для него все ее слова - загадка. В этот раз Памела как огненный цветок глориозы. Наполненная цветом и силой. Ничего общего с тем умирающим и жалким растением, которое жалось к Доктору Крэйну, ища помощи.
Все это в прошлом, ведь "чего не помню, того не было". Потому Мел не испытывает жалости. Потому ни разу даже не задумается, и потребуется убить - убьет. Точнее, убьет в любом случае, но для начала найдет своих детей. Эта мысль отрезвляет. Плющ отходит от плененного мужчины и идет разведывать остальную часть помещения.

Все, что пишут в газетах - такая чушь на самом деле. Плющ в этом убеждается, как только переступает порог подвальной оранжереи. Сердце буквально замирает и сжимается от красоты, которая предстает перед глазами. Растения ухоженные и плотные, так и лучатся зеленью и здоровьем. Подходит к одному, касается пальцами, и чувствует умиротворение и никакого страха. Много света из ламп. Воды тоже вдоволь, а если присмотреться, то в почве разные удобрения. Злость утихает под напором этой красоты. Выращенные в таком ужасном подвале, они все получили достойную заботу и - почти - любовь. Что-то очень близкое к этому. - Он разговаривает с вами? - Спрашивает, как будто они сейчас наперебой начнут отвечать, рассказывая, как им тут живется. Единственное, чего нет среди всего этого великолепия - ее ростков. Ни в том возрасте, в которым запомнила, ни в уже окрепшем и подрастающем. Их здесь нет. А были ли когда нибудь? Памела этого не знает, и светлое чувство благодарности омрачается грустью о потерянных детях. Где они, если не здесь? Она чувствует почти физически, что им очень страшно там, где они оказались. Но это место не здесь.
Выходит из оранжереи уже без того шлейфа воинственности, с каким заходила в нее. В глазах притаилась грусть. За время отсутствия Мел, паралитический токсин стал отпускать. Джонатан уже может не только говорить, но даже вертеть шеей. Плющ подходит ближе и присаживается на стул напротив. - Ты разграбил мою оранжерею? - Женщина знала ответ, но хотела услышать его от пленника. В оранжерее Доктора не нашлось ни одного из ее растений, узнала бы наверняка. Разочарование переливалось через край. В случае ошибки принято извиняться? Памела не собиралась этого делать. Пока что. - Почему в газетах написали, что ты уничтожаешь редкие растения? - Еще один вопрос, на который ответ и так известен, так почему спрашивает? Хочет услышать мужчину, посмотреть на него другим взглядом. Чтобы он не оправдывался, но объяснил.
Эмоции Плюща - это главный ее меч, но и наибольшая слабость. Щита же, как будто не было вовсе. Она валькирия - стремительная атака и отступление. Точно не долгий и затяжной бой. Импульсивные действия часто оказываются провальными, а решения - ложными. Она умела проигрывать достойно, вторая встреча и она вновь повержена?

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-09-24 14:10:58)

+1

4

На последнюю пулю в матери-природе доктор Крейн смотрел скальпелем. К тому моменту выдернул достаточно мокрых цветов, чтобы превратиться в автономный инструмент. Режим бессознательного потока спас его от греха, когда пули прятались столь глубоко, что их приходилось доставать пальцами. Теперь оставалась последняя рваная рана, скрывающая злой бутон в животе. Плющ спала, Пугало проснулся. Он почувствовал жалость, что всё закончилось, и захотел остаться в моменте. Джонатан его выгнал, но разделил желание, когда, промыв забившуюся асфальтной грязью рану, вошёл в неё пальцем. Очнувшийся разум считал информацию с нервных окончаний и забрал дыхание Крейна мыслью о том, как нежна изнутри на ощупь эта колючая женщина. Его выдох задрожал, и в глазах поселилась первичная влажность. Доктор стиснул зубы и стал нащупывать пулю, стараясь не смотреть на вытекающую от давления кровь. Твёрдый лепесток попался и был вытянут пассатижами во второй руке, пока Крейн придерживал рану в нужном месте. Столько было зря пролитой крови, что он чуть не выпил её, но ограничился мягким касанием марли. Весь этот биоматериал понадобится в работе, убеждал себя, убеждал усердно, спринцуя рану ещё раз, чтобы взяться за нити. Стежки, маленькие, обычными тонкими нитями, приближали её к заплаткам Пугала, и как только он это заметил, то опешил и замер, окинув взглядом всё тело. Тут и там редкие стежочки, они обезобразили тело богини его следом, грубым, огородным.

Крейн замешкался между восторгом и ужасом, примеряя себя к каждому из них и не находя ответа. Одной рукой хотел пришить её к своей оранжерее, второй ударить себя. Встрепенулся, дал себе пару пощёчин, чтобы собраться и закончить работу. Дело оставалось за малым - запереть Памелу в узкой стеклянной тюрьме, в которой теснились десятки вороньих глазок, и подглядывали за его падением. Растения отдавали свой яд парниковому пару, чтобы потом от него задохнулся очередной подопытный. Теперь в пару будет томиться Ядовитый Плющ. Вместо оранжевой робы и наручников она, освещённая светом и напитанная паром, поможет Крейну сделать себя поистине смертоносной. Из образцов ДНК он выведет для неё персональный паралитик и сможет освобождать из прозрачной камеры, поить, давать еду, уберёт стежки, расчешет запутавшиеся от влаги волосы. В детстве, помнилось, привязанный к кресту бабушкой посреди кукурузных полей в наказание за чтение Джойса, видел вдали сильное дерево, выдержавшее пылкий климат американского юга. Дерево стало ориентиром, по которому он отличал реальность от обезвоженного бреда - потом этот ориентир выкорчевали с корнями и пересадили в парк, чтобы оно не высохло без собратьев посреди полей. Джонни остался на кресте один - в новом месте дерево не прижилось, несмотря на все созданные благоприятные условия. Помнилось, пришёл к нему плакать, но не получилось - просто не узнал в трупе свой ориентир и повзрослел. Слишком выцветшей была мёртвая кора. Тело Айви постепенно обретало более насыщенный оттенок, и казалось, Джонни снова пришёл безуспешно плакать; вместо этого, по привычке, одеревенел сам, пока не вспомнил дыхательные практики. Стало нормально. Подумал, что Плющ справится и сама, если её слегка направить. Подумал, как же отвратительно труслив и жалок в такой расточительности. Подумал, что всё ещё жив. Принял решение. Крейн оставил себе только цветы, почти все. Одну пулю он очистил и положил в самодельный конверт вместе с запиской: "Её крестообразно надрезанный носик разворачивается внутри тела в цветок. Это - автопортрет самого прекрасного, что есть в человеке. Не обманись". Оставил Памелу с конвертом в лесу, спрятав между пушистыми зарослями можжевельника. Заткнуть гнев Пугала по дороге обратно смог только тем, что медитировал на механическую коробку передач в угнанной машине - концентрация на переключении скоростей перекричала голод. Потом город перекричал Крейна.

X X

Айви обвилась вокруг него сонным параличом, и стало спокойно, как будто споры остановили не только мышцы, но и сердце. Когда ориентир на реальность ушёл из поля зрения, разум провалился в тихий сон без единого кошмара, хотя какая-то его часть наблюдала комнату открытыми глазами. Часы, кровать, рабочий стол, книжная полка - всё было его и не его одновременно, он был здесь совершенно чужой, в необжитой квартирке без ждущей души, и от этого разливалось по телу тепло - свобода, свобода от обязанностей что-то делать, пытаться, менять разжала ему горло и дала дышать просто так, без цели; можно жить просто так без цели; ему здесь ничего не принадлежало и никогда не будет принадлежать - как хорошо, как светло стало от таких мыслей, ведь с пустыми руками намного легче было бежать. Крейн подумал, или подумал его сон, что теперь он точно сумел бы набраться смелости и повиснуть на петле - в прошлый раз не решился, назвал себя бегущим от ответственности ребёнком; в позапрошлый внушил себе, что миру позарез был нужен такой гений; в самый первый раз просто по-человечески струсил перед смертью. Но теперь, теперь он точно сумел бы! Джонатан улыбался, улыбался счастливо, хотя мышцы лица не выдавали его эмоций. Очень постепенно отмирал он из своего блаженства, и пока отмирал, кадр за кадром приходила к нему реальность. Всё напряжение с переездом, Аркхэмом, Бэтменом, выплевываемыми транквилизаторами, сделками, работой, нарушенным сном - один за другим кусали они его тело, возвращая рефлексы, и вот он уже мог пошевелить шеей достаточно, чтобы отстранённо смотреть на ящичек в рабочем столе, таком близком, в котором, спрятанный в холщовый мешочек, лежал персонализированный токсин для Плюща. Не паралитик, а стандартный фобос, что вытаскивал невротические страхи на поверхность. Он пару раз моргнул, не отводя взгляда, стараясь сконструировать мысли - быть или не быть, бить или не бить, "бить и не быть" или "быть и не бить". Как раз проверил бы, сумел ли в самом деле получить нужную формулу. Такого исследования не было в его планах - процессом руководило чистое любопытство иглы, с перспективой на использование той же технологии против Джокера, который пуще Бэтмена путал все карты в городе и усложнял любую деятельность. Однако, раз она пришла сама. Раз уж она пришла сама, старался убедить он что-то, похожее на совесть, и забыл об этом, когда она пришла печальной. Крейн изучал её грусть и по мере изучения обрел полную осознанность, словно и не было той неги - осталось только послевкусие, записавшись рефлексом на подкорке. Он подумает о нём позже. Поникшая Айви была красива - так выглядело его торжество.

- К сожалению, не я, - медленно выговорил Крейн, привыкая говорить отмирающим языком, который местами как будто был ещё окаменел. Он вспомнил, как имитировал похожую тяжесть в психбольнице, и понял, что несколько переигрывал.
- Я был бы идиотом. Да? Они ведь редкие. Но их никто не нашёл. Проще решить, что всё уничтожено, чем, - Джонатан на миг закрыл рот и прикусил язык, чтобы успевал за ним порезвее. По полости рта потекло горячее железо, - Напрячь воображение. Надо же, кто-то не побоялся выкрасть твоих детей. Скольких людей переварили твои растения? - Пугало кривовато улыбнулся, словно после местной анестезии у стоматолога, - Только не говори "недостаточно". Есть средство, которое отнимает жизнь лучше, чем смерть.
Учёный повел шеей и попробовал напрячь мышцы тела, не в бесполезной попытке сбросить с себя оковы, но чтобы почувствовать его. Он ненадолго замолк, зацепившись взглядом за гладкую кожу там, где не очень давно были безобразные швы. Конечно, она ничего не помнила. Крейн и не даст ей вспомнить - это будет похоже на жалкую мольбу о подачке, обесценит всё, что он тогда в себе нёс. Как она нашла его? Памела, очевидно, была умнее, чем думали её оппоненты. Кажется, в её действиях появился смысл - Пугало бы и сам в первую очередь подумал на себя. Но что дальше?

- У меня есть предложение для вас, доктор Айсли. Сначала выслушай, отравить всегда успеешь, - странно было ощущать себя контролирующим ситуацию в таком положении, но Крейн не собирался размениваться на меньшее. Не при ней и не при перспективе получить желаемое честным путём.
- Газовое состояние моих токсинов фатально для флоры. Если я распылю их над Готэмом, живое задохнётся. Мне не это нужно. Цель - эволюция человека. Я сторонник буддийской теории о том, что у человека нет дальнейшего биологического развития, но согласись, так себе завершённый видок. Примату нужна эволюция сознания, а это - преодоление страха на видовом уровне. Страх толкал людей распространяться, воевать за ресурсы, уничтожать, да, это всё он. Но теперь, когда у человека есть всё, кроме уважения к своему дому, пора его выкорчевать. Однако, - Джонатан облизал пересохшие губы. Слишком давно не произносил столько слов в минуту - пожалуй, с тех самых времён, как прочитал свою последнюю лекцию в Готэмском университете.
- В короткой перспективе, пока я работаю над этим, я мог бы увеличить страх в Готэме и дать ему твоё лицо. Как мелкий преступник боится Бэтмена как огня, тебя бы боялся каждый и вёл себя подобающе. В отличие от цветов, люди потрясающе живучие. Ты, наверное, замечала. Сколько раз ты боролась против одних и тех же компаний? Разрываешь одного директора на части, а там их оказывается целый совет. Твои действия бессмысленны, пока нет страха.
Крейн, любезный садовник кошмаров, смотрел прямо и ясно, в полной готовности отвечать головой за возможную дерзость - опасность не была поводом не называть вещи своими именами. Как и не была она поводом не обозначить суть сделки чётче, слегка расслабив плечи, которые теперь поддавались весьма охотно.
- Всё, что мне нужно - это твоя помощь сделать мои токсины безвредными для экологии. Ты ботаник намного лучше моего. Но не психолог. Иначе бы я предложил убить меня и забрать мои исследования. Без меня они тебе... ну, сама понимаешь, - Пугало нехорошо улыбнулся. Джонатан поступил так же. Про ресурсы в виде редких видов растений промолчали оба - для начала их стоило спасти.

[nick]Scarecrow[/nick][status]хохот ворона.[/status][icon]https://i.imgur.com/RjszR0O.jpg[/icon][sign]https://i.imgur.com/IOSfcVI.jpg https://i.imgur.com/0IXIHlT.jpg https://i.imgur.com/mWunJmj.jpg
...but once you've inhaled death
everything else is perfume.
[/sign][lz1]ДЖОНАТАН КРЕЙН, 42 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> психофармаколог, наркодилер, террорист.<br>[/lz1]

Отредактировано Tadhg Kennelly (2022-09-25 04:16:03)

+2

5

В Древней Греции Памела могла быть Медузой Горгоной, поселившейся не в пещере у моря, защищенной каменным садом из статуй поверженных героев, но владычицей целого разнообразия растительного мира. Живое всегда крепче камня. Живое имеет самое важное свойство: оно меняется и подстраивается. Живые организмы могут пролететь через всю Вселенную на астероиде, и, попав в плодородную почву, ожить вновь. Это так кардинально отличается от состояния жидкости и металлов: твердое, жидкое, пар; так отличается от камня и кристалла: глыба или крошка; так отличается от стабильных величин: в них всегда можно просчитать, что случится. Ошибка настолько мала, что ей не дадут и процента. В таких случаях процент - это уже много.
Плющ - уникальна, ей под силу подчинить даже самый странный класс живого мира - грибы, вот где не угадать, что произойдет у этого не_зверя, не_растения. Мало кто задумывается, что сам является миром в мире - рождаясь уже с микробами, микроскопическими грибами и своей внутренней экосистемой. Состоящий не из - только - плоти и крови, а как будто из небесной материи, причудливым образом соединившейся в один организм, который не только растет, поглощает все живое вокруг себя, но и думает, - что это, если не подтверждение неповторимости каждого из нас? И даже такие разные, все равно люди все похожи один на другого, как по своему строению, так и внутренне. Даже имея разный характер и ценности, чувства остаются одинаковыми. Оставалось только понять, где живут чувства и как рождаются. Ученые уже давно объяснили каждого, разложив на атомы и составляющие. Найдя гормоны, отвечающие за химию в мозгу. Поняв на уровне химических процессов, но... в саму суть не залезешь, там внутри что-то большее, чем простая химия и физика. Там живут осколки Большого Взрыва, ставшие душой.
Ядовитый Плющ, как бывший человек - изначально одинаковая, но неожиданно стала особенной. Такой, которую не повторить, сколько не убей в экспериментах таких же женщин. Формула утеряна, а второй прототип может банально не выжить. Достаточно одного неправильного гена в тысяче тысяч подходящих. Памела Айсли умерла, чтобы мир увидела своими удивительными глазами Ядовитый Плющ. Слезы Василиска текут из глаз усыпанных звездной пылью. Так плачет мать за своими убитыми детьми. Айсли не повернется к Доктору Крейну, пока не смахнет со щек ядовитую росу слез. А после, сделает вид, что раздосадована совсем другими вещами. Ему не понять.
Химия мозга срабатывает раньше, чем рождается первое подозрение и призрачное узнавание. Его голос. Ох уж этот голос! Памеле кажется, словно с ней разговаривает старый друг, знакомый до последней трещины проблем. Памела почти готова бить в набат и требовать объяснений, но не обращая на свои внутренние порывы цепляется за слова. Потому что она - в первую очередь - женщина, а уже во вторую доктор наук. - К сожалению? - В устах Крейна, звучит как насмешка, а ее повтор его слов, бьет наотмашь. Бьет, как ударил бы хлыст, внезапно замедлившуюся, лошадь. Бьет, как отвесил бы пощечину отец, вернувшейся поздно, дочери. Бьет, как бы госпожа отстегала оступившегося раба. Не в наказание, но в назидание.
Один миг, одно слово, и вот от расстроенной женщины не остается и следа. Слова Крейна ее отрезвляют. Он как будто ненавязчиво напоминает, что ей не стоит быть слишком доброй и верить в загнивающий Готэм. Ни в одного из живущих здесь.

Памела и не собиралась отвечать. Дело же не в том, сколько уже сделано, а сколько еще осталось. Вместо ответа, только вдохнет полной грудью и вытянется вверх, будто кто-то потянул за макушку. Женщина сидит ровно и властно, а напротив - жалкое подобие человечишки. В ее глазах он только горбился, сжимался и уменьшался. С каждым словом. С каждым вопросом.
За грустью приходит ненависть, и даже живые ухоженные растения не унимают боль. Крейн ни в чем не виноват, но кто-то же должен заплатить за страдания ее детей? За ее собственные муки. Почему бы не этот доктор - один из многих - кто думает о себе, и хочет чего-то для себя, забывая, что живет в мире, полном и других. - А ты не идиот? - Переспрашивает Памела с усмешкой, вместо ответа на вопрос. Насмехается, чувствуя свою власть.
Айсли не была совсем уж глупышкой, но ее больше увлекала ботаника, чем какие-то другие науки. Потому будучи великолепным специалистом в этой сфере, в других она проседала. При этом, где-то глубоко внутри нее сидела эта чисто женская черта: вытягивать наружу проблемы, на которые можно было бы не обращать внимания. Ей просто необходимо было дотянуться до каждой такой, разобрать на части, а после собрать совершенно в другом порядке, зачастую не решая, а только усугубляя. Сейчас происходило тоже самое, Плющ пропускала мимо ушей то, что не хотела слышать, и акцентировала свое внимание совсем на других вещах. Спрашивая: а не идиот ли он, - намекала на его незавидное положение. Намекала, что если ей перестанет нравится слышать то, что он говорит, то расправа неминуема.

и тем не менее: его голос заглушал внутри тревогу
ей это не нравилось. он как будто имел над ней власть, которую никто ему не давал

Крейн, будто бы понимая ее вопрос правильно, перехватывает инициативу разговора. Айсли думает: мне не нравится. Айсли чувствует: не останавливайся. Боится признаться даже себе, что в общем-то, ей очень даже интересно. Шторм настроения не утихает. Амплитуда только растет. Между смертью и жизнью у Джонатана такой длинный диапазон, но такой короткий срок.
Этот разговор мог случиться в стенах университета, где она училась и работала раньше. Этот разговор мог случиться в баре между пьяными посетителями. Этот разговор мог кто-то поднять даже на кухне. В каждом из "мог" - свой бесславный конец. Философия без реализации - лишь слова, как религия без последователей. Слова, которые забудутся быстрее, чем один собеседник заскучает, высказав все, что накопилось в душе. Но, тем не менее, все происходило здесь и сейчас. Только между ними. Грандиозные планы Крена были не понятны Айсли, но она поддалась его напору и решила выслушать. Похоже, он одним только взглядом взял ее за горло и заставил не отводить глаз.

Не хотелось этого признавать, но Айсли ощущала его умственное превосходство. И, как не удивительно, моральное. Далеко не каждый сможет так спокойно и цепко выдвигать какие-то свои предложения, находясь на краю пропасти. Просить, умолять, валяться в ногах и падать в ее глазах все ниже - да, но вот так говорить с ней, как будто его не оплетали стебли плюща, а в крови не бурлил транквилизатор, дорогого стоило. Памела не хотела признавать, что столкнулась с кем-то, кто продолжает на нее смотреть, когда уже давно стоило отвести бы глаза к полу. - А что мне с этого в долгосрочной перспективе? - Предложение звучало хорошо, но не произойдет ли катастрофы, когда человек лишится страха? Ведь это единственный рычаг, не дающий некоторым уничтожить жизнь на планете. - Все теории хороши, пока не получили практичного подтверждения. - Другими словами, вызывать собой страх, это хорошо, но что дальше?
У Плюща нет плана, только импульсивные решения. Сейчас как будто ей предлагали план, но он входил в противоречие ее внутренним ощущениям. Как будто Крейн гонится за несбыточным идеалом, когда она в свою очередь хочет быстрых решений, которые смогут изменить мир здесь и сейчас. - Чем больше они будут меня бояться, тем яростнее будут бить. Даже не по мне, но по тем вещам, которые я люблю. - Памела не боится последствий, но не хочет, чтобы все парки Готэма легли под лезвие топора. Риск высок, готова ли она пойти на это?
Женщина не отводила взгляд от мужчины, нога, лежащая на ноге покачивалась в такт каким-то своим мыслям. - Возможно... - она не продолжила свою мысль, - возможно, ты просто тянешь время. - В общем-то, в оранжерее было достаточно растений, чтобы с их помощью устроить апокалипсис в отдельно взятом этом подвале, но Памела сомневалась. Прокрутилась на стуле, поворачиваясь к письменному столу на котором лежали разные книги, тетради и дневники наблюдения. Взгляд цепляется за написанные от руки строчки, и здесь какое-то дежа вю, вспомнить бы, уцепиться хотя бы кончиком пальцев за воспоминания. Голос Доктора Крейна обрывает нить прозрения, привлекая внимание к себе... понимание к Памеле так и не приходит. Но ощущения недосказанности повисает в воздухе.

[ х х х ]

Если бы Памела только знала, что произошло между ними в эту ночь. Этот смазанный непонятный образ оставшийся в подсознании: картина написанная несуществующим художником в бело-черных тонах с добавлением красных акцентов. Этот момент почти_смерти, и мгновение почти_жизни. Если бы она только знала, то не стала бы даже разговаривать. Убила бы с порога: как месть и благодарность. Но она не запомнила ничего, чтобы смогло в последствии рассказать ей историю первой встречи с Доктором Крейном. Он не просто вылечил, вытащив из тела пули, но оставил в ней часть себя, что чужеродным цветком прорастет из ее тела в каждом месте шрама. Не нарочно клеймил, оставив отметины, по которым можно будет распознать даже на ощупь. Пальцы скользят по бархату кожи, и останавливаются на каждом бугорке и неровности. Памела стала картиной. Крейн превратился в художника. Теперь все изменилось.
Если /когда/ Айсли узнает об этом, остановить порыв ее гнева будет невозможно. Она ведь не просила ее спасать... а теперь оказалась обязанной. Отплатить той же монетой - отличное решение, но Памела не на рынке, чтобы оценивать свою жизнь.

но хуже этого
теперь он знает ее лучше, чем должен
теперь он пробовал ее на вкус, запомнил на запах
/и пусть это не то, чем выглядит и как звучит/
но он не должен был помогать, когда никто не просил о помощи

Вместо воспоминания о спасителе: конверт и пуля. Внутри не выраженная ярость. Голову просто разрывает на части от желания разрезать каждый шов и проверить, что спрятано внутри. Пошарить там пальцами, выуживая чужеродные семена доброты и заботы о ней. Останавливает себя, забиваясь в самую чащу парка. Восстанавливается, с каждым днем напитываясь водой и солнцем. Чтобы чуть больше, чем через неделю вернуться домой.
В разоренное гнездо. К собственной душе: распятой и растерзанной.
Потребовалось время, чтобы примириться с новым положением дел. Потребовалось время, чтобы найти новое убежище и восстановить хотя бы часть из того, что было уничтожено злыми жестокими руками напуганных людишек. Желание мести взрастало дикой крапивой на пепелище некогда райского сада.
Старые связи не давали ответов, новые не приносили успокоения. Загнанная в угол, собственным отчаяньем и болью, Памела готовилась уничтожить, разорвать и скормить своим мухоловкам каждого, кто переступит границы ее нового жилища. Парк потихоньку уступал ее напору, изменялся и становился куда более жутким местом, чем до этого. Все меньше людей захаживали дальше основной аллеи. Но пока никто не выкорчевывал растения, мать-природа оставалась благосклонна к тем, кто приходил насладиться видами и чистотой воздуха. В парке постоянно стоял легкий цветочный аромат, незаметно для самих людей, расслабляющий и заставляющий чувствовать себя спокойно и радостно. Плющ спряталась на самом видном месте, но продолжала искать тех, кто должен был ответить за ее детей.
Конверт с пулей лежал среди вещей, которые она забрала с собой с прежнего место и казалось, женщина совсем позабыла об этом странном и тревожном подарке.

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

+2

6

Несуразным подростком, наспех сшитым из путаных лохм и коленок, встал на тропу сопротивления всему ничтожному, что доводилось замечать, и кидался на него со строгой диалектикой "окрепни или умри". Всё жалкое, думал, продуцировало не только страдания, но и накликало жестокость, ведь когда есть, кому плакать, всегда найдется тот, кто надавит на слёзные железы. Молодая заинтересованность психологией превращалась в фанатизм, фанатизм становился шизоидным и начинал распространяться на вещи, находящиеся далеко вне зоны человеческого контроля.

На первые свои деньги обзавёлся сантиметровым семенем кливии и возился с ним, чтобы приводить в порядок голову - максимально возможная повторяемость действий изо дня в день действовала терапевтично, но плоды её перестали приносить удовольствие, когда цветок начинал горбиться и, по мере роста, всё больше укреплялся в рабской позе дуги. Кливия - статное высокое растение с мясистым телом и оранжевыми локонами - не желало раскрыться во всём своём потенциале, как бы вокруг него ни вился. Мастерил опору из мягких шерстяных нитей, придерживал сам, поглаживал, повелевал нежности и нашёптывал угрозы, но кливия так и не расправила плечи.

В день отъезда из родной деревни в Готэм, когда вырвал изо рта южный акцент и шаг за шагом выращивал новый говор, встал рядом с печальным горшком, разделив его настроение. Наклонившись, чтобы вдохнуть запах, передумал и взял толстый, гнутый стебель большими и указательными пальцами обеих рук. Мокрым хрустом звучала сомнительная победа человека, и надломленный в трёх местах цветок наконец-то встал прямо, зафиксированный безобразно-жёлтым скотчем. Выйдя из холодного аффекта, съежился сожалением и попросил прощения. Сочной рыжине лепестков не суждено было увянуть - сожжённые останки её оперированного тела были выпиты с первыми утренними кофе новоиспечённого студента психологии.

С тех пор, думалось, непослушание делало Крейну больно, и наибольшей симпатии удостаивались те подопечные, кто делал всё беспрекословно и задавал только правильные вопросы. Как специалист, понимал, что таким образом отсеивает людей с независимым мышлением, но не мог заставить себя работать с теми, кто не признавал тотального авторитета наставника. Долгие объяснения казались невыносимой тратой времени, которое можно было уделить исследованиям и поискам, и верно было бы признать, что с тех пор не изменилось ничего. Памела - непослушная кливия - поднимала в нём бурю фрустрации, которую с трудом проглотил, чтобы не сказать лишнего - не  сломать, не ранить. Помнил всю нежность её плоти изнутри, помнил треск стебля, помнил голые ветви высохшего дерева и, возможно, фундаментально ошибался в том, что относился к Айви не как к человеку.

Возможно, будь она у него под колпаком, всё было бы лучше. Возможно, она планировала очередной набег на грабли. Возможно, что Крейн просчитался с почерком в письме и совсем не подумал о том, что когда-то может быть пойман властями. Теперь она смотрела на его записи, а он с удивлением кашлял собственным сердцем. То ли нервы, то ли спазмы от отмирающего из паралича тела, давили и распирали, и он решил отвлечься от них вопросом, которым задавался вполне искренне:
- Для чего я тяну время?
Странная тяжесть выученной беспомощности поднималась по тканям вверх и норовила отравить голову, но Крейн сжал зубы и не пропустил её дальше. Казалось, что ничего не получится, и все попытки бессмысленны - Готэм обязательно доест Памелу и бросит её догнивать в Аркхэмский карцер, потом доберётся и до него и превратит учёного в ряженого злодея на потеху полиции. От жажды эволюции останутся лишь останки, на которых будет танцевать Джокер, завлекая Бэтмена в свой бессмысленный уроборос. Может быть, Айви права, что не доверяла ему беспрекословно. Может быть, он только думал, что способен изменить мир. Но нет, глупости, вон, и вот Крейн встряхнул головой, как вышедшая из воды собака, повел плечевыми суставами и посмотрел на более совершенную форму Медузы Горгоны без злости, злорадства или опаски окаменеть мягким мхом.

- Ты говоришь про здоровый страх, избавиться от которого у меня нет цели, - один из студентов бывшего профессора когда-то трактовал речи доктора Крейна неправильно и оставил ему вдохновенную записку о том, как добрый учитель помог ему избавиться от страха смерти и наконец наложить на себя руки. Джонатан тогда немного позавидовал, но был разочарован тем, что относительно способный ученик перепутал инстинкт самосохранения с навязчивостью фобий, - Иначе мы и правда получим анархию. Между мыслью и действием не останется расстояния, и можно будет грабить, жечь, резать. Принципиальная разница в том, что тот, кто косит зелень в страхе перед Ядовитым Плющом, на самом деле боится не её саму, а потерять из-за неё прибыль. Так развязываются войны странами-гегемонами - люди трясутся за своё финансовое превосходство и боятся не врага, а его большего преуспевания в гонке ресурсов. Природа этого страха другая, нежели та, которой руководствуется змея, кусающая превентивно. Она невротическая.

Джонатану было странно, он чувствовал себя тем, кто говорит скорости света замедлиться, а матери сделать аборт. Чистой рациональностью он осознавал, для чего выбирает поделиться с ней наблюдениями, но на телесном уровне он словно предлагал хаосу поселиться в коробке. Что-то пугающее было в столь неприкрытой женской энергии, что-то, что веками сводило предсказуемость мужчин с ума и обваливалось на них яблоками раздора. Да, он определённо знал, как ей лучше, и был уверен в этом, как солнце уверено в закате. При этом он не знал ничего - не мог просчитать ни одной её реакции, такой непоследовательной и сбивающей с толку, и продолжал говорить, связанный на минном поле, где взрывались её чувства.

- Невроз иррационален и взращивается в голове, отталкиваясь от первичной реакции здорового страха в теле, но превращаясь на ходу в сущее извращение. Поэтому невроз всегда ведёт к разрушению. Боишься войны - разрушаешь себя, боишься оказаться слабым - развязываешь войну. Точно так же: боишься обеднеть - нападаешь на Ядовитого Плюща, но если боишься Плюща, то готов обеднеть, лишь бы не иметь с ней дела. Всё зависит от сути фобии. Действия невротика всегда направлены на избегание того, что их пугает. Это похоже на раскачивающийся маятник. Избегаешь - испытываешь удовольствие - удовольствие закрепляет привычку избегания - невроз закрепляется ещё сильнее. Если нагляднее - Anorexia Nervosa потому и психическое заболевание, что не есть - приятно. Настолько страшна еда. От такого можно попробовать излечиться у опытного психотерапевта, но что если у него та же фобия? Коллективный невроз имени Памелы Айсли. И тогда разрушение человека перестанет касаться всего, что связано с тобой. А пока это так, я буду рассчитывать на твою помощь как ботаника. Я не слепой идеалист, мне предстоит долгая работа. Я научился внедрять новые неврозы, но ломать не строить, да? Мягко убрать этот механизм будет очень сложно. Может быть, я и не успею. Попробовать всё же обязан.

Крейн лукавил о самом уязвимом - о выкраденных у Памела растениях. Разумеется, тот, кто выкрал их, не боялся её, и скорее страх остаться без наживы подтолкнул его на кражу, значительно перевешивая маленький риск оказаться жертвой расправы - очевидно, что такой человек, или не совсем человек, до сей поры купался во вседозволенности и очень к ней привык. Не знающие такой вседозволенности воры зарились не на святыни для матерей, а на кусок хлеба или просто деньги. Что-то значительно проще. Однако, как поступит этот вор, если, оставшись на территории Готэма, вдохнёт новый токсин Пугала и получит замечательную фобию с Памелой в главной роли? Очевидно, что страх парализует любые его действия, которые могут привести к встрече с матерью-природой. Чего он испугается больше - того, что Айви узнает о том, как он уничтожил растения, чтобы его нельзя было ни в чём заподозрить, или того, что Айви узнает о том, кто именно их выкрал, если он просто оставит их и сбежит из города? Быть может, что-то третье? Крейн не мог предугадать его действий, однако, был крайне вдохновлён разузнать, прав ли в своей ставке на то, что вор уничтожит эти растения. Пугалу не нравилось быть связанным, но мысли об эксперименте оживили его гадкое сердце. В этот раз они были совершенно солидарны с Джонатаном, выбравшим не озвучивать свои догадки Памеле. В конце-концов, эта краткосрочная потеря всё равно стоила того, чтобы получить полный контроль над Готэмом. Если только... мог ли Бэтмен найти антидот? Крейн задумался об этом с крайней степенью неудовольствия. Когда он писал свою первую диссертацию, он и не думал, что главными сложностями в его жизни будут не сами исследования, а препятствия, тут и там выскакивающие на его пути. Мозг устал думать, Джонатан запрокинул голову и оставил её на спинке стула.

- Рабочая альтернатива для тебя - аннигиляция вообще всех людей. До единого, - даже младенцы, выросши, найдут способ построить цитадель смерти, но Крейн, манипулятивно обходя острые углы мягкой женщины, решил это выразить иначе, - Нынешний человек, как мыши из Вселенной-25, не может жить в раю, не создавая проблем. Тем хватало всего - еды, воды, простора, но постаревшие особи испугались потерять тёплые места под солнцем, коих более чем хватало, и начали пожирать своих детей, дети научились беспомощности и подчинились иерархии, возникшей из ниоткуда. Поэтому всех убить, до единого. Но тут я тебе ничем не помогу. Слишком... неинтересно.

И всё-таки Пугало вновь нехорошо улыбнулся, одними губами, пока, разморенный тем, что сделал всё, что мог, закрыл глаза и поддался неожиданному расслаблению. Это был конец его хода, иные, как тяжесть выбора отравить Памелу или нет, не представлялись возможными. Было приятно отдать свою судьбу в чужие руки без чувства вины, что чего-то не сделал. Крейн почувствовал какую-то тёплую благодарность к крепкости лоз; даже перед лицом смерти, человек не может подлинно расслабиться, если он в состоянии пошевелить рукой. Джонатан почувствовал свой блаженный зевок, словно бы не он ходил по самой грани.
- Выберешь смерть, сделай из меня удобрение для какого-нибудь платана. Я с одним когда-то неплохо ладил. И... - он сделал паузу, словно сомневался в следующем напутствии, - Оставь глазные яблоки на подоконнике. Может, мой ворон вернётся их склевать. Он вечно засматривался на них клювом, но я научил его бояться.

[nick]Scarecrow[/nick][status]хохот ворона.[/status][icon]https://i.imgur.com/RjszR0O.jpg[/icon][sign]https://i.imgur.com/IOSfcVI.jpg https://i.imgur.com/0IXIHlT.jpg https://i.imgur.com/mWunJmj.jpg
...but once you've inhaled death
everything else is perfume.
[/sign][lz1]ДЖОНАТАН КРЕЙН, 42 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> психофармаколог, наркодилер, террорист.<br>[/lz1]

Отредактировано Tadhg Kennelly (2022-09-26 06:57:06)

+2

7

I... am the vinegar and salt
And you... are the oil that dissolves
My frustration

В темных коридорах закрытого клуба "только по личным приглашениям", скрывается много тайн. Самые влиятельные люди города предпочитают отдыхать здесь. На улицах города под масками прячутся злодеи и герои города, в стенах клуба - обычные люди, желающие на какой-то миг стать не собой. Притвориться или жалким рабом, отречься от своего высокого поста, отдаться на волю случая и настроения другого человека или наоборот, получить полную и неограниченную власть над другим человеком. Чаще, социальная роль и модель меняется кардинально от той, к какой привыкли в реальной жизни. Люди, особенно люди со статусом, хотят почувствовать себя зависимым. Перестать принимать решения и прогибать своей волей. Стать зависимым - это ведь тоже выбор, на него, может, нужно даже больше решимости, чем при принятии важных решений, от которых зависит благосостояние миллионов человек. Доверие - особенно доверие себя самого - очень сложная штука. Слишком много в жизни происходит темного, злого и нехорошего, чтобы отпустить себя и беспрекословно подчиняться. Ты знаешь все ответы? А она? Хочется верить, что кто-то в этом заведении точно знает, и если прислушаться - расскажет. Только позволь себе услышать.
В Готэме не сыскать человека - особенно статусного - кто признался бы в посещении клуба "Зверинец", в принципе, о нем предпочитают молчать. В списке заведений города он не значится, на картах не отмечен, даже вывески нет. Обычный дом, обычный подъезд. Как будто это очередной многоквартирный муравейник, только вот окна все одного цвета - темно-синие - будто покупались на заказ в одном магазине. Плотная ткань не пропускала через себя свет, не показывала тени людей, в принципе исключала возможность получить хоть какую-то зацепку, что творится внутри. Зайти в подъезд можно только отсканировав карточку-визитку, но и дальше пускают далеко не каждого. Пусть посещение клуба анонимно, каждый из гостей этого дома заранее проверяется. Слишком велик риск. Богатые и влиятельные платят слишком высокие взносы, чтоб их жизни потом могло что-то угрожать.
Пройдя охрану, которая проверит на наличие оружия, каждый из гостей оказывается в небольшой комнате, где он может переодеться и обязательно надеть маску - это правило заведения. Гости могут ходить хоть голые, если им так захочется, но лицо необходимо скрывать. Каждая маска выполнена в виде какого-то животного или птицы. Постоянные гости уже давно сделали на заказ свою личную маску, но если человек новый приходит без маски, то всегда на выбор есть стандартные.
Кроме богатых и знаменитых, в клубе оказываются и обычные - смертные - хоть и редко. Порой карточки теряются, а нашедший приходит посмотреть чисто из любопытства. Первый раз можно прийти за символический взнос, а после - или находится тот, кто оплачивает вечеринку, или человек сам находит как отплатить за пребывание в животном мире. Кто-то не возвращается сюда. Кто-то не может не вернуться. Чаще приходят не случайно, а по приглашению: как благодарность за оказанные услуги или в надежде удержать и получить от человека то, что вертится в самых откровенных фантазиях, настолько смелых и пугающих, что сказать о них вслух не поворачивается язык.
Власть развращает. Власть окрыляет. Власть дает почувствовать себя совсем другим человеком. Переродиться, открыв дорогу внутреннему чудовищу. Попробовав вкус покорности, страха и обожания лишь однажды, чудовище уже не отступит. Будет требовать. Будет рвать изнутри на части. Будет звереть все сильнее. Пока не захватит полностью, подчинив себе.

Памела Лилиан Айсли - дочь своего отца - такая же целеустремленная и упрямая. Если уж что-то решила, то отступить для нее хуже смерти. Еще с подросткового возраста устраивала дома бунт, шла против семьи и семейного дела, считая, что этот бизнес погубит планету, не оставив шанса потомкам на жизнь. Отец считал, что перерастет, перебесится, а после займет его место в корпорации. Но девочка оказалась куда более принципиальной и как будто вышла на новый уровень упрямства, перепрыгнув родителя в этом вопросе. Вначале на ее подростковый бунт не обращали внимания, потом пытались переубедить, а когда ничего не получилось, разразился скандал, в котором все показали себя не с лучшей стороны. Отец отрекся от дочери, а Памела сказала, что больше никогда не вернется в этот дом. Забрав с собой все, что было дорого, девушка ушла из дома, кинув в лицо родителю кошелек с кредитными карточками, как бы заявляя: пользуйся сам своими кровавыми деньгами.
Мать со временем пыталась растопить сердце дочери и наладить их отношения с отцом, но Памела была бы не собой, если бы отступила от своих убеждений, оказавшись в этом даже сильнее и решительнее отца, который сдался раньше, пытаясь и самостоятельно попросить прощения, вернуть дочь домой.
Младшая Айсли сожгла мост, ведущий к родительскому дому и разрушала все попытки с их стороны отстроить его заново. Ее уход из дома - решение, которое зрело ни один год, и не имело ничего общего с побегом на эмоциях. Эмоции утихли, но ненависть к семейному делу никуда не делась.
Вещи из дома лежали в коробке долгое время, может, даже несколько лет, пока не понадобилась одна из книг - собственно, только их девушка и забрала - в любимой книге по ботанике, редком и занимательном сборнике растений центральной Австралии, оказались не только нужные знания, но и визитка "Зверинца". Памела удивленно осмотрела визитку: черная пластиковая карточка, на лицевой части изображение, выполненное серебряной и золотой краской: половина морды золотого тигра причудливо сплетается с половиной морды серебряной антилопы. Хищник и добыча. Двойственность завораживала.
Девушка покрутила ее в руках, с обратной стороны карточка оставалась черной. Что это и откуда оно оказалось в ее книге, Памела не понимала, но решила, что забыл кто-то из домашних. Отец не редко пользовался домашней библиотекой, мог взять почитать и эту книгу.
Карточка осталась лежать на столе, рискуя остаться забытой, а после - выкинутой или спрятанной в дальний ящик. Зверинец мог остаться той тайной, о которой Памела бы никогда не узнала. Но получилось иначе. Вернувшись домой вечером, девушка была настолько уставшая и изможденная, что не стала даже включать свет, а побрела к кровати, чтобы завалиться спать. Раздеваясь по дороге, девушка остановилась около стола, и заметила серебряную вязь букв, проявившихся в лунном свете на черной поверхности карточки. Прочитав, поняла, что это адрес. Тут же записала его на листок, и решила проверить потом, что это за место. Любопытство всегда брало верх над осторожностью.
Через несколько дней набравшись смелости, Айсли пришла на указанное место, увидела большой мрачный дом с множеством окон и только одной дверью. На двери ни звонка, ни домофона, ни молоточка для того, чтобы постучать. Только вместо замка - гладкая панель под дверной ручкой. Приложив карточку, девушка услышала щелчок и дверь открылась, впуская ее внутрь.
Охрана не спросила ни имени, ни откуда у Памелы карточка. Если смогла войти, значит так нужно. Легкий осмотр, чтобы не пропустить оружие и каких-то записывающих устройств. "Зверинец" умел хранить свои тайны. А далее - маскарадная - так называли работники заведения комнату, где гости переодевались. В небольшой комнате девушка-администратор. Откровенный наряд, практически не лишающий места воображению, и маска совы, закрывающая все лицо. - Здравствуйте, вы здесь первый раз? - Она спрашивает, но звучит так, словно утверждает. Памела кивает, хочет спросить что-то, но удерживается. Наверное, выглядело бы очень странно, если бы она спросила: что здесь происходит. А спросить стоило, ведь то, что за дверью способно шокировать. Подобного не увидишь за пределами этого дома.
Голос администратора звучал несколько механически, как будто его пропустили через мясорубку. Полная секретность? Но как же тогда заметная и запоминающаяся россыпь созвездия родинок с груди, уходящая к левой ключице и плечу? Памела засмотрелась на них, мысленно соединяя в причудливую форму, словно смотря на звездное небо. - Выберите, пожалуйста, маску. - Администратор отвлекает от себя, указывая на стену, зеркало на которой неожиданно становится прозрачным, открывая вид на разнообразие масок. Айсли подходит ближе, рассматривая. Внимание почти сразу задерживается на маске черной лисы. Представляет ее на себе: огненные волосы так чудесно должны гармонировать с темной жесткой шерстью маски. Представила, улыбнулась и указала пальцем с длинным ногтем, выкрашенным в темный цвет с серебром блесток: - вот ее. - Выбор был сделан, зеркало вновь превратилось в зеркало, а через несколько минут миниатюрная девушка в маске мышки принесла в комнату маску лисицы.
- Вы будете переодеваться? - У Памелы не было с собой никакой другой одежды, потому девушка отрицательно покачала головой. В общем-то, она была одета хоть и не для такого места, но в своем обычном стиле: удобные черные туфли-лодочка на высоком каблуке, темно-сливовое вельветовое платье, делающее Памелу похожую на черный георгин. Пальто, в котором пришла, оставила на входе в гардеробе. Бледная кожа девушки казалась еще более молочной в мягком тусклом оранжевом свете ламп. - Ваше право, надевайте маску. - Кротко ответила администратор.
Айсли подняла маску с подставки и увидела крепкие ремни, удерживающие маску на голове. - Поможете мне? - Администратор молча подошла, и помогла плотно закрепить ремни на затылке гостьи. Она делала все быстро и четко, не перетянула, но и не оставила маску болтаться. Все для комфорта. - Маску снимать нельзя, это единственное правило заведения. Все прочие вы устанавливаете с партнером сами. Если вдруг начинает происходить что-то, что вас не устраивает, в каждой комнате есть тревожная кнопка. Главное, запомните, здесь с вами не случится ничего, чего бы вы сами не захотели. Не бойтесь, пойдемте. - Казалось, в этой речи голос девушки-администратора потеплел, приобрел вполне человеческие интонации. Как будто программа по изменению голоса на короткий миг дала сбой.
Вряд ли Памела задумывалась над словами, которые ей сейчас сказали. Наоборот, вся эта таинственность только завораживала и завлекала зайти, узнать, попробовать себя. Но волнение било мелкими ударами тока где-то внутри. Разрывалось во все стороны незаметными молниями, а после разливалось по телу ледяным озоном. Так ли страшно прыгнуть в омут с головой? Так ли опасны местные черти? Не встретится ли ей самый настоящий дьявол?

Вспоминать первый раз всегда волнительно. Памела была не готова к такому: ни к тому, что там увидит, ни к тому, что познает. Она не пришла подчиняться, но и не жаждала подчинять. Только интереса ради. Посмотреть, что же за "Зверинец" и какие твари в нем обитают. Звери, все как один, оказались людьми. Играли в игры, разрешая себе перестать быть собой. У Памелы в первый раз не получилось. Девушка держалась за свою личность, как за спасательный круг. Но с интересом смотрела на то, как люди находили себе других людей. Как один взгляд или случайная фраза становились началом чего-то общего - какой-то тайны, оставшейся только между ними за закрытыми дверями.
Во второй раз девушка решилась зайти дальше, узнать что происходит в одной из комнат. Ее выбрали, а она согласилась с этим выбором. Правила игры объясняли на ходу: что можно, чего нельзя и как нужно себя вести, чтобы хозяин остался доволен. Памела попробовала лишь раз - подчиняться - но поняла, что здесь хочет другого. Хочет узнать сколько в ней самой силы. Или, возможно, не смогла встретить того, кто бы справился с ее упрямой натурой. Становиться хозяйкой другого человека также непросто, как и заботиться о цветущем саде. Каждое растение требует особого внимания и своего подхода, так и каждый человек - в каждый конкретный день - требует толики внимания, понимания и принятия. Памела презирала мужчин - потому что не встречала ни одного, способного покорить ее; потому что что мужчины только пользовались, но никогда не отдавали столько, сколько получали - и даже здесь не могла подчиниться ни одному. Памела презирала мужчин - искренне и от всего сердца - потому здесь нашла выход эмоциям в отношении них. Ей нравилось причинять им боль, унижать, указывать на их место. В жизни более мягкая, хоть и такая же эмоциональная, она не позволяла себе чрезмерного высокомерия. Но как только на лице оказывалась маска, притворство реального мира отлетало за пределы стен этого заведения. Айсли превращалась в ту версию себя, которой не гордилась, но в которой находила отдушину.
Много позже именно Ядовитый Плющ переймет ту личность, что зародилась еще в стенах "Зверинца". Много позже сама Памела заметит, как сильно меняется, когда на лице оказывается маска: будь то лисы, плюща или ворона. Совсем не важно, главное, что в самой женщине взрастет двойственность, от которой уже не уйти и не скрыться. И которую в ней некому будет полюбить, принять и возвести в абсолют идеала.
Теперь Памела редкий гость в этих стенах. Время сжирают другие увлечения и дела, но раз в месяц она находит ночь, чтобы уделить своему рабу внимание. Вот только последние пару раз он заставил ее ждать, а в последний так вообще не пришел. Наказанием было - поиск нового раба.
Когда же ее постоянный объявился: слезно умоляя простить ничтожество и наказать, как угодно, только не прогонять и не передаривать, женщина кинула в него поводок: - никакой сессии. - Лучшее наказание того, кто хочет быть наказан, это отсутствие наказания, как такового. - Проваливай. Я больше не хочу тратить на тебя время. - Выглядело все так, как будто происходит семейная драма. Только один стоит на коленях и вымаливает прощение, а вторая сидит и безразлично рассматривает собственное идеальное покрытие ногтей. Как будто важнее маникюра в этой вселенной ничего больше не происходило. - Ты мне отвратителен. Не хочу, чтобы меня стошнило, если я опять прикоснусь к такому куску дерьма, как ты. - Уже и не разобрать игра это все или все сказанное произносится всерьез. Жалким червяком мужчина подползает ближе, держа в зубах поводок. Скулит, виляет задом и трясется всем телом, будто бы вот-вот разрыдается.
На входе администратор вручила Памеле коробку с подарком, внутри лежали дорогие украшения. Не стоило труда понять, от кого этот подарок. Отказываться от подарка женщина не стала, но сама для себя решила, что так просто не простит. Если червяк хочет получать ее внимание, то должен приходить вовремя и не заставлять ее скучать вечером, который она освободила специально для этой встречи. После становления Плющом, Айсли начала ценить свое время куда сильнее. Как будто стала чувствовать более остро его движение. Не просто знать, что все смертны, а видеть часы, отмеряющие именно ее век жизни.

Женщина заходит в большой просторный зал с множеством столиков. Помещение все в темно-синих тонах, и только белые скатерти на каждом столике, как айсберги в холодном Северном Ледовитом океане. Памела не смотрит по сторонам, не ищет знакомых, и четко знает, за какой столик сядет, как и официант знает, что будет пить гостья. Здесь все любят традиции и постоянство, кто она такая, чтобы что-то менять? Узкое платье заставляет идти небольшими шагами, делая походку неторопливой и чарующей. За ней на поводке плетется пес. - Рядом, - тихая раздраженная команда, и вот животное уже поравнялось с ней, а не стыдливо прячется сзади.
Если бы кто-то из-под маски мог увидеть ее строгое лицо, невольно сравнил бы со Снежной Королевой, случайно заблудившейся в узких темных коридорах этого дома. Маленькое черное платье подчеркивало узкую талию и пышную грудь; высокие черные кожаные перчатки, заканчивающиеся где-то чуть выше локтя, скрывали белизну кожи; острые носки лакированных туфель разрезали пространство каждым шагом, а стальные набойки на высоких каблуках отбивали монотонность и четкость каждого шага. Женщина не смотрела себе под ноги, только вперед, и как будто чуть выше головы собеседника, словно никто здесь не интересен, и вышла в ресторан, находящийся в клубе, не для того, чтобы выпить коктейль и познакомиться с кем-то, а показать как презирает местный контингент. Словно каждый - хоть сидящий как хозяин, хоть лежащий у ног - одного уровня: ниже ее собственного.
Коктейль, какая-то кроваво-красная муть, на столике не тронут. Чтобы пить не снимая маски, достаточно взять трубочку или заранее сменить маску на такую, которая открывает губы. Памела не выбирает ни один из вариантов. Сидит, словно ждет кого-то, а у ее ног - тот самый раб, одетый лишь в пояс верности и маску. Из-под зада виднеется куцый псиный хвост, а на шее ошейник и намордник поверх маски.
Если бы кто-то рискнул спросить, зачем Памела сюда приходит, вряд ли услышал ответ. Не потому, что женщина не захотела бы отвечать, а просто потому что не нашла бы что сказать. Очевидно, ей нравилась власть. Очевидно, она получала удовольствие от визитов сюда. Но это ли главное? Явно было что-то еще. Какой-то крючок, подцепивший Айсли еще в первый раз. Возможно, мужчина, к которому так и не рискнула подойти. Или возможность признаться хотя бы себе, что в жизни она не может реализовать себя полностью и всесторонне, часто скрывая и закапывая в глубине себя ненависть и жестокость, которые здесь находили пути выхода. Это Плющ могла без зазрения совести убить или покалечить, но Памела Айсли - никогда.
За столик подсаживается мужчина в маске змеи, пес у ног хозяйки тихо рычит. Она дергает за поводок, напоминая, где он находится и что так себя вести неприлично. Мужчина спрашивает, кивая на пса: - кусается? - Айсли ведет рукой, словно говоря: ой, глупости, а вслух: - жрет дерьмо. - Они смеются, а пес опускает морду и скулит. Никто не видит, но Памела улыбается. Возможно, этот раб еще и не безнадежен. С другой стороны, в ее взгляде четко читается желание найти себе новую игрушку, которая еще не успела разочаровать в себе. Змей продолжает говорить, пытаясь то ли познакомиться, то ли задумал что-то предложить. Вот только он ей мало интересен, но компания выпить по коктейлю не помешает. Все равно вечер был испорчен нытьем раба еще в самом начале. Вряд ли его теперь хоть что-то может скрасить. Разве что нахождение нового интересна.

[ х х х ]

Ядовитый Плющ сфокусирует взгляд на Докторе, а потом ответит с такой поразительной искренностью: - я не знаю. - Чем дольше длилась ночь, тем больше слабела Айсли. Без солнечного света она становилась апатичной. Осенью меньше, но зимой вообще могла впасть в спячку. Сейчас после посещения оранжереи и получения такого необходимого ультрафиолета, пусть и искусственного, кровь по жилам забурлила куда быстрее. Потому у нее еще оставались силы на яркие сильные эмоции. Осень успокаивала Памелу, кутала в меланхолию, но даже она не способна была полностью успокоить рвущееся на части материнское сердце.
Несмотря на незавидное положение Доктора Крэйна, разговор между ними - это не взгляд свысока. Он пытался убедить ее, объяснить и показать другой путь, а не вымолить кусочек жизни или получить к себе расположение, путем сложных манипуляций. Когда эмоции перекрывают разум, самое простое - это увести бурный поток в другое русло. Избавить воду от необходимости протискиваться в узкий проход, но разрешить разлиться на площадь и в конечном итоге успокоиться до состояния древнего озера. Водная гладь - зеркало. Падающий с дерева лист порождает круги. Вот такие круги - это и есть спокойный голос Крэйна. В нем не ощущалось даже страха, что интриговало и заставляло прислушиваться, а прислушиваясь - успокаиваться. - Ты же у нас доктор, тебе виднее. - Без издевки, скорее соглашаясь в превосходстве его знаний. Скорее раскрывая свой собственный разум пониманию его слов. Скорее разрешая мысли расцвести и разбросать семена новых знаний, инородных суждений. Как будто не случится ничего страшного, если сейчас она ему поверит. Айсли не привыкла доверять мужчинам. Но здесь и сейчас она хотя бы слушала.

Слишком сладко, - женщина облизывает губы, и в очередной раз подмечает, как же складно говорит Доктор Крэйн. Его хочется слушать, как будто они на лекции, а она его самая преданная ученица. Слушать и не перебивать. Когда-то давно в жизни Памелы уже был такой мужчина. Как же он говорил, сколько всего обещал. Он был тем, ради кого еще юная девушка готова была пойти на все. И она пошла, подставив всю себя ему на растерзание. Эта болезненная любовь уничтожила ее изнутри, а после изменила и снаружи. Невозможно стать особенной и остаться прежней, верно? Плющу уже никогда не вернуть той наивности и доверчивости. Она уже никогда не сможет посмотреть на мужчин, как на субъект, в ее мире они потеряли право на собственное мнение и волю. Каждый для нее лишь объект, приносящий ей деньги, удовольствие или удовлетворение. Сейчас же Крэйн заставлял посмотреть на него под другим углом. Айсли не хотела этого. - Почему я должна верить тебе? Где гарантия того, что если я помогу тебе, ты не сделаешь первый свой эксперимент на мне же? - Доктор Айсли хорошо разбиралась в ботанике и фармакологии, но плохо понимала эмоциональное воздействие некоторых препаратов, отслеживая больше практическое воздействие, не смотря на эффект накопления. Преображения и перерождения. Как будто верила только в мгновенные решения. Всегда проще отнять волю, чем сделать так, чтобы человек сам захотела сделать что-то. Заставить, принудить, обязать.
Опирается на колено и подается вперед, как будто хочет своим лицом дотянуться до лица мужчины, несмотря на то, что их разделяет добрый метр: - а что, если я просто заставлю тебя подчиняться мне? Не обязательно же тебя убивать, чтобы получить твои записи. Сам все расскажешь. Я только попрошу. - После своего перерождения, Айсли научилась подчинять себе мужчин уже далеко не стеком, а одним лишь поцелуем, отравляя аккурат настолько, чтобы он не умер, но увидел в ней свое все. Другое дело, что в таком состоянии никто не способен создавать ничего нового, но все старые знания и навыки никуда же не пропадают? Почему бы не провести такой эксперимент? Рискованно... одергивает саму себя, понимая, что он не из числа тех, кого можно разменять и заменить кем-то другим. Замысел Крэйна поражал своим размахом, но мужчинам свойственны наполеоновские планы. Женщины всегда более практичным. Идея Доктора ей понравилась, но ощущение неполноты картины заставляли ее сомневаться. С чего ему давать на блюдечке такие возможности ей - женщине, которая пришла его убить. Может, именно так и пытается обмануть? Предлагая нечто невозможное, только бы продлить свое жалкое существование. Бурю не спрятать в стакане, но как-то здесь и сейчас только этим и занимались. При чем - оба.

Айсли не палач. Пусть она и считает, что люди слишком сильно вредят экологии, но устраивать геноцид - это не к ней. Кажется, или Крэйн знает об этом? Возвращается в прежнее положение, садясь ровно. Видно, что осанка поставлена с детства танцами, потому ей попросту не комфортно сидеть как-то иначе. От того и подбородок кажется задран чуть-чуть к верху, делая ее образ несколько горделивый и высокомерный, даже когда она себя так не чувствовала. Как, например, сейчас.
Фигура Крэйна - такого расслабленно развалившегося на стуле, с запрокинутой головой - более отражала именно то отношение безразличия и высокомерия, чем ее прямая и статная. Он как будто показывал, что не боится. Не боялся или только делал вид? - Если бы я только хотела, - проговаривает и останавливается. Ей не хочется уподобляться всем, кто бравирует своими сильными сторонами. Конечно, если бы она захотела, то смогла вывести такие растения, которые отравили бы всех людей. Возможно, она бы смогла убить всех людей. Или настолько их изничтожить и разделить, что спасла бы Землю, только какой в этом смысл? Остаться одной, самой превратиться в розовый куст - многолетник - и ждать неминуемого конца? Рано или поздно солнце потухнет, планета умрет. Возможно, люди придумают как сохранить планете жизнь, но чтобы это случилось, для начала нужно самих людей - преобразить. Спотыкается об эту мысль, как будто понимает, что и сама думала об этом задолго до того, как Крэйн произнес эти мысли вслух. Спотыкается об это, и акцентирует внимание, потому что теперь уже не уверена, что эта мысль действительно ее собственная. - Нет смысла убивать все человечество. Добрых и честных людей куда больше, чем алчных и злых. - Слышать такое от взрослой женщины, наверное, весьма наивно, но она действительно так считает. Материнское сердце полно любви, и даже в своей ненависти оно может найти границы.

Айсли не палач. Потому сейчас, наблюдая за тем, как мужчина отдается на откуп ее воле, испытывает только интерес. Ей не понятно, как тот, кто до этого так ловко держал ее внимание, заставляя ловить чуть ли не каждое слово, так просто позволяет себя убить. Больше того, даже здесь выдает указания, как после распорядиться со своим телом. Ощущение полного контроля над ситуацией не отпускает. Женщина уже сталкивалась с такой потребностью у другого человека. Она видит в этой необходимости все держать в рамках и границах нечто трогательное. Как будто они сейчас не в подвале, а в "Зверинце" и мужчина разрешает себя не убить, но выпороть, хотя до этого сам же и сжимал пальцы на ее горле, заставляя подчиниться его воле. Памела сбита с толку, но убивать его она не собирается. Больше - нет.
- Мне нужно подумать, - встает со стула бесшумно. Подходит ближе, снимает перчатку, касается пальцами тыльной стороны его ладони, будто в проявлении нежности, на самом же деле вновь отравляя. Яд не убивает, но вызывает временный паралич. У нее будет меньше пяти минут, чтобы уйти, а у него не будет даже возможности открыть глаза, чтобы посмотреть вслед.
Лоза мягко отпускает тело мужчины, а до его слуха доносится: - приходи через три дня в полдень в Парк. К пруду с домом лебедей. - Это приглашение на отсроченную смерть? Достаточно ли сильно Крэйн хочет заполучить себе в союзницы Ядовитый Плющ, чтобы добровольно прийти на ее территорию?
Уходить вот так, все равно, что сбегать с бала до двенадцати и забыть потерять хрустальную туфельку. Королевство так велико, заблудиться бы в мрачных улочках города, чтобы на одной из стен прочитать пророчество, которое укажет путь. Неизвестный мессия сегодня говорит именно с Ядовитым Плющом, готова ли принять его слова за чистую монету? Готэм сочится болью, и Памела не станет той, кто в состоянии утешить и утереть слезы. Но она так отчаянно пытается изменить в этом мире хоть что-то... бегство, это еще не проигрыш, но попытка разобраться в собственных мыслях. Невозможно заключить с человеком честный договор, пока он связан. Ядовитый Плющ идеалистка.

[ х х х ]

День оказывается пасмурным, Памела видит в этом знак: Крэйн не придет. Все его предложение о сотрудничестве уместилось в жалком желании сохранить свою жизнь. Так думает женщина, расхаживая с самого утра по своей комнате, больше похожей на розовый сад. Светлое платье волнуется на ветру, придавая схожесть с головой созревшего одуванчика: вот-вот разлетится на десятки отдельных зонтиков-парашютов. Ткань ни на минуту не пребывает в спокойствии. Легкая, почти невесомая, колышется при любом движении и порыве. Стремится улететь куда-то, оголив и без того напряженное тело. Плющ решила согласиться, она еще сама толком не поняла для чего ей давать шанс этому человеку, но его виденье мира как-то гармонично ложилось на ее собственное. Даже не так, он как будто выступал каркасом: прочным, устойчивым и стабильным, в то время как она могла оплести, взобраться вверх, к самому солнцу, придавая красок этому каркасу из жесткости и несгибаемости.
Возможно, не получится ничего, и в итоге этот союз останется лишь одной из глав жизни, но, кто знает, может плоды окажутся достойными совместных усилий. И потому, что она решила, но при этом совсем не верила в мужчин, сейчас настроение штормило. Дождаться полудня так сложно, не отвлекали даже подопечные, готовящиеся к зимнему сну. Устав бессмысленно ходить по комнате, Айсли налила воды, достала мед, и попыталась заглушить тревогу сладостью. Мысли продолжали витать в том недоразумении, которое она собиралась совершить. Стоит ли говорить, что ей было абсолютно не понятно, как они смогут работать вместе, если по сути совершенно разные и видят мир по-своему. Не будет ли его выводить из равновесия ее эмоциональный шторм? Решить - решилась, вот только пока не сделала шаг, невозможно понять, верна ли выбранная дорога.

Время назначено на двенадцать, но Памела бессовестно опаздывала, разрываемая сомнениями на части, и как будто останавливающая саму же себя всякими мелочами. Убрать в комнате, будто ожидаются гости. Сменить пару раз наряд, но после вернуться к тому, в котором была изначально. Выйти, забыть глянуть на себя в зеркало. Вернуться. Посмотреть на себя вновь, не найти в себе ни одного дефекта - все таки выйти и неторопливо пойти в сторону места встречи. Не спеша ступая по влажной траве, впитывая окружающую влагу и легкую морось, которая еще не дождь, но уже и не туман. Темное пальто распахнуто, ей не холодно, но нервно. Как будто если придет, а его так не окажется, то придется навестить его лично вновь, но таки добить. Конечно же, нет. Если он не придет, то новой встречи не будет. Она хотела и не хотела приходить, потому что она хотела и не хотела переступать через себя - довериться другому человеку.

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-09-29 23:12:17)

+2

8

Стандартное когнитивное искажение человека, довольно хитрая вариация ошибки планирования - когда большие риски, известные уже сейчас, выглядят безопаснее, чем меньшие, но пугающие неизвестностью даты своего появления. Грубо говоря, набраться смелости кинуться на рожон подобно суициднику проще, чем выносить долгий план и столкнуться с его неэффективностью, однако, если сравнивать степень рисков, смерть и очередная неудача находятся очень далеко друг от друга.

В такой изъян нарядил её поначалу, так объяснял себе её неверие в его намерения, её опасения, обоснованные и не очень. Ровно до тех пор, пока слова о страхе предательства с его стороны не покинули её рот, грелся этим обоснованием, довольный предсказуемостью мира. Потом она допустила оплошность - показала всю свою уязвимость через угрозу, и он понял о ней ещё больше, чем когда расписал состав её крови, словно несъедобный рецепт.

Теперь думал он - тревожное расстройство вследствие травмы, триггер на несамостоятельность, проблемы с доверием и чувством базовой безопасности. Теперь думал он - я понимаю тебя, Памела Айсли. Теперь говорил он, и говорил со всей честностью, что могла быть только у занесённой косы:
- В жизни нет гарантии кроме смерти. Есть глупости, которые совершают люди. Нет смысла экспериментировать над тобой, чтобы изменить людей. Ты уже другая. То, что отравит тебя, остальных убьёт. С тем же успехом я мог бы создать чуму, это менее энергозатратно. И более... безопасно.

Пускай у неё будет немного признания её опасности, чтобы положить в карман и греть там руку всякий раз, когда ладони хватит беспокойный озноб - решил он, любуясь тьмой в прикрытые веки. Ему было не жалко, у него у самого было припрятано такое признание - никем не озвученное, но подразумевающее всё по умолчанию уже фактом своего существования. Пугало всегда ходит с припрятанными в рукаве токсинами, самозащитой от пасти Готэма. Впредь, коли выживет, среди них будет ещё один - на всякий случай, как достойный ответ её пленяющим феромонам.

- Подчинившееся - мёртво. Упавший метеорит может рассказать акуле всё про космос, но вряд ли это поможет ей нырнуть в небо, правда? Загадать желание и то надёжнее.
Доктору Крейну всё через призму - рационально и иррационально. Эффективно или неэффективно. Есть смысл, нет смысла. Доктор Крейн промолчал про доброту и честность, для него все люди давно - приматы, наборы динамических стереотипов, условно-рефлекторных реакций. Приматам нужны социальные поглаживания, и лишь из жалости к себе они плачут, сочувствуют и помогают, всегда надеясь либо на ответную помощь, либо на подпитку своего эго. Разве есть в них настоящая доброта - та, в которой нет ни единой доли самолюбования или корысти?

И всё же, что-то отзывалось в нём щемящей тоской на её наивную веру в доброту, точно бы хотел ей верить, но совершенно не мог, и вся его плоть сопротивлялась этой глупости, только какие-то остатки сердца съеживались и притворялись куцей надеждой. Тем странней было именно в этот миг почувствовать её прикосновение к ладони, пришедшее к нему как импульс тока - Айви подкралась бесшумно, подобно молчанию осеннего листопада, отчего Крейн обзавёлся мурашками. Потом он понял - это были не они, а повторная анестезия его признаков жизни. Он почти не услышал её предложение, когда гнев хлынул в уши и не смог затопить комнату; ни один мускул не поддался желанию сейчас броситься на неё и схватить за горло, сильно, пока из глаз не прыснет утренняя роса. Она даже не спросила - устраивала ли его эта конкретная поза, чтобы застыть в ней на неопределённое время. Одно только - приходи. Хуже всего - ведь придёт.

Запах затихшей природы пропал из комнаты, осталось только огородное пугало - делать дыхательные упражнения, чтобы не взорваться и не съесть собственные лёгкие от фрустрации. Одним касанием, лёгким, как померещившееся дуновение, она показала, кто из них всегда будет главным. Учёный мог корпеть над формулами, выдумывать стратегии и методы выживания, не спать ночами, запереться в лаборатории на лет двадцать, но навеки остаться человеком, которого можно так просто подчинить тактильной обманкой, тем самым способом, который никогда не станет доступен ему самому. Крейн ненавидел, что его злость смешалась с волнением от бессилия, что кровь, в отличие от мышц, не поддалась паралитику и хлынула не туда, куда он планировал. Дискомфорт не дал расслабиться так же, как после первой дозы яда. Это была самая долгая ночь.

Наутро не нашёл в квартирке льда и вынужденно поддался инстинктам, прикрывшись от глаз оранжереи одним лишь разочарованием. Не мог отделаться от злостно-ироничных мыслей, что в системе ценностей Памелы это могло зарегистрироваться как межвидовое растление малолетних; впрочем, остальные мысли были связаны с нею ещё плотнее и в конце пришли к единой точке согласия в том, что лёд ему был просто необходим, в особенности если на пруду в полдень она протянет ему своё согласие. Последний раз, пожалуй, испытывал нечто схожее разве что в старшей школе, но если тогда он неосознанно сдабривал свою аниму идеализацией, в этот раз всё было реальностью. Айви была именно такова - персонифицированная мечта жадного художника, кусающего себе руки. Пугало дрожало от неудовольствия и корило Джонатана - новые вводные в виде биологических реакций мешали делу еще больше, при том, что недостатка проблем не виднелось на горизонте даже в подзорную трубу.

Отмывшись от ночного морока и залив в себя три стакана чёрного американо, вспомнил, как затуманенно перебирал старые шрамы, разбухшие под струей воды. Всё тот же набор условно-рефлекторных реакций: данные из подросткового возбуждения и недовольных розг строго одетой бабушки; данные из юношеской влюбленности и строптивого холода объекта воздыхания, прекрасно знающего о своей недоступности для ботаника в бесформенном пиджаке; данные из неги, обмотавшей его вместе с упрямой лозой. В конце-концов, не все проблемы решались тщательными стратегиями - некоторые можно было устранить здесь и сейчас, тем более что саму Айви Крейн даже не рассматривал как возможную опцию - ничего кроме делового партнёрства с соблюдением взаимоуважения и дистанции не могло быть одобрено его рацио, стремящемся, во чтобы то ни стало, всё же реализовать масштабную мечту. Джонатан хотел ровно противоположного тому, что возжелало тело - научить Памелу соблюдать его границы. Они, думал он, уже достаточно поигрались друг с другом - даром что она не знала об их первой встрече.

Вечером того же дня доктор Крейн, потративший несколько часов на упорядочивание своих проектов и пошаговую разработку новых, с учётом как согласия, так и несогласия Айви, выполз из своего подвала вдохнуть немного чего-то, отдалённо напоминающего кислород, но вместо этого устало упал на колени при виде своего ворона. Пушистый, блестящий от черни Карл лежал лапками кверху и, судя по ярости матово-чёрного клюва, раскрытого на полную, в той же мере был недоволен тем, что пал не от руки хозяина. К левой лапке была привязана трубочка, при более близком рассмотрении оказавшаяся запиской. Развернув её, Крейн довольно быстро пришёл к ёмкому выводу: вот гондон. Наклонился пониже и вдохнул запах мягкого вороньего зоба, уловив слабые ноты чего-то постороннего - питомец был не свеж, но еще похож на себя достаточно, чтобы хотелось его встормошить. Что ж, нельзя было терять ни минуты. Ночь была лучшим временем для таких визитов.

- Мистер Сионис, - Пугало кивнул вместо приветствия, спрятав лицо за маской с безобразным зашитым ртом. Мешок крепился на шее верёвкой-удавкой и опускался дальше на костюм несколькими растянутыми нитями. В его руке не было портфеля-чемоданчика, с которым он обычно приходил к Чёрной Маске, потому что последний не заслужил его даров. Разве что на левой руке, согнутой в локте и прижатой к торсу, покоился мёртвый ворон, - Не думал, что обязан являться к вам на второй день после побега. Возможно, вы злоупотребляете моей добротой.
В кабинете Романа вместо картин на стенах висели маски - каждая изготовлена из срезанных лиц всех тех, кто не угодил господину. Пугало пришёл сразу без лица и был готов порвать кудесника на сочное удобрение своим растениям. Маска, очевидно, не понимал очень важного - смирительная рубашка развязала прежде воспитанному Крейну руки.

- Мир полон неблагодарных псов, не так ли, мой добрый друг? Вы приходите ко мне с претензиями после того, как я нашёл для вас квартиру и оборудование. Я дал вам всё, а вы оставили меня без моих поставок. Ай-яй-яй, мистер Крейн, нехорошо. Что же мы будем делать с вашим блядством? - язык человека в маске чёрного черепа распадался гнилым мёдом прямо во рту Крейна, он смаковал его и не морщился, замечая, как подрагивала шея Романа, как заходились мелкой, едва заметной дрожью его пальцы, прячущиеся в кожаных перчатках. Пугало перетекало из головы в тело. Становилось хорошо.
- Доктор Крейн, для начала. Прошло то время, когда я писал приговоры вместо диагнозов, но для вас я готов сделать персональное исключение, - учёный незаметно улыбнулся и опустился в кресло напротив, оставив ворона на рабочем столе вшивого бизнесмена. Достал записку из кармана, пока Маска достал нож и демонстративно игрался с ним, точно намекая - ты, Пугало, следующий, а вслух певуче выцеживая: "Нарываетесь, докторишко". Крейн раскашлялся и зачитал, как торжествующий диктор:
- "Вижу, вы забыли о своём долге. Надеюсь, ваш любимый питомец поторопит вас, не то...". Мистер Сионис, ваша записка сквозит отчаянием. Будь я вашим психотерапевтом, высказал бы, пожалуй, немного сострадания. Но вы не заслужили моей терапии, да? Вы просто ничтожество в ломке. Словно я не знаю, что половину партии сжираешь ты сам. Ты, верно, не заметил? Мои наркотики тебе не смайлик под язычок. Они реструктурируют твой грецкий орешек. Что логично - лишь полоумный сунется с угрозами к Пугалу.

По венам Готэма циркулировало два наркотика, сотворенных Крейном и пущенных в оборот Маской. Один имитировал симптомы поражения медиобазальных отделов лобных долей, второй поражения конвекситальных. Помимо признаков органических повреждений без фактического наличия оных на фМРТ – дополнительные эффекты кокаина и героина соответственно, чтобы не вызвать у заказчика подозрений, или скорее, не лишить его верной клиентуры. Мысль посетила доктора Крейна еще на магистратуре при более пристальном изучении лобных долей – идея о том, что человек может потерять свою личность, всецело сохраняя память, взбудоражила студента исследовательским азартом; что если добиться того же эффекта не травмой, не инсультом, не операцией, а банальным отравлением, и припорошить сверху сомнительным удовольствием. Получилось. Слава улиц досталась первому наркотику – тому, что растормаживал примитивные влечения и раскрывался в ребрах славным букетом аффективных расстройств. Второй, вызывающий тотальную анозогнозию, был менее популярен среди клиентов Сиониса, так как гораздо быстрее убивал отравленного. Как мания благоприятнее депрессии для выживания, так и гнев безопаснее апатии, публичней и громче.

Роман дрожал то ли от гнева, то ли испуганным чиахуахуа; его поймали с поличным и раздели до последнего слоя. Нож в его руке потерял блеск величия и упал на стол. Череп вместо головы теперь смотрелся забавно, как маска вендетты на семилетних мальчишках. Крейн пустил в кабинет немного газа из рукава - всего лишь повысить тревожный фон у пациента и сделать облик Пугала в его глазах неприятнее обычного. Доктор хрустнул шеей и навис над Сионисом, как смерть. Он говорил тихо и поучающе, как с недоразвитым ребёнком, и знал, что тот ловит каждое слово:
- Дай угадаю - ты подсел на состояние овоща, когда понял, что спрос на мой героин не так уж высок? Сожрать самому, лишь бы не выбросить, да? Экономно, хвалю. Только не забывай - никто кроме меня не воссоздаст твой любимый корм. После него даже смертельная доза обычного героина не накроет тебя девятым облаком.
Пугало медленно придвинул записку к Маске и перевернул её чистой стороной. Положил перед ним ручку и склонился над самым ухом. Что бы ни являлось главной фобией Романа, сейчас оно было в облике Крейна, будь то червями в пустых глазницах или стонами умирающей любовницы.
- Пиши. Мои условия.

Помимо удвоенной платы, Крейн потребовал членство в секретном клубе, который открыл ещё отец Сиониса, передавший сыну деспотические наклонности вместе с наследством. Дополнительно поручил ему, эдакому кудеснику, переключиться с человеческих лиц на птичьи и сделать для доброго доктора маску из почившего ворона. Уточнил, что обман будет строго наказан, ведь вряд ли Роман найдёт перья красивее и чернее даже в своём жалком воображении. Карловы глаза, ворковал, пусть будут под моими, ближе к слёзным железам и переносице, да, вот так. На нос верхняя часть его клюва, далее матово-чёрная вискозная ткань на всю нижнюю часть лица, оттягиваемая и затягиваемая на резинке под челюстью, и никаких креплений в волосах, пускай маска закрывает всю голову, как твоя и моя сейчас, а волосами и лбом мне будут перья. Из нижней части клюва, велел, скорее для отвода внимания, сделать коготь и отслеживать по его следам, скольких его сук док успел приручить. Понимаешь ли, Роман, откровенничал Пугало, я соскучился по крикам своих пациентов в Аркхэме и планирую открыть в твоём славном клубе его филиал. И не жди дозы, пока я не получу всё, что потребовал - весточку о готовности принесёшь в зубах сам.

Одно встревожило Крейна на выходе, обезопасившего себя напускной иллюзией того, что он собирается быть господином - декоративное растение на комоде, скучающее рядом с дорогим портсигаром. Совсем молодое, пёстрое от яда, оно никак не отзывалось в закромах знаний учёного, словно было выведено совсем недавно рукой то ли эстета-психопата, то ли... он представил его в парке, облюбованном Памелой, и согласился с видением - там оно бы смотрелось всяко гармоничнее. Он нахмурился и всё же вышел, прикинув, что сейчас такой подарок доктору Айсли будет смотреться крайне подозрительно. В конце-концов, и сама Памела должна была заслужить дар согласием на сотрудничество и доказать, что готова делиться с ним своими ресурсами - иначе он потеряет деньги Маски и не обретёт её. Айви, скорее всего, выбрала бы отомстить Роману на скорую руку и забыть Крейна. Не стоит, дела благостны терпением - Сионис, человек-комплекс, явно планировал использовать конкретное цветение лишь напоказ. Пугало, быть может, заберёт горшок потом - обещав ему новый, особо приятный наркотик на его основе. Судя по жалкому состоянию Маски, он не будет долго ломаться пред таким искушением.

В полдень третьего дня Крейн находит себя на корточках у самого пруда, разглядывающим лебедей с некоторой неприязнью, словно те в чём-то провинились перед ним. Все они, вместе взятые, не обладали и третью интеллекта Карла, в которого Джонатан вложил так много своего времени, словно и впрямь дрессировал идеального раба. Помимо выученной покорности, ворон так же имел довольно дерзкий характер, если не сказать чувство юмора, чем не раз забавлял хозяина. Вложи хоть в десять раз больше времени в этих лебедей и на выходе не получишь ничего кроме их объективной красоты. Бесполезные. Крейн встал с корточек и посмотрел по сторонам. Во влаге тумана не было видно её огня, но он, пожалуй, и не ожидал от неё педантизма. Отсутствие дисциплины не прощалось никому кроме Памелы, во всяком случае сейчас. Джонатан думал, её всё-таки следует научить уважать его время. Для начала достаточно будет просто примера - может, люди и не были в большинстве своём добры и честны, как полагала Айсли, однако, спасибо зеркальным нейронам, недурно обучались банальным подражанием хорошим манерам.

Силуэт Памелы приближался неспешно, как неотвратимость, знающая о себе всё. Крейн не стал делать вид, что не заметил её, но и не пошёл навстречу. Признаться, фоново наслаждался моросью и втайне надеялся на хороший ливень - ещё студентом любил мокнуть под дождём и останавливать время, подняв взгляд в небо. Возможно, ему хотелось разделить что-то подобное с ней - без каких-либо объяснений, просто так. Он был в простом костюме земельных тонов, без пугального мешка или капюшона, и свободно намокал, отчего волосы, чувствовал, постепенно тяжелели и выпрямлялись уставшей ивой. Не то чтобы это было важно.
- Уж думал, вы испугались, доктор Айсли, - улыбнулся ей Джонатан и протянул руку для делового рукопожатия, будто они знакомились впервые. В каком-то смысле, так оно всё и было. - Приятно видеть вас в естественной среде обитания. В моей квартирке вы были похожи на заплутавший морок. Спасибо за яд, я даже выспался. Это довольно необычное ощущение. Был бы рад не испытывать его впредь.

Такую светлую Памелу, в лёгком платье, окружённую парком, ещё больше хотелось посадить в горшок и хранить для одного себя. Только в этот раз не для ядов, просто полюбоваться. От такой невесомости её облика будто свободней было дышать. Надо же, подумал он, кто-то в самом деле мог всадить в эту прелесть пулю. Морось превращалась в дождь, пока Крейн кутался в дереализацию. Ему не нравилось, как разум становился от её общества всё уязвимей. Или нравилось, он ещё не решил. Дождь не решил тоже - и снова моросил по пруду, пуская по нему ленивые круги. Кто-то из лебедей встрепенулся и стал пушистым, как Карлов зоб. Джонатан сморгнул видение.

X X X

Чтобы не поддаться соблазну войти в Зверинец пиршествующим психоаналитиком, оставил свою личность дома и подчеркнул отречение тёмно-карими линзами и старым акцентом. Язык не сразу поддался позабытому говору Мэйкона, но несколько часов тренировок дома сделали его пластичнее. Примерив маску, не узнал себя в отражении и остался доволен - так, убедился, его никто не опознает ни среди властей, ни среди власть имущих преступников. Оделся по всем канонам защитного механизма в чёрную рубашку и классические чёрные штаны, ничем не выдавая принадлежность к подчиняющейся группе антилоп, да припрятал у себя, помимо токсина в пальто, моток нити с иглой, на случай, если понадобится штопка маски; натуральные перья были величавы, но выглядели не слишком надёжно. Вряд ли кто-либо поначалу вообще считывал его как нижнего - ворон не ассоциировался с травоядным, как и блестящий от лака коготь. Первые три прихода в клуб не увенчались успехом, каждый заканчивался тем, что он пил воду вдали от происходящего или уединялся в приватной комнате и хлестал себя сам, как христианский мученик. Слишком хорошо понимал мужчин, чтобы подчиниться им даже понарошку, поэтому упорно игнорировал интерес со стороны хищников "покрупнее", вроде возомнившего что-то орла, у которого перстни-когти были на всех пальцах. Мужчина может быть жесток, но он не может сделать по-настоящему больно - только не ему, нет. Травмировали не приставания священника, а неверие бабушки, не уход отца до рождения, а уход матери после. Жестокость женщины - фигуры, ассоциирующейся у ребёнка с любовью и защитой в первую очередь, проникала глубже всего, а ворон пришёл сюда не затем, чтобы размениваться на меньшее. Тем не менее, он в упор не замечал настоящих госпож - те либо трусили от его вида и сами пытались угодить ему, спрашивая, чего он хочет, либо вели себя неестественно, гротескно кривляясь, как слабоватые актрисы, исполняющие роль верхней за деньги. От скуки психоаналитик просыпался и мысленно препарировал их на составные - низкая самооценка в реальности, неудачи, желание самоутвердиться над кем-то очевидно ничтожнее, кто подчиняется и так, без лишних усилий со стороны госпожи; либо же восполнение самооценки путём исполнения желаний мужчин, ведь нет никого благодарнее раба, который наконец-то получил желаемое вдали от глаз жены. Возможно, требовал слишком многое от подобного заведения, полного ещё более сломанных людей, чем он, но не мог переступить через себя, как ни пытался стереть свое "я" ещё на самом входе.

В четвёртый свой визит почти поддался соблазну покормить Пугало чьим-то подчинением, зная все нужные механизмы воздействия, но устал уже от самих этих мыслей. Разрядки хотел именно Джонатан, утихомирить свой аналитический разум вместе со всем его гиперконтролем и раствориться хотя бы на время; в позиции власти лишь загнал бы себя ещё пуще и не оставил бы никаких сил на завтрашние долгие часы в лаборатории. Поэтому выдохнул и затянул маску потуже, прохаживаясь по всем закоулкам клуба в поисках той, которую захотел бы выбрать своей госпожой. В этот раз, решил, не будет более терять время в соло-перформансе, не дающем и четверти нужных ощущений, а просто уйдёт домой, и будет периодически приходить на охоту до тех пор, пока не выучит каждую чёртову маску. Прохаживаясь в ресторане, зацепился взглядом за рыжие волосы, того самого идеального оттенка, от которого глотал свой пульс в обществе доктора Айсли. Лисы он ещё здесь не видел и обрадовался наличию при ней раба, а не хозяина, ибо уже тогда, от одного лишь огненного цвета волос принял внутреннее решение попробовать эту госпожу во что бы то ни стало - какой бы она ни оказалась, визуал сильно поможет ему представить именно то, чего он хотел больше всего. Быть поглощенным самой природой, оказаться съеденным матерью; к этому стремится всё самое слабое в человеке, когда тот разражается громким плачем на первом же уроке жизни - дороги назад в утробу уже нет.

Псом ворон не впечатлился, от змия немного напрягся, но решил, что в крайнем случае отравит его и оставит очухиваться в кабинке туалета, просто чтобы не мешался лишний раз под ногами. Всё-таки, самым важным была взаимность лисицы, а не устранение вероятных конкурентов. Какие-то слова или купленные напитки казались излишними - ворон ничего о ней не знал и вряд ли, думал, проявление такого рода инициативы вписывалось в формат этого знакомства. Быть может, просто находил отговорки, чтобы не делать всё как принято, по старой памяти зная, что у него такое не получалось. Проще было поступать по-своему, всегда и везде, и решил не изменять своему правилу, сев по-турецки в самом центре зала, откуда его было видно всем. Сел вроде бы нейтрально, но лицом к нужному столу, направив расфокусированный взгляд куда-то вглубь стены и неторопливо расстёгивая рубашку у горла и до середины груди, достаточно, чтобы показать немного шрамов и задеть себя когтем у кадыка и ключиц. Бесхозный раб, бессмысленно мешающий потоку движения, он достал из брюк моток тонкой чёрной нити, уже нанизанной на иглу, и принялся вышивать на собственной шее узкий ошейник, крестообразными мелкими стежками. Закончив, не встал из позы, а всё тем же вороном, присевшим отдохнуть, оттянул руку с оставшейся длинной нитью вперёд, синхронизировав направление иглы и клюва-носа в сторону лисицы. Пёс истинно собачьим нюхом сразу трактовал импровизированный поводок как приглашение на господство и зашёлся лаем, но ворон так и не шелохнулся.

[nick]Scarecrow[/nick][status]хохот ворона.[/status][icon]https://i.imgur.com/RjszR0O.jpg[/icon][sign]https://i.imgur.com/IOSfcVI.jpg https://i.imgur.com/0IXIHlT.jpg https://i.imgur.com/mWunJmj.jpg
...but once you've inhaled death
everything else is perfume.
[/sign][lz1]ДЖОНАТАН КРЕЙН, 42 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> психофармаколог, наркодилер, террорист.<br>[/lz1]

+2

9

может быть засранцы, но ты любишь понаглей
капли на бокале, мятая постель
в ритме танца, тут не бордель, ты не парься

Сегодня Памела закрыта на все засовы и замки. Только яркие волосы на черном - траурном - горят айлостерой, затмевая острые колючки, пробивающиеся сквозь ткань и создающие вокруг невидимый, но ощутимый на энергетическом уровне, барьер с внешним миром. Через него не пробиться в лоб ни слезам и мольбам провинившегося раба, ни просочиться хитрому змею своей лестью и напускным интересом. Лениво и почти безразлично женщина отвечает на комплименты и вопросы, в голосе слышно, что улыбки в словах нет. Она буквально делает над собой усилие, чтобы оставаться здесь и сейчас. Она буквально делает одолжение, когда реагирует на вопросы. Пес жмется к чуть ли не единственному оголенному кусочку тела: правой голени, несмело тянется к левой. Жадно пытаясь оставить всю Памелу только себе. В помещении тепло, но он весь дрожит - это нервное. Женщина в какой-то момент слегка приподнимает носок правой ноги, упираясь пяткой в каблук и повернувшись на нем, ощутимо опускает ступню на пальцы животного, надавливает. Кажется, или она слышит хруст? Пес скулит, но в этом слышится даже какая-то радость. Памела совсем чуть-чуть приподнимает уголки губ в полуулыбке. Она не любит причинять боль, но сейчас ей необходимо почувствовать свое превосходство. Власть, которую у нее в жизни за стенами Зверинца как будто пытаются отнять и... она отдает. Отступает, разрешает, соглашается. Но при этом внутри все наполняется волнением. Море волнуется. В ней волнуется море из васильков цвета его глаз.

Однажды в шутку Памела скажет Крэйну, что никогда бы не отдала его глаза ворону, потому что бросила бы в свой виски вместо льда. В этой шутке лишь доля шутки - о виски, но не о глазах, которые бы хотела оставить себе. Жадная и слегка самовлюбленная, она бы не позволила ему смотреть на кого-то также, как он смотрит на нее. Когда смотрит, а не отводит взгляд. Смотрел бы почаще.

Причиняя боль псу, как будто переносит на него злость за странные эманации чувств рядом с Крэйном. Он, как призрак прошлого, увлекает собой и этому так тяжело противостоять. Хочется верить и доверять. Хочется не бояться делать шаги навстречу. Но после каждого шага навстречу, до дрожи в коленях хочется отступить на три. Не отступает. Копит все внутри, чтобы потом - в Зверинце - отдать весь свой страх, всю злость и недоверие тому, кто примет эти чувства с благоговейным восхищением. Но теперь ей скучно. Но теперь она не может доверять своему рабу, ведь псина ее подвел. Памела не знает, таскался ли за какой-то сучкой или пропадал на работе, а может изображал примерного семьянина, это не ее проблемы и это совсем не оправдание или причина. Для нее такой необязательной и легкой, некоторые договоры имели большой вес. А чувствовать себя недооцененной - только не здесь.

Однажды, играючи, Памела создаст для Крэйна цветок, который будет источать аромат ее кожи - легкий цветочный, то ли розового куста, то ли сирени, то ли жасмина. Цветок, который заставит его всегда ощущать ее рядом. Но самое приятное - для него - это кроваво-красные капли росы, которые будут скапливаться в бутоне и, настоявшись, впитав пыльцу и цветочный феромон, становиться довольно опасным ядом. Вспоминал бы почаще.

Внимание перехватывает нечто - некто - выбивающийся из общего потока обыденностей и правил этого заведения. Памела цепляется за него взглядом, когда стена прекращает быть такой интересной. Просто хочется понять, когда выскочке укажут на его место. Когда попросят - потому что каким бы он ни был, но все еще гость - не мешать отдыхать всем остальным. Ворон делает все молча и не спеша, как будто намерено привлекая внимание. Он внимание привлекает, а они подаются на его представление, разве что монеты не кидают под ноги. Возможно, кто-то из них заинтересовался бы даже сильнее, чем Айсли. Ее интересует представление также, как и стена до этого - никак. Очередной человек, который хочет получить чуточку своего счастья через боль и зависимость. Очередной человек, который не смог научиться любить и расслабляться, как все прочие. И тем не менее, она смотрит не отводя взгляда, пока пес, подняв морду, смотрит на нее. Пока змий еще о чем-то болтает и обрывается на полуслове, заметив, что лисица совсем не слушает, смотря куда-то за его спину. Змий не может сдержать интереса, поворачивается вполоборота, чтобы посмотреть на происходящее.
У нее на животе еле заметная дорожка очерченная точками с двух сторон, оставленная тонкими нитками после операции, сделанной неизвестным доктором. Только ли на животе? Нет, не только, но та напоминает о себе чаще, когда пальцы проходятся по бархату кожи при пробуждении или в душе. У нее на душе как будто такая же дорожка, после разбитого потерей детей сердца. Разбитого и сшитого наспех. Выглядит совсем не так красиво, как отметины на теле. Потому что одно ей зашивал мастер, а второе собирала сама. Теперь же ее обуяло чувство, словно эти стежки на чужой коже пытаются пришить ее к чему-то, к чему она не готова. Но оторвать взгляд невозможно. Завороженно смотрит, как игла поддевает кожу и ловко двигается дальше. Сама не замечает, как увлекается происходящим, эгоистично решив, что происходящее - только для нее. Одна четверть тонкого незамысловатого ошейника и протянутая в ее сторону игла. Хочешь продолжить?..

Однажды Памела любовно и внимательно изучит каждый шрам Крэйна - как на теле, так и на душе - чтобы оставить новые. Выпытает историю каждого, а если он не сможет вспомнить, то придумает сама. Зацепит ногтем, проверяя насколько чувствительна кожа. Оближет, чтобы укусить. Поцелует... только бы он чувствовал ее присутствие в свое жизни. Даже - возможно - возненавидит тех, кто оставил на его коже рисунки, которые никогда не напомнят Джонатану о ней. Ощущал бы почаще.

Никто не рискует встать и подойти, увести ворона с собой. Приглашение читается явно, другие не интересны. Пес заходится в рычании и вое, будто предупреждая, что здесь уже все занято и не стоит даже пытаться. Памела не обращает никакого внимания на его завывания. А пытается рассмотреть глаза птицы. Находит, проваливается, но не замерзает и не тонет. Совершенно другой цвет и настроение. Его рука дрожит. Это уже приглашение, но еще не приказ. Это уже просьба, но еще не мольба. Вот так и при всех предлагали редко. Обычно у нижних не хватало смелости предложить себя так, как предлагают обычно верхние. Шанс получить отказ слишком высок. Потому что это - вызов. Потому что выбирали не они, а их. Так не принято. Раб получает лишь то, что хочет дать хозяин, но не получает хозяина, которого выбрал. Все смешалось. Все неправильно. По залу прошелся гул. Если она сейчас не подойдет, его попросят не привлекать к себе внимания и в другой раз подходить к выбору менее вызывающе. Если она не подойдет, то ни один господин - из присутствующих - сегодня не подойдет. Никто не захочет быть вторым номером. Никто.
Ядовитый Плющ же не уверена, что хочет - первым. Единственным.

Однажды Памела доверится Крэйну... или нет, и все это останется только во снах о том, чего не случилось между ними. Взгляды, прикосновения и слова рассыпятся к ногам пеплом. Смешаются то ли с водой, то ли с кровью, то ли со спермой. Станут не важными или не успеют обрести ценности. А пока, просто хотелось бы быть рядом почаще.

Женщина натягивает поводок, пес замолкает, но напрягается, будто готов сорваться с места и прыгнуть на выскочку. Памела поднимается. Зал наполняется тишиной, представление продолжается, и лисица готова подарить эмоции сегодня всем вокруг. Ведь ей больше не скучно.
Каблучки выбивают гулкие удары о паркет - отдает то ли давлением в висках, то ли чечеткой в сердце. Поводок не позволяет псу опередить, хоть тот так и кидается под ноги, будто в желании помешать дойти. Согласиться. Он уже понимает, чем это все закончится для него. Тем сильнее сопротивляется. Но надеется до последнего, потому держится на грани истерики, не переступая ее.
- Сидеть. - Это псу, он замирает тяжело дыша и, с хорошо читаемой во взгляде ненавистью, смотря на соперника. До ворона всего пара шагов. Поводок отпускается, в руках у женщины остается только самый край с кожаной плотной петлей. Делает шаг к свободной птичке, захотевшей в ее клетку. Кончиком петли поводка поднимает подбородок ворона, вглядываясь в глаза мужчины и катастрофически не узнавая в нем никого знакомого.
Отступает, но не чтоб уйти, а чтоб взять из его рук иголку. Обернуть несколько раз вокруг пальца тонкую нить, а после, словно пластырь - одним резким движением - вырвать, разрезая словно лезвием, тонкую нежную кожу шеи. Вот теперь она улыбается вполне искренне, смотря как из маленьких ранок вытекает кровь. - Ошейник нужно заслужить. Предложить себя - слишком просто. - Шелестит ее голос, словно листва на деревьях. Впрочем нитку оставляет себе. Не роняя ту на пол. Будь они вдвоем, опустилась бы на колени и попробовала кровь на вкус. Потому что хочет. Но в окружении зрителей достаточно уже того, что они увидели.
Единственное, что ее интересует - останутся ли шрамы. Вряд ли. Нить слишком тонкая, а кожу она пробивала слишком поверхностно. Может потом - если ворон заслужит - она и вышьет на его теле ошейник, чтобы он всегда помнил, чей он. Но сейчас - она еще ни на что не согласилась, но осталась заинтригованной. Что делать с псом так и не решила. Возможно, его нужно сегодня проучить, но дать шанс как нибудь потом доказать, что он может быть еще интересен. А, может, отпустить прямо сейчас. Это будет честно, но жестоко. Слишком жестоко, чтобы сделать это на виду у всех. - Это мое. - Накручивает нитку на палец, но как будто говорит о чем-то совсем другом. Имея ввиду то ли жалкого пса, жаждущего спугнуть птицу; то ли его самого, соглашаясь на предложение.

[ х х х ]

подожгли все свои мечты
нужен выдох, чтоб глушить страх

Разросшийся парк очень благосклонно влиял на настроение Ядовитого Плюща, единственное, что ее совсем не устраивало - по упругому мху трудно ходить на высокой тонкой шпильке. Пятка проваливалась чуть ли не во всю длину, задирая носок туфли вверх. Походка из грациозной и величественной превращалась в нечто нелепое и несуразное. Айсли ненавидела выглядеть глупо. Раньше, еще до того, как она стала не_человеком, сильнее прочего ее увлекала ботаника и женщина мало обращала внимания на свой внешний вид, после в ней как будто открылась тяга к эстетике во всем: от внутренней гармонии, до внешнего блеска. Внутреннее и внешнее обязательно должно было совпадать и гармонировать. Ведь когда в душе идет метель - на губах нет места красной помаде.
Каблуки стали таким же аксессуаром, как и сережки в ушах, обязательным. Но сегодня то ли волнение, то ли бесконечный дождь, то ли общее настроение встревоженности, заставили сменить каблуки на балетки с плоской подошвой. Шаг стал легче и менее сексуализирующим ее фигуру. С каблуками, будто, ушло и лет десять жизни. На фоне с Доктором Крэйном, Айсли становится меньше - но не мельче, а еще младше. Как будто ей вновь двадцать, а ему все еще за сорок. Дисбаланс. Оказывается, плюс десять - а то и пятнадцать - сантиметров достаточно сильно влияют на ощущение себя в мире. Плющу не нравится чувствовать себя неразумной девчонкой и смотреть вновь на кого-то очарованными глазами.
Памела Лилиан Айсли - всегда была "одной из". Познакомься они лет десять назад, девушка бы рисковала попасть в нелюбимые ученицы за слишком большую увлеченность только одним предметом и полным игнорированием всего прочего. Доктор Крейн же в ее глазах мог стать великим занудой, не признающим другого мнения, кроме своего собственного. Сейчас же, когда она уже в большей степени Плющ, а он - фанатично зациклен на одной великой идее, получается посмотреть друг на друга не замечая явных изъянов. Пока что не замечая.
Женщина улыбается: - вас? - В голосе нотки самого настоящего удивления, а в радужке пляшут бесы, впрочем, улыбка остается лишь на губах, не касаясь глаз. Неужели, он так быстро прочитал ее или сказанное - просто слова, дань уважению и попытка мягко пожурить? Памела обязательно подумает об этом позже, потому что сейчас не время вываливаться из реальности в обдумывание слов, которые могут означать ровным счетом ничего.
"Это будет зависеть исключительно от вашего поведения, доктор Крейн", - неосознанно переходит на вы, как будто делая откат в моменте их первой встречи. Первой, которую Памена запомнила. Вслух, впрочем, этого не скажет. Не потому что ей стыдно за свое поведение, и не потому, что угроза - лучшая мотивация к честному сотрудничеству, а потому что пока не уверена, что способна справиться с ним не прибегая к подобным методам. Айсли еще не поняла этого, но он до жути пугает ее. Чувство родилось раньше, чем пришло осознание, потому что первобытные ощущения куда вернее рационального мышления. Они основаны на опыте предков, зашитом в ДНК, для сохранения видовой популяции.
- Здесь хорошо, правда? - Крейн протягивает руку для рукопожатия, как будто она не леди, а один из его знакомых. Женщина удивленно смотрит на этот жест, а после касается его ладони пальцами, накрывая, не как для рукопожатия, но поцелуя. Тонкая сеточка перчаток касается его кожи, привлекая внимание. Никакого токсина, никакой чарующей пыльцы, все чинно и честно. Дождь становится свидетелем встречи. Ветер разбивает прикосновения рук, так и не ставшим рукопожатием. - Я вам не доверяю. - Говорит честно, но недоговаривает: но хочу верить. Не полностью, лишь на ту часть, где было о ее нужности для каких-то его идей. Памелу смутило, что встреча в подвале обернулась предложением. Как будто он давно вынашивал эти слова, но сказать было некому. Она сама ворвалась к нему в дом. Она сама дала повод предложить. Но... Доктор пришел добровольно, а значит все те слова не лишены смысла. Может, частично. Может, полностью. Памела не обладает достаточной информацией, чтоб знать наверняка. На интуицию лучше не полагаться, ведь Доктор рационален до мозга костей, в отличие от самой Айсли, которая и хотела бы полностью отдаться внутренним предчувствиям. - Я пришла, потому что мне интересно и я согласна. - Женщина прекрасно помнила, что есть вероятность, что ее хотят обмануть, но а если нет? Если он все-таки искренен? Вопросов всегда оказывается больше ответов. Но Памела готова рискнуть, и если он ее подведет, она подарит ему поцелуй Смерти пусть даже не сомневается. Впрочем, эту мысль она также решила не озвучивать.
- Единственное, я бы хотела, чтобы работа проводилась в моей лаборатории. - Как и было озвучено ранее: она не доверяет. Несмотря на это, не порывается забрать у него оранжерею с дивными редкими растениями. Эти растения были созданы природой, и на его счастье в оранжерее не нашлось ни одного цветка, выведенного ею самой. И тем не менее, ей будет куда спокойнее в окружении своих растений. - И... - останавливается, чтобы внимательно посмотреть в ледяные глаза Крейна, внутренне оледенев в момент - чтобы вы объясняли мне все, что происходит между нами, - фраза получается какой-то неправильной, Памела буквально спотыкается о нее своим негодованием, что не смогла подобрать слов получше, - в экспериментах. - Добавляет, но лучше не становится. Если ночной визит полностью развязал ей руки делать и говорить все что хочется, то сейчас отступая и поддаваясь его настроению, Айсли как будто терялась и была не в праве озвучивать свои условия. Но... ей просто до жути понравилось его слушать.
Тонкий плащ намокал, впитывая влагу и с серого превращаясь в цвет мокрого асфальта. Тем ярче проступает цвет платья, которому не помеха даже дождь. Волосы, заплетенные в высокий хвост, оставляли на себе паутину из мелких капелек. Осень не сделала из Памелы серую и тусклую тень себя, а наоборот придала новый облик. Завораживающий и яркий. Хотя внутреннее сил было куда меньше, чем еще пару недель назад. Когда закончится осень, наступит тяжелое время. Нужно успеть с экспериментом до прихода зимы.

[ х х х ]

Представление не закончилось, пока на сцене хотя бы один актер, а их все еще трое. - Тебя стоит научить манерам, - говорит также негромко, чтобы услышал лишь он. А вот это уже приглашений пойти с собой. В полушепоте слышна улыбка, которая остается только для ворона. - Идем. - А вот это уже приказ, сказанный ровным спокойным голосом без тени хоть каких-то эмоций.
Лисица поворачивается и идет к своей комнате в лабиринте этого здания. Пес ползет рядом, все еще не понимающий, что происходит и насколько он рискует быть отлученным от кровати госпожи. Ворону же разрешено пойти следом. Если он так хочет, она преподаст ему урок сегодня, но больше - это наказание для пса, ведь Памела до сих пор не решила, достаточно ли наказала его. Возможно, после знакомства с вороном что-то и встанет на свои места. Она ничего не ждет от этого вечера.

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (2022-10-03 02:59:23)

+2

10

Здесь дождь лился не как слёзы, а как дождь, отчего Готэм переставал быть Готэмом, время - временем. Памела, одетая, как фарфоровая балерина из шкатулки, переставала быть Памелой и становилась слабой, точно бы ветер готовился сдуть её сразу после неудавшегося рукопожатия. Крейн принял его отрешённо, не почувствовав в подсунутой руке той женщины, которую знал, из-за перчатки, смысла которой он не понял. Ему казалось неестественным, что цветок сам оборачивает себя в букет джутовой сеткой, словно боится прямых прикосновений. Он бы, пожалуй, сорвал с неё все эти защитные слои и приказал покрыться решительно ничем, кроме виноградных листьев. Мигом позднее осознал, что и те излишни, подсовываемые в голову коллективным бессознательным, которое решило, что власть не может быть неприкрыта. Однако, многолетние деревья не ищут себе одежды, совершенно бесстыдные в своей силе. Памеле бы, думал, скинуть с себя человека со всей этой мишурой и ослепить мир, но пока он запустит руку в то самое, человеческое, и вытащит оттуда инстинкт, который знал лучше всего. Негоже ей расхаживать с тем, что по праву принадлежало только Пугалу. Напуганная, в воздушном платьице, Айсли становилась слишком милой, как первый росток, и Крейну делалось необъяснимо дурно, что было совсем неподходяще для делового сотрудничества.

- Стоит признаться, я давно искал этой встречи и верил, что она произойдет в стенах нашей любимой психбольницы. Я договаривался с руководством, чтобы в ваш следующий визит я стал вашим лечащим врачом. Как видите, самомнение меня немного подвело, но вы всё равно попались, - учёный улыбнулся по-доброму, явно намекая, что выбрал угрожающую формулировку для шутки. На самом деле, он только собирался пойти к Джеремайе Аркхэму с просьбой отдать ему Ядовитого Плюща, коли её вновь поймают, но не успел, подгоняемый расследованием Бэтмена поскорее замести следы.
- Расскажу вам ещё секрет. Я верю, что вне зависимости от эпохи и режима, у человека всегда должно быть самое базовое право на смерть. Поэтому я ходил на работу, пряча во рту семечко молитвенного чёточника. На всякий случай. Не мне вам рассказывать, как быстро б оно меня убило, случись мне прокусить его. По изначальной задумке, я должен был отдать вам своё право на смерть, во время сеанса. После того, как услышал бы ваше согласие на сотрудничество. Но так как вы теперь и без того на воле, план изменился. Семя остаётся со мной, готовое выручить в случае, допустим, предательства. Я отказываю себе во многом, доктор Айсли. Но не в недоверии. Тем не менее, мы оба здесь.

Разморенный дождём и не испытывающий никаких угрызений совести за то, что не упоминал об особой формуле в качестве дополнительного оружия, Джонатан хрустнул спиной и костяшками, будто б одеревенев от долгого стояния. Посмотрев вглубь лесопарка, где флора становилась всё более дикой, он обнаружил себя в любопытстве и кивком предложил Памеле проследовать за ним. Шёл неторопливым шагом, транслируя ничего кроме безучастного покоя, точно показывая - что мне твоё рабочее место, если я уже в твоём лесу.
- В вашей лаборатории хорошо бы. Бьюсь об заклад, она побольше моей нынешней. Это важно, потому что нас не всегда будет двое, - Крейн поймал взгляд Айви, всматриваясь в неё внимательно, как в прирученную бездну. Пауза где-то в десять секунд сказала всё сама - конечно, он будет объяснять всё происходящее, потому что иначе ничего не получится. Отвернулся и продолжил глядеть вглубь зарослей, завороженный не то их разнообразием, не то тем, как именно она смотрела. Что-то в этом было, чего он не мог объяснить одним страхом.
- Мне понадобятся подопытные разных полов и возрастных категорий. Не одновременно, по одному. Пускай их не посещает надежда от неодиночества. Они будут связаны, я введу им немного токсина для общего тревожного фона. Далее воздействие страхом, связанным с вами. Я думаю, лучше всего что-то вроде вас, пожирающей сырое мясо, вместе с гигантскими плотоядными растениями, любыми. Пока вы разыгрываете такую сценку, я наговариваю страшную сказку про Ядовитого Плюща, которая съела всех близких нашего счастливчика и вот-вот готовится отведать и его самого. Обездвиженные, вместо "бей или беги", они будут вынуждены прибегнуть к "замри", и сформируется отличный невроз. Я соберу несколько образцов крови с каждого, до, во время и после, чтобы получить правильное соотношение кортизола, адреналина и норадреналина. Это всё гормоны страха. Чего ещё не знает наука, так это того, что гормональная картина отличается не только при наличии и отсутствии невроза, но и в зависимости от конкретного типа фобии. Пугающий объект плетёт из нервной системы пленника свою собственную картину, которую видно в крови, слюне, и... - тут Пугало взволновалось и проступило наружу, облизнувшись. Оно посмотрело на Памелу всей своей манией, пока не пришёл Джонатан и не взял его за поводок, - В разрезе миндалевидного тела. Я покажу тебе. Это красиво.

Дождь наконец-то зачастил и стал ливнем, чему Крейн исключительно обрадовался, но ненадолго, ведь вспомнил, что не может расслабиться при Айви до конца - к примеру, открыть рот и высунуть язык, чтобы поймать несколько капель. С мальчишеским голодом подумал о том, какие они, наверное, вкусные здесь оттого, что не пропитаны поднявшейся пылью города. Там, за пределами парка, во время дождя становилось ещё душнее обычного от запредельного уровня влажности и скуднейшей при этом зелени. Здесь же кислорода стало ещё больше, и от его переизбытка даже хотелось зевать. Джонатан пока проглотил и этот порыв. Однако, не отказал себе в удовольствии прекратить ходьбу и сделать глубокий вдох, вслушиваясь в метроном капель. Закрыл бы даже глаза, если бы не подумал о неуважительном отношении к той, кто позвала его сюда. Не такой пример он задумывал ей подавать.
- Так я найду нужную формулу. Ты её отшлифуешь, чтобы она не кусала флору, и тоже расскажешь мне как. Потом самое сложное. Распространить её и не попасться Бэтмену, - Крейн усмехнулся, -  Иначе всё заново. Очень уважаю легенду о Сизифе, но быть им не хочу. Думаю, ты тоже?
Доктор Крейн не заметил, как снова впустил фамильярность в речь. Позже заметил то, что не заметил, но было уже поздно. Решил, что это не так уж важно; что поддерживать расстояние получится и так, и что промокшая насквозь Памела не будила в нём всё то, что хотелось бы убить в самом зародыше. Это тоже было уже поздно. Готовящаяся в другом конце Готэма маска не давала ему соврать самому себе, какое бы волевое усилие ни приложил.

X X X

Ворон был морально готов к тому, что лисица окажется такой же слабенькой, как и предшествующие госпожи, но она подошла к нему и сразу же стала приятным сюрпризом. Он понял, что его ждёт, еще на стадии намотки нити на палец, и с волнением ждал эффекта, не без укола страха, что, возможно, не почувствует ничего из того, за чем сюда пришёл. Если говорить совсем искренне, даже пожалел, что шил лишь по самому верхнему слою кожи, однако, в противном случае ему бы понадобилась дезинфекция и намного больше времени. Сильным выдохом, но ни единым писком он встретил резкую боль и разочаровался тем, как быстро она прошла. Она словно открыла ящик Пандоры, в котором множеством болезней прятался его голод. Одна из них как раз жадно смотрела на цвет её волос вблизи, и он отчётливо ощутил, как учащается сердечный пульс и поднимается кровяное давление, хлынув куда-то в виски, где ему проще всего затуманить зрение. Какие-то остатки доктора в ослабевающей коре мозга удивились тому, насколько же на практике пассивное возбуждение похоже на страх, с поправкой на то, что он сочетается с выученной беспомощностью и желанием добавки. Странно было собирать формулу похоти из совсем далёких от неё элементов, но это было всё, что он хорошо знал, отчего будто стал ребёнком, попавшим в новый мир и в какой-то блаженной панике подбирающим знакомые понятия, чтобы не потеряться.

Каждая её реплика была ещё одним, заводящим нервную систему удивлением. В отличие от пса, ворон не был лишён собственной воли, выбрав госпожу самостоятельно, поэтому не ждал такого напора. Дыхание прерывалось и сбивалось, и ему в кои-то веки не хотелось вспоминать дыхательные практики. В подлинность происходящего пока не верилось до конца, а паникующий разум всё ещё воспринимал эту затею как игру, но тело, пожалуй, понимало всю неотвратимость болота, в которое он шагнул. Крейн сейчас будто и впрямь стал собственным вороном - нагловатой птицей, поддающейся дрессировке только того хозяина, которого выбрал сам. Сел ему на плечо ещё совсем молодой пташкой, цапнул клювом от чёрствой студенческой булочки и был таков. Пожалуй, в новом, очеловеченном вороне было побольше такта - иначе он вполне мог бы отхлебнуть от сомнительного варева, которое собиралась пить его лиса. Он и впрямь уже решил, что она его, как бы жалобно не поскуливала эта псина. Ворон смотрел в глаза хозяйки прямо и ясно, и по-птичьи склонил голову вбок, как бы беря на понт - приручить собаку может каждый дурак, а ты попробуй, замахнись на большее. Бояться здесь нечего - лиса побеждает ворона и в сказке, даром что немалой хитростью.

Лисица оставила себе нить, и тем самым ворон мысленно вырыл собачью могилу. Её замечание о манерах он принял, сложив ладони в молитвенный жест и поклонившись с игривой почтительностью, как тибетских монах. Он не вставал до тех пор, пока госпожа не отвернулась, чтобы не выказывать своим ростом неуважение прямо ей в лицо, однако, там где пёс ползал за хозяйкой на четвереньках, ворон ходил, выпрямившись, под шквал любопытствующих глаз. Быть может, им даже удалось бы разглядеть полуулыбку, очертания которой могли бы выступить на чёрной вискозе, покрывающей его рот. Полуулыбку птицы, отхватившей свой хлеб во чтобы то ни стало, и её же беззвучный хохот.
Ему было приятно осознать по её уверенности, что лиса не просто искала для него свободную комнату, а целенаправленно шла к своей - это указывало на давнее членство, из которого прямо следовала безопасность. При всём философском отношении к смерти и хождении по краю, точно не мечтал о венерических заболеваниях и микро-увечьях, отнимающих не жизнь, но базовый комфорт проживания этой самой жизни. Иными словами, довериться - хоть где-то, хоть в чём-то, было приятно и необычно. Его яды остались в потайном кармане висячего в гардеробной пальто, потому мозг больше не считывал их как часть своего тела. Ворон оказался там, где так хотел - рядом с "Айви" и одновременно безоружным.

Единственным лишним элементом этой гармонии был жалкой наружности пёс. Ворон смеху ради поддался сравнениям, навещающим, в основном, ревнующих мужчин за сорок, и решил, что, как минимум, его тело выглядело лучше. Некоторый избыток калорий, который, скорее всего, сопровождал собачку, не слишком лестно смотрелся в сочетании с поясом верности. Лёгкая же птица - кожа, кости да перья - словно нарывалась: смотри, меня даже не мерзко будет обглодать, в каком бы то ни было значении. Тем не менее, не стал проявлять никакой инициативы по избавлению "суженой" от питомца и брать именно этим - уважительным молчанием без страха или уязвленности, поэтому когда госпожа остановилась у своей комнаты, ворон вновь сложил ладони в молитве и поклонился ей теперь уже стоя. Не слишком глубокий поклон, который он остановил на уровне своей груди - более низкий тоже нужно было заслужить. Он встал ровно, но с расслабленной осанкой, и вновь немного склонил голову вбок, в озорном ожидании приказа, точно бы готовый клюнуть госпожу в манкие волосы, чтобы получить уж какое-нибудь наказание. Всё молчал и молчал, пока зверёк этажом пониже тихонько подавал какие-то щенячьи звуки. Ворон не собирался говорить без разрешения - недаром же издревле считался смекалистой тварью.

[nick]Scarecrow[/nick][status]хохот ворона.[/status][icon]https://i.imgur.com/RjszR0O.jpg[/icon][sign]https://i.imgur.com/IOSfcVI.jpg https://i.imgur.com/0IXIHlT.jpg https://i.imgur.com/mWunJmj.jpg
...but once you've inhaled death
everything else is perfume.
[/sign][lz1]ДЖОНАТАН КРЕЙН, 42 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> психофармаколог, наркодилер, террорист.<br>[/lz1]

+2

11

calm the storm inside?

Сколько всего в этом: тяжелые капли дождя с силой ударяются о калейдоскоп ярких разноцветных листьев; разбиваются и разлетаются по площади о шершавую коричневую кору; покрывают тонкой пленкой камень и асфальт. Меняют цвет всему, к чему прикасаются и на чьей поверхности остаются. Впитываются в, собираются на, просачиваются через... Айсли любила дождь раньше, ведь в дождливую, хмурую погоду могла сбросить с себя одежду, под которой пряталась от солнца и почувствовать ветер на коже. Прошло с тех пор, будто бы целая вечность, но привычка не показывать себя миру осталась. Перчатки не столько для красоты, сколько для создания барьера между Крейном и собой. Сложно скрывать, и невозможно отрицать в диалогах с самой собой, что он смутил и растревожил в ней нечто большее, чем она хотела.
Удивительно, как одна встреча может перевернуть все с ног на голову, ведь Ядовитый Плющ давно похоронила в себе ту девушку, которой была Памела Лили Айсли. Так почему хочется спрятаться от прямого взгляда? За ворохом одежды, улыбкой /насмешкой/ или бесконечными словами. Высшая цель - это о Докторе Крейне. У Памелы хоть и была своя, но терпению как будто и не научилась. А без терпения не видела ни горизонтов, ни маленьких шажочков на пути к ней. Импульсивные решения, удары раз за разом не в одну точку, но в разные, как будто и не понимала, что если стучать в одно место, однажды получится его проломить, но если выбирать разные, то можно никогда не добиться своего. Природа умела ждать и точить камни тысячелетиями, но не Айви, ставшая самой настоящей бурей. Неудержимой и неподвластной.
Памела бы не позволила Крейну это изменить. Теряясь в его словах, в его спокойном голосе, в усталом взгляде. Если она огонь, то он водная гладь. Соприкасаясь не получить ничего общего, кроме пара. Невесомого, неосязаемого, но чарующего и таинственного. Соприкасаясь, не получится сохранить себя обоим. Где-то на подсознательном уровне Памела это чувствовала, но поддаться иррациональному не позволяла, отдавая на откуп пусть и часть себя, но желая получить большую часть его самого.
Он смотрит на меня снисходительно?
Он смотрит на меня?

Вспоминать месяцы проведенные в больнице Памеле не нравится. Совсем мало солнечного света, вода весьма низкого качества, так еще способы "лечения" далеки от адекватных. Это больше напоминало подвал безумного ученого, в котором над пациентами проводили опыты. Ничего не напоминает? Доктор Крейн отлично сочетался с обстановкой и атмосферой Аркхэма. По спине пробежал холодок, женщина, впрочем, даже не поморщилась. Все это ощущение от "того места" осталось глубоко внутри нее: скрытое одеждой и маской умиротворения. - Теперь мой черед радоваться, что попались - вы, доктор Крейн. - Жемчужины зубов ровным рядом открываются, как только Памела улыбается, отвечая шуточной любезностью на любезность, делая акцент на том, что он все перепутал. Но теперь хотя бы прояснялось, откуда у него заранее было подготовлено такое исключительно предложение. Стоило бы радоваться, что Джонатан не объявил на нее охоту. Складывалось впечатление, что и это было ему подвластно при должном желании.
Соберись, слышишь?
Памеле претит мысль, что для Крейна их встреча, как один из пунктов, которые он написал задолго о того, как она услышала о нем. Увидела впервые. Узнала о его щепетильном отношении к растениям, и, как будто бы, к ней тоже. Как одному из растений. Мысль проскользнула быстро - не уцепиться и не продумать ее окончательно. Разложив на причинно-следственную связь. - Будь все так, я бы стала обязана вам. Меня бы это не устроило... но я бы все равно его взяла. - Семячко? Или все же право на его смерть? Почему-то это признание показалось Айсли таким романтичным и неуместным в рамках делового сотрудничество, что выгнать эту мысль из голову больше не получилось. Захотелось выстроить стену не просто из тонкой вуали, но пригнать пару грузовиков с песком и цементом. Замешать, а после выстроить лабиринт в лаборатории, чтобы никогда и ни за что не встретиться в узком коридоре. Жертва всегда чувствует, когда на нее затевается охота.
Палющ не была жертвой, но рядом с Доктором как будто и переставала быть охотником. Это ощущение выбивало почву из-под ног, потому она заявляет прямо, как будто нанося удар тонкой шпагой в пространство меж ребер: - если мне потребуется ваша смерть, я ее возьму и так. - Самоуверенно. Видит ли Джонатан, что на самом деле скрывается за этой фразой? Айсли примирительно улыбается, будто бы пошутила. На самом деле - она не умела шутить о таких вещах.

Если бы кто-то спросил, что больше всего пугает в Крейне? Айсли без колебаний сказала бы, что его уверенность в себе. Это была не глупая наивная самоуверенность инфантильного человека, прыгающего на баррикады с вилами, и отступающего сразу же, получив мало-мальский отпор. Он настолько понял и примирился с собой, что будто весь мир разом стал понятным и простым. Структурированным и разложенным на полочки. И даже ее саму пытался приравнять к одной формуле. Признавая особенность и, как будто бы, даже некую идеальность и законченность формы, но даже это меркло перед его целью. Плющ в его глазах инструмент или лестница? Памела не была столь умна, чтобы понять, а гнаться за его мыслью не посчитала нужным, делая упор на своей силе, не подвластной многим другим. Тем не менее, он пугал ее даже без токсинов, одной непрошибаемой уверенностью в своей правоте и намеченном пути.
Радовало то, что он не спорил, а как будто даже с радостью соглашался на ее условия. Хуже того, сразу начинал строить планы, рассуждая вслух, будто бы только и ждал подобного приглашения в ее дом. Лаборатория - самое сердце, а дом начинался много раньше порога здания, и Джонатан это понимал. Памела видела, что понимал, потому только больше удивлялась, как он смело ступал, уходя все дальше от безопасной зоны, доступной всем гостям парка. Он шагал так смело, будто совсем не опасаясь стражей, которые обитали на всей площади парка и не жаловали незнакомцев.

Дождь дал себе волю вовсю, но женщина не слушала его монотонный рокот, полностью поглощенная рассказом о том, что будет впереди, на пути к идеальной формуле страха. Эксперимент, в котором ей отведена главная роль на сцене этого спектакля. На моменте с поеданием сырого мяса женщина скривилась, видя себя уже не собой, но чем-то неприятным. Ее милые детки с радостью полакомятся мясом, но ее тошнит только от одного запаха. Образ кровожадного чудовища весьма занятный, видимо, ей к лицу будет даже он. Отвечая: да и нет, но больше все-таки "да", Памела незаметно для себя принимала его правила игры. Опять прогибаясь под человека более опытного и сильного - как ей кажется - и даже не замечает, что попадает в уже знакомую ловушку. "Тебе понравится", - становится таким же отрезвительным, как и стакан ледяной воды в лицо. Она почти говорит: не сомневаюсь, - но вовремя наступает собственным же каблуком себе на язык. Что-то личное проскальзывает в этой фразе. А личное между ними должно быть под запретом. Стоит учиться на своих ошибках...

и тем не менее перед глазами четко вырисовывается образ, как он говорит это Памеле на ухо, как кому-то очень близкому. Любые стены от такого крошатся, как будто выстроенные из иллюзий и песка. После шепота - зубы смыкаются на хрящике уха чуть выше мочки. До боли. После всегда настигает нежность в визе языка или горячего дыхания. Рядом с Крейном получается расслабиться и довериться. Не тогда, но сейчас. Отдать ему право выбора. Отдать ему возможность зажигать звезды там, где их не было раньше. В грудной клетке пылали уже десятки новых созвездий.

У Памелы перехватывает дыхание. Она уже сама не понимает, что реальность, а что фантазии. Не отдает себе отчет, почему забытое прошлое врывается осенним ветром, принося с собой на мягких крыльях запах его тела и тихий голос. Женщина поднимает голову вверх, осматривая ветви над головой Доктора, будто пытаясь найти его ворона. Ни сейчас, ни тогда его нет рядом. Может, ворон лишь плод воображения Крейна? Эта мысль отвлекает от более тяжелой.
- Сколько это займет времени? - В Готэме так много и героев, и злодеев, что можно было спокойно надеяться, что Бэтмен ни о чем не узнает, пока не грянет день Х, а дальше уже чистая удача и гонка со временем: кто успеет первый. Рабочие моменты куда более занятны, чем мысли, лезущие в голову невпопад. Например, сейчас, когда Доктор поднял голову вверх, Памела почти видела, как подходит вплотную и прижимается щекой к его спине, закрывает глаза, чувствует тепло. Ощущает рядом другого. Как будто в данную минуту позволила себе скучать о человеке, который предал и растоптал ее. Она видит это всего миг, потому что реальность безжалостно втискивается в мир иллюзий. Вот под дождем мокнет совсем другой - чужой и менее понятный - Крейн. К нему то уж точно просто так не подойти. Даже несмотря на то, что он сам ломает стену, которую возводил совсем недавно. Чудак.

Впереди за деревьями показалась крытая оранжерея, в глубине здания и сама спальня Памелы, и лаборатория. Стоит ли приглашать? Женщина в сомнениях настолько сильных, что даже не делает к нему шага, чтоб оказаться ближе. - Пойдемте, у меня для вас подарок, - в голосе отчетливо слышны раскаты грома, - или это он и есть? Айсли не изображает из себя заботливую мамочку, потому хоть и ловит себя на мысли, что вымокнув под осенним холодным дождем, Доктор может простудиться и заболеть, не говорит ему об этом вслух, предпочитая не навязывать не прошенную заботу.
Проходит мимо него, огибая по широкой дуге, словно боясь соприкоснуться даже тканью одежд. Чем ближе к оранжерее, тем больше встречается странных или явно необычных растений. Все они как будто спят, затаились и ждут своего часа. Неопытный взгляд не разглядит опасности, хоть она и есть. Памела научилась скрещивать не только растения между собой, но и добавлять некоторые животные гены. Потому даже растения - не повсеместно, но избранные - научились передвигаться по парку. Находясь и теряясь в совершенно неожиданных местах, даже для самой матери-природы. Они все играли в прятки.

В оранжерее тепло и всегда определенная комфортная влажность, потому Памела снимает пальто, оставляя его на вешалке у входа. Тянет на пальчики, снимая и тонкие перчатки, откладывает их сушится. В понимании Айсли, Крейн смотрит практически на стриптиз. Платье, намокнув, становится практически прозрачным, но эту грань женщина оставляет, не желая идти переодеваться из-за разговора, которому не суждено оставаться долгим. На коже мурашки, а соски из-за холода напряжены. Доктор может это заметить, когда женщина возвращается к нему, взяв что-то из глубины оранжереи.
- Я не буду встречать вас каждый день, - объясняет, будто заранее устала от этого разговора, - а потому запомните дорогу, которой дошли сюда. - Или выйдете сейчас, - Айсли не стала ломать стену и со своей стороны. Пусть стоит, вдруг в этом будет какой-то смысл? Тем не менее - холод ли причина такой реакции ее организм? Один ли только холод... - Но чтобы вы не попали в беду, носите это с собой, - женщина протягивает небольшой пузырек с маслом, пробковая крышечка пропускает слабый аромат. Цветочный и сладкий, чем-то напоминающий запах, исходящий из волос самой женщины, но более концентрированный, а от того - приторный. - Это сделает вас условно своим для моих детей и они не попытаются с вами поиграть. - Съесть, было бы точнее. Но такие мелочи по мнению Памелы можно и не уточнять. - Когда приступим? - В глазах полыхнет детский интерес, который тут же скроется, уступив место легкой заинтересованности. Но и без сурдоперевода понятно, что доктор Айсли в нетерпении.

[ х х х ]

Зверинец особое место. Он позволял забывать условности и приравнивал всех, входящих к одной стае. Разделял только по степени плотоядности. Памела не смогла бы с точностью сказать, сколько уже является постоянной гостьей клуба. Лет десять? Может чуть меньше. От ее первой маски, взятой на прокат, осталось только воспоминание, ее уже давно выкупил один из "бывших" рабов, увлекшийся госпожой настолько, что потерял голову и перешел всякие границы. Пришлось от него избавиться, а маску - уже на заказ - сделали новую. Точнее, масок теперь было две. Первая, которая на ней сейчас, закрывала полностью лицо, вместе с губами и подбородком. Ее женщина надевала, когда не собиралась никак взаимодействовать с окружающим миром, кроме как через разговор. Эта маска полностью скрывала черты лица, оставляя каждому додумывать свой образ, несомненно, наделяя ее большей идеальностью, чем была на самом деле. Вторая же закрывала лишь верхнюю часть лица, оставляя губы открытыми. Ее она использовала исключительно в сессиях с постоянными рабами, которые периодически менялись, в зависимости от потребностей самой Памелы. У нее в какое-то время был и кот, и баран, и бык и даже один гепард, захотевший попробовать как это быть нижним в женских руках. Всех не вспомнить. Они менялись не всегда даже из-за желания самой Айсли. Жизнь человека такова, что случаются переезды или финансовые неурядицы. Членство в клубе не дешевое развлечение, но эту зависимость сложно перебороть, один раз удачно попробовав.
За эти года членства, один из прошлых рабов подарил свою собственную комнату Памеле, которую обустроили в зависимости от предпочтений самой женщины. Там были только ее игрушки, любовно выбранные ею самой или принесенные в дар рабами. Игрушки, впрочем, менялись и от раба к рабу. Женщина подбирала для каждого - свой особый набор. Потому что хотела запомниться каждому как лучшее, что случилось в ними в этой жизни. Чтобы они заводились от одной только мысли о ней. От одного взгляда на какие-то "только их паттерны", и чтоб эти моменты не были разменной монетой для всех и каждого. Ей претило цеплять каждого на одно и тоже, как будто расхаживая по кругу заезженной пластинки. Всегда интереснее найти что-то новое: как в боли, так и в нежности. Все люди разные. Все звери разные. И даже она - разная, отличающаяся сегодня на что-то от вчерашней себя. Так природа меняется каждый день: трава тянется к солнцу, листва щебечет на ветру, цветы раскрывают и закрывают свои бутоны этому миру. Каждый день в своем ритме, но иначе от вчера.
Женщина прикладывает ключ-карту, раздается тихий писк опознавания, срабатывает замок, отворяя засов. Памела открывает комнату, - заходи. - Это сказано ворону. В центре комнаты стояла большая деревянная кровать с колонами. Под ней находилась клетка. Деревянные шкафы скрывали в себе любимые принадлежности для игр. Все в коричневых и бежевых цветах, но обстановка достаточно мрачная, но совершенно не давящая своим полумраком. Кроме кровати в отдалении стоял кожаный широкий диван и книжный шкаф. Рядом с ним столик с лампой. Лежала книга, торчащая из нее закладка, как бы намекала, что это отнюдь не дизайнерское решение. Складывалось ощущение, словно лисица здесь не только развлекается, но и периодически живет.
Пес стоял на месте и жался к ноге. Еще в начале вечера он почти успокоился, когда госпожа решила сходить с ним на прогулку. Ничто не предвещало беды - наказание, через унижение, а после - быть может, и поощрение в виде прощения. Но вместо этого они стоят у двери втроем. Внутри Памелы подмывает азарт и желание еще больше поиздеваться и унизить. Зайти в комнату с псом, но привязать его у двери и пусть смотрит на знакомство с новым интересом. Но госпожа не хочет делиться первой встречей с кем-либо, даже в назидание. Возможно, потом, если ей придется по вкусу этот наглец-ворон, Памела бы и хотела, чтобы кто-то смотрел на их игры, но не сегодня.
Потому, наклонившись к шее пса, женщина отстегивает поводок - но не снимает ошейник - пока не снимает. - Надеюсь, ты понял урок. А теперь пошел вон. Я напишу... наверное. - Пес разочаровано воет, но госпожа приняла решение и никакие его мольбы здесь не помогут. В следующий раз он будет более пунктуален. Если она в принципе захочет этот следующий раз.

Женщина заходит в комнату, закрывает дверь и проходит мимо ворона не задевая его даже взглядом. Садится на диван, словно намекая, что любой доступ к телу - или чему-то другому - будет получить не так просто. Только когда, смотрит на него. - Для начала: на колени. - Рукой указывает направление, куда следует переместиться ворону: на свободный участок комнаты между кроватью и диваном, аккурат напротив нее. Нет никакого желания задирать голову, чтобы посмотреть на ворона, потому ниже должен стать он. К тому же он сам этого хотел, так пусть и соответствует, а она - будет соответствовать своей роли. В игру интересно играть только вдвоем.
- У тебя есть табу? - Она спрашивает не жалея слов, у нее их во рту - словно бусинок в ожерелье - не пересчитать. Памела здесь не как палач или экзекутор, все происходящее, даже если выглядит, как нечто болезненное или несущее непоправимый ущерб психике, исключительно на добровольной основе. Исключительно, потому что психика раба иначе уже не может, да и ее в поисках избавления от лишнего груза, по-другому уже не справляется. Каждый получает то, что хочет. Не что заслуживает, даже. - Сними рубашку. - Она видела достаточно, чтобы понять, что ему нравится больше всего, но ведь это не единственное? С другой стороны, лисе не интересно, что он любит или хочет, он будет хотеть и любить то, что нравится ей, в противном случае они разойдутся, оставшись неудовлетворенными и немного - самую малость - несчастными. Памела мало что знает о счастье. В своей жизни она создает его сама, но чаще получает горе и разочарование. Здесь, в стенах этой комнаты, всегда более безопасно, чем в окружающем мире. Возможно, однажды там кто-то и научит ее доверять: себя и себе. Но пока что, она готова раскрывать себя - одну из своих частей - только для глаз совершенно незнакомого человека. Нет, не человека, ворона. Делать тоже самое в ответ - это лишь его выбор. Возможно, однажды она и спросит, почему ворон захотел ее. Возможно, тогда она будет уверена, что хочет его также сильно. Но пока что - здесь и сейчас - ей просто хочется посмотреть на него настоящего. С теми изъянами, с которыми он сталкивается каждый день. Возможно, в них запечатлена красота, с которой Памела раньше не сталкивалась, но которую обязана была увидеть.

[nick]Poison Ivy[/nick][status]мне так нравится эта боль[/status][icon]https://i.imgur.com/QUZfmqs.png[/icon][lz1]ПАМЕЛА АЙСЛИ, 33 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> экотеррористка, ботаник<br>[/lz1]

Отредактировано Krzysztof Kopernik (Вчера 23:15:20)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » ведь мы с тобой связаны: цепями и лентами


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно