Зак не может найти ни одного аргумента против неопровержимого факта: его прошибает от одной близости Аарона Мёрфи.
Факт: его кроет, когда чужие руки оказываются по бокам от него, чужие плечи - выше него.
Когда поднимает взгляд и смотрит на чужие губы так близко снизу вверх - тоже.
Аарон еще не сделал ни-че-го, Зак уже готов на в с ё... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » more than twist in my sobriety


more than twist in my sobriety

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/LAtlr1l.gif

https://i.imgur.com/IzbSCZ2.gif

Lorraine "Lo" Adams

&

Mason "Mace" Thorne

апрель 2022. Сан-Диего.

есть мертвецы, которых (не) стоит воскрешать.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

Отредактировано Rebecca Moreau (2022-11-13 13:34:06)

+3

2

у нее внутри пустота. кинь камень — будет нескончаемое эхо. эмоциональное отупение схоже по действию с летальной дозой морфия, и ей бы оставаться в таком состоянии всегда — никто не заметит разницы. никто не всматривается, и ло просто красит губы алой помадой, надевает пошло обтягивающие платья и смотрит мертвым взглядом на истерики шлюх, не желающих быть наказанными. застревает в ебанном дне сурка, где не меняется ничего. в ней самой тоже не меняется ничего — та же засуха и пустошь. это карма. божественное предназначение. шрам над губой затягивается и перестает так резко выделяться воспалением. из матки вычищают остатки эмбриона. рой пропадает из жизни так же, как появляется. ло не особенно понимает, почему продолжает существовать дальше.

лишние килограммы уходят. впалый живот выглядит привычно, но теперь знает, насколько глубоко распростерлось в нем чернильно-черное ничего. единственный снимок узи соседствует со старыми снимками мейса — под бархатной подкладкой шкатулки с бритвой. ло иногда перебирает их все. это то, что ей остается: воспоминания. последними всегда пропадают запахи. спустя пятнадцать лет не помнит, как именно он пах. знает марку любимого одеколона, геля для бритья и геля для душа, но не может вспомнить его естественный запах. тот, который снимала языком вместе с потом и смазкой с его пальцев, шеи, выступающих тазовых костей. он оставил ее, как все остальные, забирая с собой даже это. все они оставляют, продают, выкидывают подобно использованной салфетке. в такие дрочат подростки. она всего лишь более функциональная замена руке. в этом осознании больше нет боли. кажется, что боли уже не осталось. так было, когда ей сказали, что мейса убили. так происходит, когда ей говорят, что плод погиб в результате выкидыша. сгусток клеток не отдают — это биологические отходы класса “б”. по размеру полноценно теряется в ладошке — она гуглила. не иметь возможности похоронить хоть какую-то часть близких людей тоже ее карма.

остается только флетчер. у нее есть ошейник и длинный поводок. изученные команды и даже власть, которая ощущается очередным ярмом на шее, а не божественным избавлением. для нее нет избавления. реальность — ее персональное чистилище перед тем, как попадет в полноценный ад. ло грешна по факту своего рождения. ло убийца по факту своего рождения, потому ее молитвы никто не слышит. в сан-диего лютуют сальвадорцы. в клубе меняется охрана. ло отправляет дилана обратно в сакраменто, чтобы спасти хоть кого-то. ногти выкрашены в красный цвет — цвет крови, оседающей каплями на коже, когда режет очередную обдолбанную шлюху. они кричат, боятся и ссутся, а потом сосут за дозу фена или мета, потому что у них тоже нет других вариантов. они думают, что у нее жизнь лучше. ло думает, что лучше бы была сторчавшейся наркоманкой. по крайней мере сдохла бы гораздо раньше. смерть могла бы быть избавлением. мейс когда-то просил его пережить. еще он когда-то просил ее не торчать на наркоте. и не выполнял своих обещаний. глупо думать, что между ними была любовь.

их крышу зовут чарли сакс — какой-то чиновник, требующий особенного приема. ло не вдается в подробности. ло кивает и улыбается, когда томас просит быть любезной. когда ей предлагают покататься. когда поднимается вместе с новым важным другом в номер отеля. и ничего не чувствует, стоит чужим пальцам коснуться кожи. ее тело сдано в аренду, и ей не принадлежит. действует само по себе. они обсуждают что-то для вида. они пьют что-то для вида. ло давно уже не тошно. чего бы он хотел от нее? взмах ресниц и улыбка. хриплый голос ниже даже обычного звучания. мейс говорил, что голос у нее красивый. ло никогда не любила ни голос, ни ебучие родинки, в таком количестве разве что способные спровоцировать рак кожи под агрессивным солнцем калифорнии. ло не любит себя, но отлично это изображает. ло не нравится, как жестко хватают ее грудь, но ее желания не имеют значение. она не имеет значения, когда раздевается. знает этот взгляд, которым сакс на нее смотрит: так хищники смотрят на свежий кусок мяса. глупо считать себя человеком. у людей внутри внутренности. у нее нитки, удерживающие конечности на месте, как у куклы.

сакс засовывает палец ей в рот, давит на язык, заставляя больше опустить нижнюю челюсть. у него на кончике пальца марка, и она могла бы отказаться: большой опыт в попытках отмазаться от настойчивых клиентов, пытающихся обдолбаться на пару, но отчего-то не сопротивляется. томас говорил быть хорошей девочкой. дурачок, совсем не понимает, насколько это невозможно для нее из-за самой сути. лсд растворяется на языке. сакс довольно улыбается, заставляя скормить такую же и ему. ло не сложно. ло хихикает естественно, и никто не замечает искусственности. мейс всегда видел, когда она притворяется. мейс мертв, как мертва настоящая ло. была ли когда-то настоящая ло? уже не помнит. им нужна эта крыша. нет, флетчеру нужна эта крыша. ей не нужно ничего, но она лижет чужую шею. кожа у сакса невкусная. плевать. никакой брезгливости. сердце бьется сильнее. бросает в пот. он шепчет, что скоро будет хорошо. ло смеется — ничего хорошо не будет. голова кружится, как при беременности, и она хватается за чужие плечи. может, это было не лсд? может, он расчленит ее в ванной? иногда шлюх продают на убой. некоторым нравится убивать. это то, чего заслуживает.

спустя некоторое время становится иррационально хорошо. ха. это ощущение какое-то неправильное, но не ей жаловаться. ло по-прежнему не ассоциирует себя с собственным телом, которое, кажется, трахают. ей наплевать. если зажмуриться, можно представить, как выглядел мейс. ямочки на щеках, похожие на полумесяцы, когда улыбался. у него было такое же кольцо, как у нее. браслет с головой дракона. постоянно расцарапанная ею спина. мейс мертв, и от этого накрывает отчаяние. пульс учащается еще сильнее. она меняет позу, седлая сакса, откидывая голову и закрывая глаза. так лучше. так больше контроля. сакс все равно в конце концов обратно укладывает на лопатки. снова заставляет открыть рот. ло пытается увернуться — только не кокаин, но, с другой стороны, мейс не держал свои обещания. мейс даже не смог ее убить. если бы любил, тогда бы убил? десна от порошка немеют. ло облизывает губы и смеется. смеется. смеется. смех выглядит бирюзовым. она протягивает руку, чтобы поймать ноты собственных стонов. сакс трахает ее рот. глубже и глубже. рвотный рефлекс задавлен давно. ло снова закрывает глаза. мейс остается, когда их открывает. ямочки. браслеты. татуировка на шее и на тазовых костях. воздуха не хватает. ло давится им. давится чужим членом. очертания комнаты смазываются. лица сакса не существует, но она смотрит туда, где должны быть глаза. моргает. мейса снова нет. это все наркота.

понятие времени перестает существовать, когда все-таки сползает с постели. ведет ладони по взмокшему телу. оно все еще не ее, но саксу, кажется, пока хватит. он будто бредит, и ей наплевать. идет в ванную, чтобы умыться. снова гладит себя. по бокам. по бедрам. прикосновения будто окрашивают кожу в алый. это как следы от помады. смотрит на свое лицо в зеркало пристальнее. вот же на щеке подпись. трет кожу, но след остается. пальцы проходят сквозь него. от паники сложнее дышать. ло задыхается. кожа окрашивается вся. это как сыпь, расползающаяся по телу. она моет руки. кольца и браслеты от резких движений металлически звенят. ло смотрит в зеркало и видит мейса за спиной. он тоже в крови. разбитая губа. кровь на щеке там, где потом появился шрам. ло трясет головой. образ исчезает. в ванную заваливается сакс и влажно целует плечо. мерзко. мерзко. мерзко. ему ее продал мейс? мейс же? ничего не помнит. пальцы мнут кожу. пальцы тоже становятся красными. ло разворачивается и вмазывается губами в губы. неприятно, но отвлекает. жмурится. сакс что-то говорит. кажется, комплимент. ей плевать. за его спиной никого нет.

они трахаются снова. вот оно — налаживание отношений. ло кусает за ухо. ло подставляет задницу. ее стоны теперь цвета фуксии, и она хочет домой. у нее нет дома. у нее нет ничего. у нее даже нет тела. это глупо. убого. она смеется, потому что эта ирония ее убивают. сакс трахает жестче. ей хочется оттолкнуть. у нее ведь есть силы. кажется, что всесильна. может оттолкнуть и выйти прямо через окно. долететь до дома. он не дает, когда наваливается сверху, кончая. ло дышит ртом. мейс лежит на кровати рядом с ней. она протягивает руку, но пальцы проходят сквозь его голову. это. просто. наркота. ло жмурится. сильнее. сильнее. до боли в глазных яблоках. вызывает такси. обещает саксу как-нибудь повторить. одевается кое-как, кажется, забывая нижнее белье в номере. туфли держит в руках. плевать, кто что подумает. плевать, что опасно ехать обдолбанной куда-то посреди ночи в такси. мейс сидит рядом с ней. смотрит пристально. и молчит. его образ рассеивается попавшим в глаза слишком ярким бликом от фонаря. таксист смотрит на нее так, словно она может броситься на него или выпрыгнуть из тачки на ходу. ей похуй. мейс стоит на обочине, и они проезжают мимо. мейс ждет ее в коридоре, небрежно прислонившись к стене, когда возвращается домой. его взгляд укоризненный.

— да что тебе надо?! — кричит ло, оседая на пол. бросает туфли в него, но те проходят сквозь, и закрывает ладонями лицо. — ты обещал, что убьешь меня! ты не убил! пошел нахуй! ты сдох, а меня оставил, а теперь что так смотришь? — размазывает по щекам слезы. почему-то сейчас получается плакать очень легко. она вся потная, вся в смазке и хуй пойми еще в чем, и просто плачет на полу в коридоре, пока галлюцинация в виде мертвого бывшего смотрит на нее, не моргая. — ненавижу тебя! ты понял? ненавижу тебя! — снова кричит, хотя от этого никакого толка. жмурится. открывает глаза. мейс все еще здесь. он никуда не уходит. словно дразнится. ло трет лицо. трет глаза, размазывая макияж. какую хуйню сакс в нее впихнул? это точно была кислота? — проваливай! — опять кричит, но добивается только того, что начинает болеть горло. обхватывает колени руками, пряча лицо. — ненавижу тебя, ублюдок, ненавижу, — тихо бормочет. если бы он только мог быть настоящим и погладить по спине.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+2

3

мёртвым нет места среди живых.
ему нет места среди живых.

мейс умер пятнадцать лет назад. пятнадцать лет назад его сердце, захлебнувшись собственной кровью, остановилось. последнее, что осталось: отраженный эхом его собственный смех. ему было нечего терять. его жизнь измерялась не минутами, жалкими секундами. он жил, пока его убийцы хотели, чтобы он жил. мейс, запрокидывая голову, смеялся им в лица. смеялся, когда жуткая по силе боль кислотой разъедала внутренности, смеялся, когда кровь стекала по лицу, заливала глаза и булькала где-то в глотке. он смеялся, и смеялся, и смеялся, однажды и навсегда усвоив правило: когда совсем невмоготу — смейся. они пытались выбить из него стоны, крики и слёзы. нож раз за разом проходился по телу, оставляя глубокие раны. никто не пытался остановить кровь. его убивали медленно и жестоко. бесконечная агония. у мейса не было часов, чтобы понять, как долго всё продолжалось. часы безвозвратно погибли первыми. хрустнули под ногами одного из убийц. часы были дешёвыми, совсем не ценными. дороги, как память. он купил их на какой-то распродаже и впервые позволил себе не смотреть на ценник. часы было жаль. себя — нет. мейс знал, что они не позволят ему выйти из заброшенного гаража живым. с той же неотвратимостью он всегда знал, что не доживёт до старости. такие, как он, не стареют. такие умирают молодыми. и их тела не находят никогда.

его не нашли тоже. от него избавились, как от ненужной вещи.

мейс этого не знает, и никогда не узнает. его жизнь остановилась, а на разбитых часах навсегда застыло девятнадцать тридцать четыре. стрелки замерли, по циферблату разбежалась сеть мелких трещин. он умер гораздо позже, но какая разница? призраки прошлого не хранят воспоминаний. призраки прошлого не помнят ни последних мгновений, ни последних мыслей. умирая, мейс думал о ло. её образ так навсегда и остался запечатлённым на обратной стороне его век. он унёс его с собой туда, дальше, в посмертие. забрал собой, хотя не имел на это никакого морального права. как не имел права и на то, чтобы помнила. но только этого всегда и хотел. отчаянно и до боли в стиснутых побелевших пальцах. хотел, чтобы она о нём помнила. чтобы хранила ощущения его прикосновений на своей коже, запах и тепло. он хотел быть для неё важным. хотя бы для неё: остальные не имели никакого значения. мейс никогда и никому не был нужен. одинокий, разрушенный, потерянный в пространстве и во времени. не умеющий и не заслуживающий любви, её он, тем не менее, любил. так любят люди, у которых больше никого нет: отчаянно и бесконечно. и в последние мгновения своей жизни жалел лишь об одном: что не набрался храбрости сказать ей об этом. слова застряли в груди, в его израненном сердце, боящимся допустить до себя другого человека.

призраку прошлого, конечно, на это плевать. призрак прошлого не умеет жалеть. у него нет ни чувств, ни желаний. его нет даже в этом пространстве: всего лишь галлюцинация, порождённая чужим мозгом и готовая в любой момент разлететься на пиксели.

люди умирают, воспоминания о них остаются. зыбкие, постоянно корректирующиеся. от мейса не осталось ничего: одни лишь эти воспоминания, хранимые ло, да несколько фотографий. ему не позволили даже иметь могилу, которая со временем бы, скорее всего, поросла травой и оказалась заброшенной. это неважно. ему это было неважно. он хотел быть кремированным и пеплом развеянным над эстакадой или над водой под мостом золотые ворота. не получилось. вся его жизнь — череда не получилось, разве стоило чему-то удивляться? разве стоило вообще хоть чего-то хотеть? его желания не сбывались никогда. желания — это что-то для хороших людей, каким он не был. желания — это что-то про важность и смысл жизни, чего у него тоже не было. у него была только ло. всё остальное значения не имело, как не имел значения и он сам: всего лишь песчинка в огромном мире. потерялась — и едва ли это кто-то заметил.

после смерти ему уже всё равно. после смерти — он всего лишь её часть. хрупкий, мигающий образ. то появляется, то исчезает снова. та же длинная чёлка, падающая на глаза, та же улыбка — немного лукавая, немного хищная, те же браслеты на руках. его не существует на самом деле и видеть его может только ло. он улыбается ей, медленно и привычно облизывает губы. призраки помнят привычки их живых двойников, пусть у них губы не сохнут никогда. кровоточащие микротрещинки, ссадина на скуле. мейс мигает, идёт рябью. ло запуталась в его образах: у него уже есть маленький дракон на шее — он набил его в честь неё, на том самом месте, где она оставила засос; но нет шрама под глазом. не последнее его воспоминание. до его смерти ещё очень долго. мейс при жизни придумывал себе ло. она после смерти придумывает его.

всё сплетается и переплетается, одно накладывается на другое, и призрак смотрит на неё тем самым изучающим, хорошо знакомым ей взглядом мейса. он не осуждает, но как будто смеется. при жизни всегда так смотрел на неё, запоминая и запечатлевая в памяти случайные кадры, как самая лучшая плёнка. у них остались совместные фотографий. не так уж и много, но всё же. призрак прошлого не похож ни на одну из них. ло берёт их за основу и достраивает образ сама. рубашка с завёрнутыми до локтей рукавами — мейс перестал её носить за два года до смерти; вытертые джинсы, от которых так и не отстиралась кровь и краска; кольцо — у них они были парные. обручальные. для людей, что никогда не были в настоящем браке. мейс его не снимал, как не снимал браслет с головой дракона, подаренный ему ло, и носил на цепочке на груди подвеску в виде стилизованных букв л и м. всего лишь символы не безразличия. но для него значащие слишком много.

призрак мейса следует за ло. секрет прост: он — и есть она сама. они не могут существовать по раздельности. он смотрит на неё в номере отеля, смотрит на неё по дороге домой. где теперь её дом? его дом навсегда остался в борделе. среди тех стен, покрытых бумажными с узорами обоями. среди той мебели, что он выбирал сам, и тех уютных вещей, которые приносила в комнату ло. его дома навсегда остался внутри неё. мейс в её сердце — он обосновался там раз и навсегда. мейс в её голове — и это заметно особеноо сейчас, когда под действием кислоты она генерирует не кого-то другого, а именно его. пусть пока нечетко, пусть путаясь, но генерирует. так, значит, всё же помнит? призрак облокачивается на стену и привычно суёт руки в карманы джинсов. чуть больше четкости, и можно решить, что он настоящий. смотрит на неё, слушая. настоящий мейс опустился бы рядом, принял в свои объятия. он бы не говорил, успокаивал молча, крепко прижимая к себе. он делал так, когда она плакала, когда закрывалась от него. просто прижимал к себе и больше не делал ничего. это был его способ помочь ей. призрак так сделать не может. призрак остаётся стоять, не проваливаясь в стену своим нематериальным телом лишь чудом. улыбается в ответ на её слова, растягивая губы в улыбке. как у настоящего мейса, тонкая кожица лопается, появляется яркая капля крови. её нельзя потрогать, во рту от неё не появится знакомый металлический привкус. она ненастоящая. он, к сожалению, — тоже.

ты никогда меня не ненавидела, — не ненавидит она его и сейчас. делает шаг в сторону, оглядывая место, в котором живёт ло. заглядывает в зеркало, мейсу в жизни нравилось смотреть на себя. педантично аккуратный, он всегда следил за тем, как выглядит. фыркает, оттягивает воротничок рубашки, разглядывая татуировку. летящий дракон. ло первая назвала его драконом, а он не стал сопротивляться её ассоциации. настолько, что даже увековечил. усаживается напротив неё, заглядывает в лицо. если попробовать коснуться, то руки пройдут сквозь. его — тоже. тянется, чтобы погладить по голове и плечам. прикосновения, разумеется, не ощущаются. он не ощущается тоже. его всё ещё — и уже как пятнадцать лет — не существует. — солнышко, я не могу уйти. мы с тобой — одно целое, — у призрака прошлого интонации и тембр точь-в-точь мейс. низкий бархатистый голос, ласкающий слух. касается подбородка, как будто хочет поднять лицо, чтобы посмотреть в глаза. не может. у настоящего мейса бы получилось. у него только одно в жизни не получилось: любить её так, как заслуживала.

не сиди на полу, пол холодный, — поднимается сам, ожидая, что ло поднимется следом. мейс следил за ней. переживал, что замёрзнет и заболеет. до конца жизни его преследовал страх: потерять её. — и ты тоже мне обещала никогда не употреблять наркоты, — и в голосе, и на лице — осуждение. складывает руки на груди, недовольно хмурится. несколько раз обещала. клялась буквально. и что теперь? что, через пятнадцать лет можно больше не хранить обещания? что, они утрачивают свою силу, когда человек, которому их давали, умирает? призрак нестабильно мигает снова, трёт скулу — кровоточащая рана на ней остаётся. иллюзорные пальцы пачкаются в иллюзорной крови, раздирая ранку. у мейса на её месте остался шрам, который позже перекрылся ещё одним аккуратным и тонким. ло постаралась, когда, зашивая, сводила края раны.

проходит в глубину, но остаётся в поле её зрения. на самом деле, привязанный к ней, не может уйти далеко. касается стен — пальцы проваливаются сквозь. оборачивается снова, разглядывает её. тёмные волосы, крупные локоны. мейсу при жизни нравилось второе и не нравилось первое. ей шло быть блондинкой. мейсу нравилась она блондинкой. но мейса нет пятнадцать лет, так что права голоса он не имеет. — ты всегда стремилась к уюту. всё ещё вешаешь гирлянду в спальне? — интересуется, снова склоняясь над ней. быть призраком очень удобно: ему не нужно идти. он быстро преодолевает разделяющее их расстояние. сначала был здесь, потом оказался там. садится на пол рядом с ней, складывает руки на коленях. прижимается к ней плечом, даром, что нельзя этого почувствовать: всё ещё не больше, чем оживший призрак прошлого. настоящий бы мейс всё отдал, лишь бы тогда вернуться к ней, снова прижать к себе и украсть ласковый поцелуй. но всё, что у него оставалось — обрывки мыслей и счастливых воспоминаний, ускользающих вместе с вытекающей из ран кровью. — пол всё ещё холодный. ты простынешь, если не встанешь.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]я остался ни с чем, потеряв лишь одну тебя[/status][icon]https://i.imgur.com/eMapwWp.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 38 <sup>†</sup><br><b>profession:</b> галлюцинация<br> <b>heart:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=7063">lorraine</a>[/lz1]

+1

4

слышать его голос даже так сродни истерики, после которой не будет лучше. ей хочется выть, но только зажимает зубами нижнюю губу, пока не почувствует соленый привкус крови. он считал ее слабой. он не любил ее слезы. он не хотел ее постоянно защищать.  он не любил ее. это было бы логичным. правильным. вечно выбирает не тех, за кого цепляется в какой-то самоубийственной попытке обрести дом. место, где сейчас находится, не дом. дома у нее нет уже пятнадцать лет, как нет и мейса, от которого им пахло. сука, чей хозяин мертв, и теперь та скитается, никому не нужная, в попытке найти те руки, которые станут так же заботиться. флетчер ее новый хозяин, но он не сравнится с мейсом. проблема в том, что никто не сравнится с мейсом в ее голове, которого она до сих неосознанно собирает, выискивая в других куски его личности и повадок. мейс говорит, что никуда не уйдет, и ло всхлипывает. потому что ушел. вышел однажды и так никогда и не вернулся. даже не знает, что стало с телом. от него осталось, что хоронить? сет говорил, что нет. сет не пускал на поиски. сет смотрел грустно и серьезно взглядом человека, который знает слишком много, и ло не хотела ему верить. никогда не хотела, на самом-то деле. но в глубине души знала, что он был прав. просто всегда была слишком труслива, чтобы узнать больше. чтобы спросить о большем. возможно, сет бы все равно ничего сказал. или сказал бы, в конце концов поддавшись ее обаянию, пропитанному отчаянием. ло уже никогда не узнает. никого не осталось. кажется, мертвы даже те, кто убивал мейса, и у них тоже не получится ничего выяснить. сейчас бы смогла. сейчас бы заставила их говорить, но этому гештальту так и суждено оставаться незакрытым.

похуй. замерзну и умру. так лучше будет, — отстраненно шепчет, все-таки поднимая голову. смотрит покрасневшими глазами. голова кружится, и если встанет, то точно упадет. может даже получится упасть неудачно, например, виском об угол тумбу, на которую скидывает ключи и прочие мелочи. сможет видеть его лицо, пока будет умирать? ей по-прежнему нужно так мало. — ты тоже много чего обещал. но я здесь. одна. столько лет, — слезы снова подкатывают к горлу. так давно не плакала, что теперь они кажутся кислотой, стекающей по лицу. прожигающей кожу насквозь: можно просунуть пальцы внутрь черепа. тогда никто больше не захочет ее трахать? никто больше не захочет купить или продать? ло не знает. ло смотрит на мейса, протягивая руку, но пальцы снова проходят словно сквозь мутную дымку. это обидно. его. здесь. нет. но он продолжает говорить, и звуки такого родного и любимого голоса ввинчиваются раскаленными винтами прямо в виски. хочется заткнуть уши, точно он кричит. он так редко на нее кричал, потому что от криков переставала воспринимать информацию, замирая в тревожном ожидании. он так много о ней знал, и теперь эти знания ничего не стоят. мейс унес их с собой в посмертие, а никому из живых дела потом и не было. ей самой не было дела. сама забыла о том, кем была. только он помнил и видел настоящую ло, и после его смерти этот образ затерся, как краски размываются под действием растворителя. какая разница, как она улыбается, если никто не заметит разницы? какая разница, как она смеется, если никто не слышит фальшивых нот? какая разница, как громко она стонет, если никто не чувствует притворства в каждом движении? мейс замечал все. мейс ругался, кричал и приказывал не притворяться перед ним. ло слушалась. ло всегда его слушалась. только сейчас, спустя столько лет, нарушает обещание, принимая на язык ебучую кислоту. с другой стороны, знай, что под наркотой можно так явственно видеть его перед собой, давно бы подсела. даже не раздумывая. когда в жизни мало стоящего, начинаешь слишком жестко цепляться за то мало, что имело хоть какое-то значение. мейс имел большое значение. мейс значил больше, чем вся ее жалкая идиотская жизнь, будто проклятая самим фактом собственного рождения. и даже сейчас она бы копала голыми руками землю, знай, что где-то там сможет найти то, что от него осталось. так легко проваливаться в воспоминания. так легко делать из мейса персонального бога даже сейчас.

откидывается назад, ударяясь затылком о стену позади. и еще раз. и еще раз. если так долго биться, то разобьется вдребезги? череп разлетится крошками по всему коридору? как шалтай-болтай. чтобы никто не смог собрать. больше некому собирать. никому не нужно будет собирать: она ведь всего лишь кукла, у которой нет и не должно быть чувств. если нельзя починить, то следует выкинуть, и это не тот случай, когда с помощью запятых можно хоть что-то исправить. смысл всегда будет одним. мейс осматривается вокруг, так похожий на себя живого. хмельная ухмылка с этими глубокими ямочками. сейчас бы к ней припасть в поцелуе, но остается только смотреть. вечно непослушная челку, которую упорно убирала с глаз. закатанные рукава рубашки, оголяющие жилистые руки. господи боже, его руки. кому стоит продать душу, чтобы снова почувствовать их прикосновение? ло смотрит на мейса, но гладит себя ладонями. медленно по плечам. по сгибу локтя. до пальцев. рот внутри у него был влажный и жаркий. туда помещалось сразу несколько пальцев, которые он облизывал тщательно — после даже не надо было мыть руки. снова ударяется затылком о стену. так сильно хотела увидеть его снова, а теперь невольно задумывается о том, что лучше бы он пропал. слишком больно. слишком. она бы шла за ним по раскаленным углям босиком. она бы снова терпела боль в сломанных ребрах, когда не получается сделать ни вдоха. она бы сделала, в принципе, все. вот только уже ничего не поможет. давно ничего не поможет. слезы душат. а он говорит, как ни в чем не бывало. ее подсознание жестоко и играет в крайне жестокие игры. ло не нравится, но не может это никак остановить. или не хочет останавливать? кислота разъедает границы реальности. суть в том, что не хочет, потому что иначе его бы не было здесь. могла представлять кого угодно, но видит именно его. он всегда значил слишком много. она так и не смогла с попрощаться. и теперь тоже не может. пятнадцать лет сокращаются до одного мига, и вот ей снова двадцать, а он ее целует и обещает скоро вернуться. конечно же врет. у него всегда были проблемы с тем, чтобы держать обещания.

у меня тут… везде гирлянды, — глухо отвечает, прислоняясь к стене виском, когда наклоняет голову вбок, но продолжает сидеть. наверняка сошла с ума, раз разговаривает с собственной галлюцинацией, однако что остается? у нее больше никого нет, и ло смотрит на него, позволяя погружаться в воспоминания о том, как он выглядел. оказывается, помнит намного больше, чем могла даже представить. это приятно. картинка получается четко — практически айчди. — и подушки. и плюшевые пледы. это не помогает, знаешь? заменить тепло другого человека. тебя, — с ним привычно быть откровенной. говорить о том, что чувствует и думает. задавать идиотские вопросы. он всегда слушал, даже если не отвечал, и никогда не просил заткнуться. а иногда запоминал, устраивая маленькие милые сюрпризы, от которых неизменно замирало сердце. тогда была слишком юной дурехой. тогда ей нравилось представлять, что это потому, что она для него важна. с глупостями и наивностью, которые он из нее выбивал: не то чтобы у них обоих был иной вариант — иначе в борделе выжить крайне сложно. быть важной кому-то приятно. ло царапает ногтями стену: лицо иллюзорного мейса так близко, что тело ломает от потребности прикоснуться, пусть разумом понимает, что это бессмысленно. пальцы пройдут сквозь пустоту. мейса давно нет. это даже не он с ней разговаривает, но покупаться на него кажется таким правильным. единственно правильным в данный момент. пожалуй, она по-прежнему все та же дуреха, когда дело касается его. — почему ты так и не смог меня убить? ты знал, что так будет. но оставил меня. я не хотела оставаться одна. до сих пор не хочу. ты мог бы вспороть мне горло. это быстро. у тебя бы получилось быстро и не больно, — слезы крупными каплями стекают по щекам, и ло шмыгает носом, но даже не пытается их вытирать. это бессмысленно тоже. мозг плавится от кислоты, выдавая охеренную детализацию чужого лица. уже и забыла, насколько сильно его любила. и насколько эта любовь разбила ей сердце, отчего осколки пришлось замораживать, лишь бы не распались пылью. ходила замороженной и убитой. у нее внутри — труп давно умершей ло в ледяном гробу, из которого уже никогда не выберется. это только в сказках есть принцы и волшебные поцелуи. ло живет в реальности, в которой никогда не являлась принцессой, хоть у нее и был свой дракон. не стала бы менять того ни на одного принца. но даже дракона у нее забрали, а из башни так никто и не пришел спасать. просто некоторые не заслуживают спасения. некоторые даже рождения не заслуживают.

я даже не знаю, где ты похоронен. слухи о твоей смерти были… жуткие. я не слушала. наверное, надо было. тогда бы я поняла, где тебя искать. я бы нашла, ты знаешь? я хотела пойти к тем, кто виновен. попросить отдать тело. я готова была умолять. я готова была умереть. сет не пустил. ему нужно было пустить. они бы убили меня и похоронили рядом с тобой, — продолжает судорожно шептать. все те слова, что столько лет копились внутри, теперь нашли своего адресата, пусть и не совсем настоящего. похер. это лучше, чем ничего. просто видеть его лучше, чем просыпаться ночью и шарить ладонями по кровати, пока не придет осознание, что рядом никого нет. что с ней никого нет. они были вместе четыре года — фатальный срок для образования въевшейся в кожу привычки. у нее не осталось даже мистера йеллоу, которого могла бы обнимать вместо него. снова бьется о стену затылком, прикрывая глаза. — почему ты оставил меня? я была плохой, да? это я виновата, что ты мертв. не стоило доводить тебя до такого, — давится слезами и делает глубокий болезненный вдох, где слышатся отголоски так и не отгремевшей истерики. — если бы не болталась с риком, все было хорошо. я думала, что это поможет бизнесу. чтобы ты мог гордиться, — трет лицо ладонями, растирая потекший макияж. что ей нужно сделать, чтобы можно было его коснуться? ну что? для этого есть какая-то наркота?

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

Отредактировано Rebecca Moreau (2022-09-30 12:25:26)

+1

5

смотрит на неё, привычно и медленно облизывая губы. всего лишь сублимация живого человека. жалкая гиперреалистичная подделка. он не дышит, но грудь поднимается. у него не сохнут губы, но он их облизывает. в нём нет ничего настоящего, но он сидит с ней рядом, обняв ноги руками и положив голову на колени. в последний год своей жизни сидел так постоянно. смотрел на неё. так смотрят родители на детей, успехами которых гордятся, слушал её хриплый голос и молчал. ему нравилось. просто смотреть, любуясь. призрак копирует привычки давно мёртвого человека. призрак ворует их, забирая то последнее, что мейсу ещё оставалось. хотя бы после смерти. теперь ему больше не остаётся уже ничего.  смерть забрала у него только ло и жизнь, смерть забрала абсолютно всё. она всегда жадная до того, что принадлежит людям. ло принадлежала мейсу, теперь принадлежит кому-то ещё. такие люди, как они, не живут без хозяина. они, как марионетки, нуждаются в том, чтобы кто-то другой дёргал за веревочки, заставляя руки и ноги шевелиться.

ло потерянная и бесконечно одинокая. то, чего мейс никогда для неё не хотел. он был рядом, пока мог. нежно целовал её и обнимал во сне; поил, осторожно наклонив кружку, когда болела; прижимался и тёрся носом о носом; стоял за спиной, защищая, и смеялся с придуманных ею глупостей. у них был столько вещей, принадлежащих только им двоим: радостные и счастливые моменты, проведённые на кухне или за пределами борделя; привычки, поделённые на двоих. столько всего... что-нибудь она помнит? раз призрак о них знает, то, значит, помнит? мейс бы этого хотел. он любил каждую клеточку её тела, даже если никогда не говорил об этом вслух. ло была его солнцем. да и, пожалуй, всем миром. зацикленный на ней, он не видел больше никого и ничего и ради неё готов был пойти на всё. ради неё мейс готов был и умереть, и убить. только сейчас в этом уже нет никакого смысла. в прошлое не вернуться, мёртвых не оживить. мёртвые остаются мёртвыми в любом случае. смерть не любит никакого другого времени, кроме прошедшего.

раньше ты спала, обнимая медведя. или подушку, когда меня не было, — призрак улыбается снова, и ореховые глаза теплеют. призрак не может этого помнить, у призрака нет воспоминаний. но об этом помнит и знает сама ло, а он — он всего лишь пересказывает ей её мысли. трепещущая, идущая рябью трансляция её подсознания. она об этом знает? призрак склоняет голову и тянется рукой, как будто хочет потрепать. сказать, чтобы не грустила и уже тем более не плакала. прошло пятнадцать лет, разве не отболело? разве пресловутое время не залечивает раны? или оно всего лишь накладывает повязки, чтобы однажды под действием кислоты их сорвать, оголив кровавое нутро? мейс знал. о времени и ранах, у него их было много — переломанный и так и не сросшийся до конца. она оба такими были, и оба такими и останутся. даром, что один — мёртв, а вторая всё ещё жива.

ему нравилось её стремление к уюту. и пусть фыркал, но никогда не запрещал и покупал ей то, что сможет прийтись по душе. голубой плюшевый плед. фарфоровые фигурки ангелочков на тумбе у кровати. гирлянда над шторами, заменяющая ночную лампу — она всегда мягко светила и никогда не раздражала. мейс часто смотрел на неё, когда не мог заснуть, а ло будить не хотелось. маленький пушистый коврик, на который по утру было приятно вставать босыми ногами. декоративная подушка с вышивкой: дракон, закрывающий крылом маленького зайчонка. мейс не смог найти подходящий рисунок и нарисовал его сам. не шедевр, рисовал хорошо разве что в детстве. это был подарок и не подарок одновременно. как та сказка, под влиянием которой и родилось это изображение. ло её ему рассказала. он не прокомментировал, но понял, что она хотела этим сказать. что потом стало с этой подушкой, в которую было вложено столько любви? что потом стало со всеми их общими вещами, от которых всегда пахло смесью его одеколона и её духов? на самом деле, это неважно. вещи часто переживают своих хозяев и часто служат многим. отец ло продал её и все, что у неё было. кто-то другой четыре года спустя повторил. и мейс ничего не смог с этим сделать. он остался разрозненными частями, из которых и хоронить-то было нечего. никто не собирался его хоронить: как будто заплатил за то, что не хоронил собственных шлюх. око за око, так? не заслужил ни могилы, ни лёгкой смерти. не заслужил ни-че-го. упокоения души — тоже.

не мог. ты ведь помнишь…? убить тебя — было бы жутко. я не мог, это… просто не мог, — призрак бередит её память, пытаясь вызвать воспоминания того дня, когда у мейса в первый раз на её глазах случилась паническая атака. он пытался удержаться, но стремительно падал всё ниже и ниже в пучину липкого страха. мысли о её смерти его пугали. мысли о её смерти приводили его в ужас. разве мог он вспороть ей горло или как-то ещё сделать больно? он ведь даже её не бил, если не считать несколько ударов, нанесённых в бесконтрольном состоянии или от отчаяния. разве он мог стоять и смотреть, как из неё уходит жизнь? призрак, на самом деле, не знает ответа на этот вопрос. он может лишь ориентироваться на память ло. и он это делает: вытягивает из неё, создавая образ, создавая с нуля человека, которого … любила? мейс не поверил её словам. каждый раз искал пресловутые доказательства, пытался понять. но до самой своей смерти так и не понял: любила ли ло его по-настоящему. их отношения были неправильными, в корне неверными. [ их склеивало все две вещи: любовь да зависимость ].

снова наклоняется к ней, стремясь вытереть слёзы, текущие по щекам и капающие с подбородка. живой и настоящий мейс бы утешил. прижал к себе, положил голову на плечо и просто качал, как ребёнка, пока не станет легче. призрак не может этого сделать, он лишь неловко тянется, проваливаясь в неё. ненастоящий. пустой. какой от него вообще толк? ему бы и вовсе испариться, дать ей возможность прийти в себя. но он не может. мейс зависел от неё в жизни, зависит от неё и после смерти.

я хотел умереть быстро. а умирал медленно и болезненно, — говорит ей то, что она знает и сама. откуда у него взяться другой информации? всё те же слухи, пересказанные ей какими-то доброхотами. мейс не хотел, чтобы она знала. чтобы представляла, насколько больно ему было, чтобы просыпалась ночами от кошмаров, в которых его убивают снова и снова. он не просил, чтобы ей не рассказывали. знал, что этой просьбой только подтолкнёт к пересказу всех кровавых подробностей. ло была его любимицей. и каждый захотел бы уколоть побольнее. перед смертью, зная, что уже ничего не будет, он попросил только сета уберечь её от подробностей, если они будут — и будут ужасными. сет бы выполнил просьбу, единственный был адекватным. и хорошо к ней относился. он попросил приглядеть за ней. позаботиться. и на самом деле даже не знает, выполнил ли сет обещание. мейс сам редко их выполнял, они не стоили ни цента, почему обещания, данные ему, должен выполнять кто-то другой?

кровь и боль. сквозная рана на правой щеке, глубоко порезанные руки, разрезная на лоскутки спина, по всему телу кровоподтёки,— призраку от этих слов не больно. ему вообще никак. потому голос ровный, чересчур спокойный. убийцы вырезали на груди имена, как будто хотели выбить их на самих рёбрах. ло об этом не сказали. — ничего не осталось, что бы тебе отдали? — по слухам — сожгли, пепел смыли. слухи на то и слухи, чтобы не соответствовать правде. — они бы пустили тебя по кругу и больше ничего, — сет был в этом уверен. всегда немногословный, мало эмоциональный. он смотрел на мир трезво и знал: из затеи ло не выйдет ничего толкового. — зачем тебя было убивать? ты красивая. они бы продали подороже какому-нибудь садисту. этого хотела? — сет говорил другими словами и не так долго. но принцип тот же. поднимается на ноги, ходит рядом. мейс так делал. мейс всегда ходил, когда не мог справиться с нахлынувшими эмоциями. у призрака нет эмоций, но есть функции, которыми его наделяет сама ло.

из-за её неустойчивого настроения, из-за её готовности вот-вот сорваться в истерику, он снова мигает, теряет очертания. осыпается по краям, высыпается в самом центре — там, где у живого человека в груди бьётся сердце. у него нет сердца. у мейса было. разбитое в конце — в прямом и переносном смысле. — люди умирают, ло. люди уходят. всегда уходят. рано или поздно. тогда было рано, — пожимает плечами, снова коротко улыбаясь. ненастоящие губы кривятся, лицо трескается, как маска. плохо настроенная картинка. ей нужно успокоиться, если хочет на него смотреть. — что-то бы всё равно случилось, ты это знаешь. нашёлся бы кто-то другой или что-то другое. просто вопрос времени, — и на самом деле, мейс не винил её ни секунды. он вообще никого не винил: ему было некого. разве что самого себя. это он повёл себя глупо. этого его дурацкий необдуманный поступок привёл к такому результату. иногда за сделанное приходится платить. мейс заплатил. по самому дорогому тарифу.

снова подходит к ней, снова садится рядом, кладёт не_настоящие ладони ей на руки. если бы мог чувствовать, то узнал бы, что руки у неё холодные. — не плачь, моя хорошая, — не стоит оплакивать мёртвых спустя пятнадцать лет. они того уже не стоят. — поднимайся, тебе нужно умыться и успокоиться. давай, не расклеивайся, — её подсознание знает: плакать нельзя. слова звучат из уст призрака, но никто, кроме неё самой, их не слышит. призрак снова ободряющее улыбается ей, тянется, как будто хочет нежно поцеловать в уголок губ. мейс так делал. мейс так мог. призрак не может, а потому только неловко проваливается в неё. поднимается, протягивает руку, за которую нельзя зацепиться. улыбается снова — ободряющее, поддерживающее. и немного криво: за полгода до смерти у него появился шрам, из-за которого левый уголок губы плохо двигался, и улыбка всегда больше походила на ухмылку. ему шло. — тебя нужно отмыть от этого всего, переодеть и напоить горячим чаем или какао, — командует, как командовал при жизни мейс. ло помнит об этом, поэтому об этом знает призрак. — я никуда не денусь, — даже если закроет глаза. оказалось, чтобы стать одним целым, нужно было всего лишь кому-то из них умереть. умер он.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]я остался ни с чем, потеряв лишь одну тебя[/status][icon]https://i.imgur.com/eMapwWp.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 38 <sup>†</sup><br><b>profession:</b> галлюцинация<br> <b>heart:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=7063">lorraine</a>[/lz1]

+1

6

мейс сидел на кокаине. плотно и жестко. ло помнит, как зависимость ломала его, вымывала целые куски личности, заставляя переставать быть тем, кто был ей дорог. ло терпела. ло любила все равно, не обвиняя и не ожидая ничего, кроме того, что сможет пережить без смерти от передозировки день. и еще. и еще. после того, как нашла на кухне одну из шлюх мертвой, слишком сильно боялась такой же участи для него. сейчас думает о том, что, возможно, эта участь была бы лучше. по крайней мере она бы смогла организовать похороны. по крайней мере ему бы не было так больно [ если верить слухам ]. по крайней  мере она могла бы лечь рядом с его телом и умереть сама, чтобы никто больше не вздумал их разлучать. между ними было куда большее, чем парные кольца, татуировки в честь друг друга и общая комната. они были зачем-то разделенными сиамскими близнецами, вот только душа так и осталась общей. если один из таких близнецов умирает, второй загибается вскоре тоже из-за отравления продуктами гниения, попадающими в общий кровоток. так сгнили остатки ее души после его смерти. а была ли у нее душа? мейс верил, что была. думал, что испортил, хотя на самом деле всего лишь выпустил истинную сущность.

еще мейс заботился о ней, и галлюцинация заботится тоже, пусть по сути и является чем-то вроде кривого зеркала, в котором демонстрируется отражение когда-то существовавшего человека. он сидит рядом — вот-вот вытрет слезы. как делал он. ло вытирает их сама резким движением руки. по сути только больше размазывает по лицу. это всего лишь ее собственное подсознание, вот и все, но с каждым сказанным словом становится сложнее об этом помнит. призрак выглядит, как мейс; говорит, как мейс; ведет себя, как мейс. подбирает фразы, но произносит их отрешенной и спокойно, отчего становится только больнее. ло знает, что он прав, но от правды никогда не легче. подобное говорит сет. по сути галлюцинация только повторяет слова, сказанные тогда им. думала, что забыла их. так много делала, чтобы их забыть. чтобы забыть все. стереть из памяти. чтобы не чувствовать, потому что от чувств становилось больно. казалось, что справилась, а вот теперь всем, от чего бегала столько лет, накрывает с головой, и она буквально тонет в этом. и нет никого, кто бы протянул руку.

заткнись. просто заткнись, — затыкает уши ладонями, когда он расписывает травмы. по крайней так их ей преподносили. догадывалась, что все не было настолько просто. все было хуже, но ее щадили. ебучее милосердие. лучше бы убили, но никто не собирался этого делать. сама сделать тоже не могла из-за очередного данного обещания. их он собирал с нее гроздьями, свято верующий в то, что их сдержит. собственные нарушал легко. ублюдок. вот только голос звучит внутри ее головы. ту бы снять, выскоблить все ненужное и поставить обратно, но не получится, как не получится выкопать его из-под земли и воскресить. — ты не должен был уходить. не должен, — с детской упертостью повторяет, качая головой. рядом с ним могла себе позволить быть ребенком. может позволить даже спустя столько лет, потому что не станет осуждать. — все, кого я любила, меня бросали. и ты бросил. ненавижу тебя, — бормочет, снова растирая слезы по лицу. конечно, не ненавидит. просто проще так думать. будто это поможет не чувствовать боль. подсознание знает это и без нее.

хочу и буду плакать, пошел нахер, — капризничает, шмыгая носом. так дети проверяют родителей на стойкость, пытаются нащупать границы, за которыми их накажут. у мейса в отношении ее границы были безгранично широки. ло была его любимым избалованным ребенком. ей нравилось быть избалованной. но тут же возвращается страх, что если не будет подчиняться, откажется от нее. ха. быть брошенными собственными галлюцинациями. точно в ее стиле. вечно жалкая и бесполезная. трет глаза кулаками. те болят от сухости и слез. — у меня нет какао. я… не пью его. после твоей смерти. ты всегда мне его варил, и было бы неправильно пить его дальше, — признается будто бы через силу, потупив глаза. словно он будет ругаться. мейс ругался, но не на нее конкретно. просто выпускал пар. ло всегда это знала, но все равно по привычке пугалась. сейчас бы отдала все за то, чтобы он был рядом. даже если будет только и делать, что кричать. — правда-правда не денешься? и расскажешь сказку? — спрашивает, заглядывая призраку в глаза. ей нравились его сказки. их рассказывали только бабушка да он. большую часть бабушкиных не помнит, да и у той всегда было слишком много работы, чтобы постоянно с ней возиться, а мейсовы врезаются в память. вот только у нее нет детей, которым бы могла их рассказывать. возможно, вселенная просто говорит о том, что ей не стоит быть матерью.

выгляжу ужасно, да? — спрашивает, все-таки поднимаясь на ноги. мейс и правда остается рядом. это все, что когда-либо было нужно: чтобы он был рядом. но у нее в распоряжении есть только галлюцинация, следующая за ней в душ, где снимает с себя платье и начинает смывать макияж. регулярный ритуал, на самом-то деле успокаивающий монотонностью действий. настоящий мейс тоже следил за тем, как она умывается. он в принципе часто за ней следил — такой же любитель наблюдать, как и она сама. ло смотрит на призрака попеременно то одним, то другим глазом. ей плевать на свое отражение, пока он рядом. пока может визуализировать смех, улыбку и хаотичные движения вечно беспокойных рук. челка ежесекундно спадает на лицо, и он убирает ее снова и снова. ло улыбается и хихикает. — ты никогда не обстригал ее. и не укладывал толком. постоянно мучился. я не понимала, а зачем. можно же было облегчить себе жизнь. а потом поняла: в этом и был смысл. чтобы ее убирать. с другой стороны, так я могла под этим предлогом касаться тебя постоянно. мне нравилось, — признается уже гораздо спокойнее. истерика по-прежнему маячит на горизонте, и ло цепляется за образ мейса, который действительно остается рядом. даже когда она принимает душ.

помнишь, мы всегда путали гель для душа друг друга? пользовались тем, что попадется под руку. я постоянно носила твою одежду. никогда больше не чувствовала себя настолько на своем месте, как в твоей рубашке, пропахшей твоим одеколоном и моими духами, — едва ли говорит — скорее думает, но призрак услышит и так. призрак и без того находится в ее голове. ло замирает под струями теплой воды, смывающей пот и чужую сперму. если так долго стоять, можно представить, что спину гладят его руки. рука сама по себе скользит ниже. между ног. с саксом было откровенно никак. отключаясь от собственного тела, отключается от удовольствия. когда-то мейс учил ее тому, что даже шлюхе может быть приятно. но какой смысл, если клиенты не видят разницы между искренностью и симуляцией, по умолчанию уверенные в чем-то одном: в зависимости от человека.

можешь… можешь просто говорить? мне так нравится твой голос, — хрипло произносит, слизывая с губ воду. прислоняется спиной к стене, касаясь пальцами клитора. когда-то давно в дешевом мотеле в сан-франциско он впервые отлизал ей в ванной. на них стекала вода. было неудобно и скользко, а его язык вытворял такие вещи, какие было сложно уложить в границы ее тогда еще почти что детских ощущений. ло прикусывает нижнюю губу. чуть раздвигает ноги, засовывая в себя сразу два пальца другой руки. ему всегда было важно, чтобы она тоже кончила. никто не знал ее тело лучше, чем он. двигает пальцами быстрее. хриплый голос будто у самого уха заглушает даже шум воды, и все остальное становится неважно. только его голос. такой родной. знакомый. важный. возможно, все дело в кислоте. возможно, в галлюцинациях. ло кончает быстро и громко. с мейсом можно было быть громкой. ему нравилось, когда она не сдерживается. все внутри пульсирует, и хочется глубже. ло скулит в жалком подобии мольбы. молить некого. сердце бьется быстро. она не моет пальцы — облизывает их. когда-то так делал мейс. поощрял все ее кинки. отслеживал предпочтения. ему было не наплевать. ло стоит еще какое-то время под водой, прежде чем ту выключает. холодно. кутается в шелковый халат.

знаешь, я перестала следить за тем, что мерзну. это словно не имеет никакого значения. это и тогда не имело значения, но мне было приятно, что ты за этим следишь. приятно было быть особенной. все ходили в нижнем белье, а я в платьях. платья до сих пор моя рабочая одежда. они же тебе нравились, — оказывается так легко облекать свои мысли в слова. ло улыбается так, словно ей снова шестнадцать, и идет на кухню заваривать чай. такой, чтобы обжигал язык. мейс остается в поле зрения. куда бы ни повернула голову, он смотрит на нее. насмешливо и тепло одновременно. ло улыбается для него, потому что ему нравилось, когда она улыбается. потому что все ее улыбки тогда были предназначены для него одного.

переминается с ноги на ногу в ожидании. и пытается поймать тот момент, когда он пропадет. пока не пропадает. пытается закрывать глаза и тут же резко открывать. крутиться вокруг своей оси. мейс все еще здесь. ло шмыгает носом. — я совсем ебанулась, да? раз вижу тебя, — внезапно спрашивает. свистит закипающий чайник. она заливает листья зеленого чая кипятком, когда ей на руку капает кровь. шмыгает носом снова, но теперь в носоглотку проникает соленый привкус крови. ло трет нос, обнаруживая после на руке алые разводы. — ого, — чуть ошарашенно смотрит на свою руку и начинает смеяться после нескольких секунд замешательства.

у тебя часто шла кровь. но ты постоянно сидел на коксе. наверное, это давление, — продолжает смеяться, пока заваривается чай. тот булькает внутри, и ей просто не остановиться. кровь стекает на губы, и ло слизывает ее. — я так похожа на тебя, не думаешь? ты говорил, что не хотел бы этого. но вот она я. практически твоя плоть и кровь. может, в библии говорили правду? если ева сделана из ребра адама. то я твое утерянное ребро? — тычет пальцем в шрам у себя над губой. — я ведь тоже теперь бракованная. помнишь, ты запрещал обрабатывать рану на щеке? я сдирала корочку. раз за разом. и теперь тут шрам. я не стану от него избавляться. он демонстрирует мою истинную сущность. я была сломана задолго до тебя. ты меня починил, понимаешь? а потом умер. меня больше никто не починит, — улыбается в противовес собственным словам. это и правда кажется забавным.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+1

7

если бы по чьей-то прихоти мейс снова оказался здесь, он бы первым делом её обнял. прижал к себе крепко-крепко и не отпускал долго-долго. ему нравилось её обнимать. нравилось чувствовать обволакивающий запах её лёгких духов, отлично гармонирующий с цветочным шампунем, нравилось скользить руками по мягкой и нежной коже, вырисовывая только одному ему понятные узоры. он обнимал её часто. так часто, как только мог. никто не удивлялся, когда видел их: вечно ходили парой, прижавшись друг к другу тёплыми боками. мейс по-хозяйски обычно закидывал на её плечи руку или притягивал к себе за талию и шептал на ухо глупости, чтобы смутить и вызвать улыбку. она никому не улыбалась так широко и искренне, кроме него. от того он всегда видел, когда у неё на лице застывала маска хорошей послушной девочки. эта маска его раздражала, и он каждый раз хотел её разбить. но не трогал: с маской можно было разбить любимое и знакомое до каждой клеточки лицо. то лицо, по которому сейчас текут слёзы и которые он никак не может утереть и унять, точно так же, как не может её просто обнять. у него не бьётся сердце — у него его попросту нет. оно давно съедено — от него не осталось и следа.

я не уходил, ло, — спокойно, пытаясь заглянуть ей в глаза. она не смотрит. она на него не смотрит! и призрак обидчиво поджимает губы, так всегда поджимал их мейс. — я умер, а это, между прочим, не одно и то же, — в тот день он хотел вернуться домой. он собирался вернуться домой. и уезжал всего на каких-то пару часов по своим обычным делам, но так и не вернулся. смена началась без него. вечер и ночь прошли без него. большая часть её жизни прошла без него. а мейс так хотел увидеть, как ло повзрослеет. как из совсем юной девушки превратится в женщину. это его желание осталось нереализованной, несбывшейся мечтой. такой мечтой остался для него собственный уютный дом, счастливая жизнь и ещё множество других желаний. прозаических. обычных. у мейса никогда не было высокой планки. как и не было у него взрослой ло. на эту женщину смотрит всего лишь галлюцинация. призрак. настоящего мейса давно нет. и для него она навечно осталась двадцатилетней девушкой.

успокаивайся. или тогда кричи. помнишь, я говорил тебе кричать? — он действительно ей это говорил, пытаясь заставить дать выход истерике. держать в себе — плохо. эмоции, на самом деле, не пропадают никогда и никуда. они копятся, копятся, копятся, чтобы однажды погрести под собой абсолютно всё. мейс заботился о ло так, как умел. он не успокаивал её плачущую, просто был рядом. обнимал, медленно и размеренно дышал и молчал. так поступают с детьми, которые не понимают ни что случилось, ни что они чувствуют. мейс просто ждал, когда шторм закончится, когда всё внутри уляжется само по себе, а потом шептал ей ласковые слова, гладил по голове и убаюкивал. точь-в-точь заботливый родитель. призрак так не может и не умеет. но он помнит те ласковые слова и может легко их повторить: — всё в порядке, моя хорошая. ничего страшного не случилось. просто дыши.

может быть, помогают слова, может быть, его присутствие, а может быть, она сама берёт себя в руки. так или иначе, истерика отодвигается на задний план, слёзы перестают литься потоком. — наверное, ты права, — соглашается с ней. он её подсознание, как он может с ней не согласиться? мейс бы не согласился. мейс бы сказал, что она заслужила какао. что и даже после его смерти должна была его пить по утрам. в память. так делают люди, которые хотят помнить о близких. но, наверное, ей слишком больно? он действительно почти всегда варил какао сам, ему это нравилось. ему нравилось готовить для неё что-то простое и вкусное, хотя бы да просто сладкое какао.

правда не денусь. и расскажу сказку, раз ты так хочешь, — улыбается ей, почти смеется. у призрака очень точно получается скопировать улыбку мейса. настоящую, живую. не ту, которую он выдавал большинству окружающих. её видела, наверное, только ло. улыбаться ей ему тоже нравилось — и он делал это охотно и часто, целиком растворяясь в мгновении. — помнишь ту, про дракона и зайчика? ты её мне рассказывала. а про лягушонка? единственная сказка, которую я знал. про зайчонка просто придумал... — у него было туго с фантазией, но всё же на сказку её хватило. ло тогда снова чувствовала себя плохо, а ему важно было её успокоить. и он рассказывал ей глупую, глупую сказку, такую впору рассказывать трехлетним малышам.

я тебя и не такой видел. знаешь, мне не нравятся тёмные волосы. никогда не нравились, — идёт следом за ней, критикуя. ненастоящее призрачное лицо недовольно кривится. — быть блондинкой тебе шло больше, — она и сама так думает? или её подсознание просто искажает воспоминания, соединяя их в одно? — мне нравилось наматывать пряди твоих волос на пальцы, пока ты спала. и нравилось путаться в них руками, — когда целовал или подминал её под себя. именно мейс стал инициатором того, чтобы ло перекрасилась. ей действительно шло. да ей многое шло. он — тоже. они были красивой парой до самого его конца.

наблюдает за тем, как она умывается, стоя рядом. мейсу нравилось стоять за ней — она говорила, что так чувствует себя защищенной. он часто заглядывал ей через плечо и кривил лицо в зеркало, смеша. призрак же за спину не заходит. прислоняется плечом к стене и улыбается. убирает чёлку, падающую на глаза, и смеется на слова ло. — мне тоже нравилось. когда ты убирала. мимолетность прикосновения, — ей всегда было можно его касаться. как только захотела, так сразу же было можно. тянется смахнуть чёлку снова, смеясь громче и заразительнее. даже после смерти ничего не изменилось. чёлка продолжает падать.

залезает вместе с ней в душ, встает за спиной. призраку плевать на воду. у него не промокнет одежда, а сам он не потечёт красками. ему хочется просто коснуться её. пройтись ладонями по телу. и он это делает. прикосновения не ощущаются. обидно. он с ней соглашается, подаётся ближе, почти пропадает в стене. он ведь призрак, на это ему тоже плевать. — мне нравилось тебя касаться. везде. я хотел тебя постоянно. даже сразу после секса. у меня не было сил, но я продолжал тебя хотеть. до дрожи в пальцах. ты их облизывала и в этом ощущении всегда хотелось раствориться, — шепчет ей на ухо, наблюдая, как жмурится, как двигает пальцами быстрее. живому и настоящему мейсу это тоже нравилось. как нравилось всегда доводить её до мольбы. они не трахались, а занимались любовью. как в кино или книгах, даже если иногда — часто — это было совсем не романтично. — мне нравилось оставлять на тебе синяки. как клеймо принадлежности. нравилось, когда ты расцарапывала мне спину, — если снять с призрака сейчас рубашку, то наверняка найдутся разной степени заживления царапины. замолкает на мгновение, медленно облизывая губы. подаётся ещё ближе. — но больше всего я обожал, когда ты наряжалась для меня. ушки, хвостики, — шепот становится интимным. призраки не могут чувствовать возбуждения, но мейс мог. и все её костюмы были — удар ниже пояса. сердце в груди трепетало, заходясь. ло проходилась по всем его кинкам, он в ответ проходился по её. ло кончает и облизывает собственные пальцы, испачканные в смазке. даже призрак гулко сглатывает, видя, как она это делает. сама. раньше так делал мейс, и смазка приятно горчила на языке. только с ней не испытывал брезгливости. и чем дальше, тем чаще опускался перед ней на колени. вылезает из душа. ходит по ванной комнате, ждёт, когда она закончит с мытьем. рисует на запотевшем стекле сердечко. а потом добавляет к нему I и you с двух сторон. так делают влюбленные девочки. и призраки. наверняка не останется от этого и следа.

такие… с разрезом на бедре и глубоким вырезом на спине? под такие платья ещё не носят белья, — вспоминает с улыбкой, смотря, как она кутается в шелковый халат. — а халаты мне никогда не нравились. никогда не понимал, зачем они нужны? — ему не нужен был простор для фантазии, чтобы испытывать возбуждение. он и так испытывал его перманентно, как любой человек, страдающий пограничным расстройством личности.

они идут на кухню и призрак, чувствуя себя, как дома, усаживается на табуретку, буквально разваливается на ней. мейс так делал. — о, это лсд, — мягко улыбается ей, ставит локоть на столешницу, упирается в ладонь головой. — эффект скоро пройдет, — и он снова исчезнет. станет воспоминанием. вернётся в свой ад, откуда и пришёл, пока она не положит новую марку на язык.

у меня были убитые слизистые. не садись на кокс, — предупреждающее тыкает в неё пальцем. когда-то они тоже так сидели. на одной кухне, за одним столом. на самом деле, почти всегда ели вместе. ло пичкала его едой так, словно от этого зависела её жизнь. у мейса был утрачен аппетит и чувство голода, призрак же просто не нуждается в подпитке. изучающее смотрит на её лицо, на неё саму. — ты сделала всё, чтобы быть похожей на меня. я учил тебя резать шлюх, воспитывая. остальному ты научилась сама. мне есть чем гордиться, — одобрительно кивает. мейс бы ею и правда гордился. он гордится. если мёртвые могут кем-то и чем-то гордиться. впрочем, смерть не терпит сослагательного наклонения. настоящего времени тоже.

мне нравится твой шрам. знаешь, он … не портит, — мейсу бы понравился тоже. но он всего лишь её подсознание. её шрам устраивает = подсознание устраивает тоже. — получилось немного грубовато, как у меня, — показывает на шрам, его хорошо видно. периодически лицо идёт рябью и рядом с первым шрамом появляется ещё один. тонкий, аккуратный. тот, что шила ло. мейс, почти отключаясь, тогда объяснял ей, что делать, и кричал от боли. игла пропарывала кожу, неопытные руки слишком медленно пропускали нитки. ло боялась, мейс заставлял. никого другого к себе бы просто не подпустил. разрешил прикоснуться только ей. всё время его держал рон, чтобы не дёргался и не делал себе же хуже. не помогало. всё равно дёргался. никогда, на самом деле, не умел терпеть боль.

я тебя не чинил, — качает в ответ головой. сейчас больше мейс, чем она сама. — я заставлял тебя делать другим больно и убивать, ты не хотела, — как по щелчку у него в руках материализуется бритва. ненастоящая, конечно. такая же призрачная, как и он. — ножи, потом она, — крутит её в руках, ведёт лезвием по пальцу. боли нет. но кровь появляется. тоже не настоящая. показывает ей на место под носом: — вытри, — хотя смотрится великолепно. будь здесь сейчас настоящий мейс, он бы скорее всего слизнул. ему нравилось её облизывать. это тоже возбуждало. — пользуешься моей бритвой? — продолжает крутить её, демонстрируя ловкость пальцев. — я помню, что она тебе нравилась больше, чем ножи, — интимнее и нежнее. они с ло составляли хорошую композицию. и до сих пор, наверное, составляют. — я научил тебя вырезать улыбку глазго. на барбаре, — выдыхает, но не чувствует за собой вины. призраки никогда не чувствуют за собой вины. — я научил тебя всему, что знал сам. у монстров всегда получаются монстры, верно? — уточняет, поднимая на неё свои призрачные глаза. тишина затягивается, чтобы позже лопнуть, как мыльный пузырь.

знаешь, у меня есть ещё один вопрос, — замолкает, крутит бритву. как будто раздумывает. но потом широко улыбается ей и кидает предъяву: — почему на мне рубашка, которую я носил в первый год наших отношений? что, ты больше ничего не запомнила, а? она мне даже никогда не нравилась! вот она, — показывает на татуировку на шее, — появилась гораздо позже этой рубашки. ло, ты запуталась в моих образах, кошмар! распутайся!

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]я остался ни с чем, потеряв лишь одну тебя[/status][icon]https://i.imgur.com/eMapwWp.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 38 <sup>†</sup><br><b>profession:</b> галлюцинация<br> <b>heart:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=7063">lorraine</a>[/lz1]

+1

8

смех булькает в ее горле, будто то распорото, и оттуда выливается пульсирующая кровь. так было с барбарой и множеством других шлюх, которые вспарывала глотки. было сложно поначалу, но каждый новый труп затирал значимости предыдущих. каждое новое убийство подтверждало только одно правило: если мейс говорит, что нужно кого-то убить, то нужно убить. если мейс говорит, что кому-то нужно порезать лицо или спину, то нужно порезать. ей было плевать тогда, как будет плевать сейчас, если подобный приказ отдаст уже флетчер. сука меняет хозяина, хотя сейчас, когда видит перед собой мейса, сомневается, что когда-то у нее был хоть шанс найти нового. мейс улыбается по-шальному, сидя на табуретке, и только его слова имеют значения. только он имеет значение. лсд весьма удачно вымывает все из головы, оставляя там только его. голос. улыбка. вечно непослушная челка. ло улыбается в ответ, наконец-то чувствуя себя дома. дом — это люди, вот и весь секрет. она бродяжничает последние пятнадцать лет, чтобы снова оказаться на своем месте. рядом с ним, пусть и призрачным. кровь продолжает течь, но ей будто бы все равно. да, так и есть.

— я специально сняла швы. захотела, чтобы его было видно. чтобы все видели и знали, какая я. так устала быть куклой, — говорит уже намного спокойнее. а даже если вдруг снова сорвется, он останется здесь. по крайней мере до окончания действия наркотика. не знает, что будет после. насколько серьезный отходняк придется ловить, но оно явно того стоит. даже эти минуты наедине с галлюцинацией того стоят. за встречу с настоящим мейсом, не задумываясь, отдала бы жизнь. всего лишь одна жалкая жизнь за полноценное объятие? чертовски выгодный обмен, если кто-то спросит ее мнения. — мне нравились твои шрамы тоже. они тебя не портили. ты всегда был красив. для меня так точно, — хотя, на самом-то деле, его внешний вид никогда не играл решающей роли. она любила бы его любым. доживи до сегодняшнего дня, был бы стариком, а она бы все равно любила. просто связь между ними крепче и прочнее любых условностей вроде внешнего вида. с ее стороны так точно.

— дурачок, — хмыкает ло в ответ на то, как мейс крутит в руках иллюзию бритвы. точно такая же лежит в шкатулке в комнате: почти всегда таскает с собой. это самая ценная вещь в доме, которую бы стала спасать в первую очередь в случае пожара. там хранятся тем немногие фотографии, которые смогла сохранить. там лежит даже узи-снимок ее погибшего ребенка, пусть на нем ничего толком не видно: только врач и сможет разобрать, что это такое, но ло нравится делать вид, будто в размытых черно-белых линиях видит эмбрион. ему было немногим больше двенадцати недель, когда случился выкидыш. она так и не узнала пол. — ты всегда забывал о том, что я была монстром по праву своего рождения. и убийцей. возможно, меня поэтому никто не любил. я убила свою мать. из-за меня бабушка загоняла себя работой до смерти. когда мы встретились, я уже была монстром. просто не осознавала этого. ты помог осознать истину. встретиться лицом к лицу с моим истинным я, — будь он настоящим, она бы подошла и погладила его по голове. так делают матери, чьи любимые дети совершают ошибки. они были друг другу всеми разом, а мейс всегда считал, что именно он сделал из нее плохого человека. нет. он всего лишь вскрыл нарыв и удалил всю ту ложь, которой себя пичкала. всегда казалось, что если будешь хорошей, тебя станут любить. ло хорошей могла только притворяться. мейс видел суть, и все равно любил. любил ведь? до сих пор не знает ответа на этот вопрос, и спрашивать боится даже у призрака. скорее всего у него нет четкого мнения на этот счет. если нет у нее, то откуда ему взяться у подсознания?

трет кожу под носом. потому что он так сказал. ее все устраивало, но вот выдуманный ею мейс говорит, чтобы она вытерла, и тут же вытирает. и ничего не смущает и не настораживает. просто подчиняться ему казалось таким же простым, как и дышать. мейс был персональным богом. иногда был персональным дьяволом, но ло продолжала любить в любых ипостасях. иногда  покупал для нее милые мелочи или сладкое, делал сюрпризы на день рождения или брал вместе с собой, уезжая по делам, и ло умирала от счастья и любви. иногда он кричал, срывался и однажды даже сломал ребра, и ло терпела, потому что не видела для себя другого варианта. это были нездоровые и в корне неправильные отношения, но она чувствовала счастье рядом с ним. иногда больше. иногда меньше. чувствует счастье и сейчас, когда на ладони и указательном пальце, которым стирает кровь, остаются алые разводы. смывает их в раковине, наливая себе чай. кружка горячая, и ло греет о нее пальцы. они всегда мерзнут. мейс их облизывал часто, согревая жаром рта. они теперь пытается хоть как-то это ощущение сублимировать. кольцо стучит о фарфор. она улыбается и делает глоток, чуть обжигаясь. неважно. сейчас все ощущения шкалят от кислоты. а главное, что мейс остается перед ней. мейс остается мейсом, даже когда является галлюцинацией.

— серьезно? рубашка? это твоя претензия? — фыркает, смеясь. она выглядит таким по-настоящему возмущенным, каким бывал и в прошлом. обычно цепляющийся за какую-то глупость, начинал ворчать из-за нее совершенно умилительно. — может, она мне нравится. кажется, потом я утащила ее у тебя и начала везде таскать. и потом оказалась на свалке, когда ты уронил меня в ней в краску. мы красили стены, да? — вспоминает, чуть хмурясь. — или это была другая рубашка? о, да не будь занудой, — снова фыркает, отпивая чай. у нее было много вещей, которые на самом деле принадлежали ему. футболки. в которых спала. подтяжки, которые как-то решила носить, чтобы соответствовать ему. вроде они быстро надоели, потому что постоянно спадали с одного плечами, но все равно. внутри их шкафа даже не было нормального разделения вещей: все лежало вместе, и в этом была своя прелесть. однозначный показатель единения. — а если что-то не нравится, то давай. снимай ее. живо снимай, — куксится и кивает на него. с ним можно было позволить себе капризничать и обижаться, потому что если и была чьей-то принцессой за всю свою жизнь, то однозначно его принцессой.

— давай, ты видел меня голой, а я тебя нет, — никогда не стеснялись друга друга. никогда не закрывали дверь в ванную на замок. у них все было одним на двоих, и теперь, когда галлюцинация все-таки начинает раздеваться, ло наблюдает за ней пристально. во рту сушит: то ли от возбуждения, то ли от кислоты. снова пьет. на этот раз сглатывает гулко. как и настоящий мейс, призрак воспринимает просьбу буквально, избавляясь и от штанов. наверное, это могло бы произойти по щелчку пальцев, но все происходит медленно, а оттого еще более горячо. — бля, — тихо выдыхает, рассматривая нагло усмехающийся образ. в глазах будто читается вызов, мол, ну, что теперь? будь он здесь, давно бы уже встала перед ним на колени, начать преданно сосать, но так лишь ерзает. мейс страдал гиперсексуальностью, и они трахались, как кролики. постоянно. везде. не нужно было много, чтобы перейти от невинных поглаживаний до того, как он зажимает ее у стены и либо вылизывает, затыкая рот пальцами, либо трахает, призывая быть тише, точно кому-то в борделе есть дело. особенно когда дело касается их: в конце концов все привыкла к тому, насколько жадными бывают друг до друга.

— всегда хотела тебя. ты просто существовал, а я хотела тебя. поначалу было так стыдно. думала, что это как-то неправильно. что я не могу просто смотреть и сразу же представлять, как ты меня трахаешь. а потом поняла, что это неважно. потому что ты был моим. ты же был моим? — спрашивает практически жалобно. мейс жилист и худощав практически болезненно. мелкие шрамы. татуировка в виде сухого дерева на тазовых костях. последние так любила облизывать и кусать. с татуировкой все было намного проще: нужно было всего лишь облизывать контур. — а когда ты связывал меня, чтобы не могла касаться? о, это самая сладкая пытка, — облизывает губы. упирается локтем в стол, устраивая на ладони подбородок, продолжая рассматривать его. старается дышать ровнее, но рядом с ним вспоминает о прошлом, когда была живее. когда была настоящей. тогда умела улыбаться и говорить о личном. о том, что волнует. тогда был рядом мейс, видевший ее насквозь и запоминающий глупости.

— ты ведь любил меня? хоть немного, но любил? или я была для тебя всего лишь куклой? вещью, которую ты когда-то купил, а потом продолжал заботиться только по этой причине? — неожиданно серьезно спрашивает, смотря галлюцинации прямо в глаза. все-таки рискует спросить, потому что иначе какой смысл в ее наличии? иначе какой смысл в этом всем? вот уже пятнадцать лет пытается однозначно понять, а любил ли он ее? ведь если любил, значит, она и правда что-то значило? значит, она действительно была человеком, который может быть важен сам по себе, а не исключительно из-за умения красиво стонать и раздвигать ноги? — мне кажется, меня просто нельзя любить. я не из тех, кого любят. меня можно покупать, продавать, трахать, говорить все эти ничего не значащие комплименты, но не любить, — выходит снова серьезно, но крайне спокойно. удержавшись на краю от падения в истерику, теперь будто избегает этой участи окончательно. с другой стороны, разве что-то может узнать, о чем не знает? она ведь говорит сама с собой — того и гляди настанет время обращаться в дурку.

— я вот тебя любила. я бы все для тебя сделала, а ты запретил мне говорить об этом. сказал, что мне никто никогда не будет верить, потому что я шлюха. что мои чувства не важны. и, знаешь, ты был прав. так и есть. я вот рою тоже не была нужна. потому что я шлюха. все так, как ты и сказал, — запивает горечь слов чаем. улыбается, но как-то грустно. у призрака нет конкретных ответов, но ей нужно хотя бы задать вопрос. ей нужно хоть что-то сказать, чтобы эти слова перестали гнить внутри. — если бы я знала, что больше тебя не увижу, я бы нарушила запрет и сказала тебе в тот день, что люблю тебя. потому что ты должен был знать. потому что ты та причина, по которой я выжила и хоть как-то держусь до сих пор. я же обещала тебя пережить, понимаешь? я нарушаю не все обещания, которые тебе дала.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+1

9

смотрит на неё, всё также широко улыбаясь. шрам на губе действительно её не портит. он делает её настоящей. со своими проблемами, мечтами и демонами. у кукол не бывает шрамов на губах. у кукол нигде не бывает шрамов. они до самой своей смерти остаются целыми и невредимыми, пока чья-нибудь жестокая рука не разобьёт фарфоровую голову об угол. настоящий мейс ло всегда оберегал. осторожно вечерами обрабатывал ссадины и гематомы, целовал ранки, чтобы быстрее зажили. она перманентно ходила изукрашенная им самим, но всё это не оставляло хоть сколько-нибудь постоянных следов. от него у неё остался лишь один шрам, тот, что он оставил перед самой своей смертью. кривая буква м на стопе. мейс так сильно боялся, что она его забудет, что все его забудут, что пошёл на настолько радикальные меры. ло не дёргалась, когда он вырезал, и молчала. вырежи он шрам у неё на лбу, а не на стопе, наверняка молчала бы тоже. от него принимала, что угодно. равным счетом, как и он от неё. ло было позволено практически всё, за редкими исключениями. ей единственной мейс крайне редко говорил “нет”. она ходила в его одежде, она каждую ночь расцарапывала ему спину и плечи до крови. она оставляла засосы и стаскивала с него его солнечные очки. всегда были больше, чем просто сутенер и проститутка. всегда были парой — но едва ли признавались в этом даже самим себе.

а что ты смеешься? надо быть ответственной, ло! — говорит ей, а сам смеется. она и правда утащила у него эту рубашку. на ней сидела лучше, чем на нём. и цвет ей шёл. мейсу нравилось. ему в принципе нравилось, когда она поверх белья — или прямо на голое тело — надевала его рубашки. всё равно, что клеймо принадлежности. — это была эта самая рубашка, — извалянная в бледно-розовом колоре. покрасить стены была его идея. ло тогда проснулась от звука отрывающихся от стен обоев. мейсу они разонравились прямо посреди ночи. его ничто не остановило начать срывать их сразу же. к утру в спальне царил хаос. они оба были в штукатурке и пыли. как только открылись строительные магазины, мейс притащил белую и жёлтую краски и бледно-розовый колор. другого не было в наличии. первые часы они действительно старательно делали ремонт, сдвигая мебель, чтобы не мешалась. а потом мейс случайно задел ло кисточкой, оставив на щеке смазанный след. закончилось всё, как обычно: трахались прямо на постеленных на пол газетах, перепачканных каплями красок. и руки у них у обоих были в краске, и тела. ремонт доделать потом, конечно, всё равно пришлось, но уже после того, как отдышались и оттёрли краску с кожи.

как ребёнок, показывает ей язык, и резко встаёт со стула. раз она хочет, чтобы он разделся, то кто он такой, чтобы ей отказывать? всего лишь её подсознание. скажет, чтобы через горящие обручи прыгал, будет прыгать. и настоящий-то мейс готов был делать многое из того, что хотела ло, что уж говорить о призраке. медленно расстёгивает пуговицы на рубашке, явно дразнясь и красуясь перед ней. мейс часто так делал, привлекая её внимание к себе. тело для него всегда было всего лишь единицей товарно-денежных отношений. и если кто-то любил его по-настоящему, то только она одна. мейс не любил себя и сам, хотя не показывал этого никому. сбрасывает с плеч рубашку, она исчезает тут же — не существует на самом деле. следом хватается за ремень на полинявших и выцветших от многократных джинсах стирке. что она не видела в нём? всё осталось тем же, что и до его смерти. те же татуировки, те же выступающие кости, те же голубые змеи вен. поворачивается вокруг своей оси, чтобы могла рассмотреть. спина, разумеется, расцарапана: свежие царапины соседствуют со старыми, почти зажившими. когда было невмоготу совсем, мейс всегда изворачивался, укладывал на спину ло, а сам ложился головой ей на живот. ему нравилось так с ней спать. ему в принципе нравилось с ней спать. с ней он никогда не чувствовал себя одиноким.

по-прежнему улыбается ей, снова удобно устраиваясь на табуретке. живым, на самом деле, очень часто и очень охотно улыбался ей. она всегда улыбалась в ответ, и в уголках её губ появлялись две крохотные ямочки, за которые мейс, не раздумывая, отдал бы жизнь. рядом с ним ло была настоящей. искренней до щемящей боли в груди. а он её ломал. он убивал в ней всё искреннее, заставлял быть всего лишь ярким и привлекательным фантиком для других. мейс о ней беспокоился. он не хотел, чтобы она погибла. чтобы кто-то другой отнял её жизнь, желая навсегда уничтожить хрупкую и ломкую красоту и невинность. ло не понимала. мир вокруг был слишком жесток, чтобы смотреть на него так открыто, как смотрела она. когда-то он влюбился именно в неё настоящую. не в ту апатичную куклу, в которую превратилась со временем. не в ту вымороженную изнутри женщину, что спокойно переносила все его закидоны. а в девчонку, взвизгивающую от того, как ледяные волны океана облизывают стопы, и с восторгом рассматривающую самый обычный фейерверк. он её любил. бесконечно и фатально. жаль лишь, что призраку знать об этом неоткуда.

ло продолжает говорить, развивая тему. призрак слушает внимательно, не вклиниваясь в её монолог. для мейса она никогда не была куклой. он любил её, как умел. она не замечала. ни действий, ни взглядов. мейс не спускал с неё глаз — и не только потому что хотел её перманентно. это и, на самом деле, не имело никакого значения. с ней ему нравилось даже просто целоваться. он обнимал её и нежил, купал в нерастраченной ласке, получая в ответ столько тепла, что хватило бы согреть весь мир. у мейса было огромное и умеющее любить сердце, о существовании которого он не подозревал и сам до её появления. всегда казался себе холодным, расчётливым и жестоким. но с ней — с ней всё было по-другому. ло была его первой и последней любовью. женщиной, которой он отдал себя без остатка. даже если каждый раз впадал в панику отчаяния после особенно ярких и запоминающих моментов, наполненных любовью и лаской.

а ты как думаешь? — призрак склоняет голову, переставая улыбаться. он не знает ответа на её вопрос, но может помочь разобраться. — стал бы запоминать все те мелочи, которые тебе нравились, если бы не любил? стал бы так баловать и так заботиться? у нас были парные кольца, как у людей в браке, — он кивает ей на колечко, которое носит до сих пор, только теперь уже на другой руке. мейс подарил ей его на день рождения. маленькая бархатная коробочка насыщенно зелёного цвета. тонкий ободок. у него было парное, но в тот день он ей его не показал. она увидела его сама, когда сидели за столом в кабинете. мейс играл в покер, ло, как обычно, тихонько дула ему в шею и шептала на ухо глупости. он дарил ей много украшений — и браслеты, и кольца, и цепочки, и серьги. но самыми значимыми были эти кольца. парные. они не заключали официального брака, хотя мейсу ничего не стоило стаскать её в лас-вегас и пожениться за один вечер. но на всю жизнь они остались связанными воедино всего лишь металлом: он так и умер с этим кольцом на пальце.

вздыхает, подтягивает к себе одну ногу, ставит её на табуретку и обнимает рукой колено. ненастоящее, такое же призрачное, как и он сам, кольцо блестит на пальце в свете лампы. мейс знал, что ло его любила, пусть зачастую и сомневался в этом. он отталкивал её и притягивал снова. бесконечные качели, которые никогда не приходили в равновесие. они то взмывали вверх, то рухали вниз. глубоко травмированный в детстве, мейс не верил словам. и не верил в то, что его можно любить. но ло любила, ло смотрела взглядом, от которого всё внутри согревалось, ло целовала так мучительно-нежно, что сердце замирало в груди. ло была для него всем. и потому каждый чёртов раз он стремился уничтожить иллюзии. любовь не исчезала. любовь не была иллюзией, а он не верил. не хотел верить. и тонул в ло всё сильнее и сильнее, любя так, как не любил даже жизнь.

я хотел, чтобы ты выжила. я хотел, чтобы ты пережила меня. ты была достойна жить, — он поднимает на неё глаза, осторожно укладывая голову на колено. не очень удобно, но сойдет. — слова ничего не значат и никогда не значили, лоррейн, — мейс всегда звал её полным именем. за ним эту привычку подхватывает и призрак. — не только твои слова. в принципе ничьи. но шлюхам не верят особенно. сублимация близости, сублимация любви. ты бы сама поверила себе, своим словам? — мейс ей верил. но лишь потому что знал: какая и когда она настоящая. и верил не словам, а действиям. царапинам. крови. глазам с расширенным от желания зрачком. он был хорошим лжецом, поэтому слова для него всегда были просто пустотой.

действиями можно показать гораздо больше. тебе одной разрешалось ставить метки: кусаться, царапаться, оставлять гематомы. рядом с тобой искренности было больше, чем с кем-либо другим, — рядом с ней мейс позволял себе впадать в некрасивые истерики, рядом с ней у него регулярно случались панические атаки. но да, о любви он ей не говорил никогда. ни разу, за все четыре года, проведённых вместе. осекал себя, прикусывал язык, раздирал губы в мясо. — помнишь ту первую партию в покер, когда я поставил тебя на кон? — им обоим было от этого больно. так больно, что внутри всё как будто сгорало заживо. она не поняла его посыла. он не понял её боли. на самом деле, никогда друг друга не понимали. пропускали знаки, упускали мгновения. тревожно-отвергающий тип привязанности. не может быть хорошо. — любить — это больно. ты знаешь? — он наталкивает её на размышления, заставляет вспоминать. так делают психотерапевты, уча человека искать ответы на вопросы самостоятельно. — я ревновал тебя к каждому столбу, не то что к клиенту. и не любил, когда кто-то тебя обижал, — однажды сказав, что его заебало её защищать, он тем не менее защищал её до самой своей смерти. стоял позади, прикрывая спину, потому что ей нравилось. стоял впереди, пряча за спину себе, потому что так её никто не мог достать, кроме него самого. ей есть, в чем и где сомневаться. но мейс её правда любил. и если бы знал, что в тот день больше никогда не вернётся, то сказал бы ей об этом. тогда ему терять было нечего. он умер за чертову глупость, совершенную на эмоциях. сказать ей, что любит — глупостью бы не было. но он так ей об этом и не сказал. и уже и не скажет.

призрак ей тоже не скажет, пусть и нарисовал на стекле в ванной I love you. так рисуют влюбленные девочки в розовых плюшевых дневниках. так рисуют призраки давно умерших людей. прошло пятнадцать лет. и для мейса не было бы ничего ценнее знать, что даже спустя столько времени помнит. и любит. — тебя можно любить. но ты ведь и сама себя не любишь, верно? ты сама считаешь себя куклой, потому и оставила этот шрам. он — доказательство, что не кукла, верно?

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]я остался ни с чем, потеряв лишь одну тебя[/status][icon]https://i.imgur.com/eMapwWp.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 38 <sup>†</sup><br><b>profession:</b> галлюцинация<br> <b>heart:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=7063">lorraine</a>[/lz1]

+1

10

конечно, у галлюцинации нет однозначного ответа. это как спрашивать у нее, где именно закопаны останки мейса. пока она не будет знать ответ, плод воображения, порожденный парой марок и кокаином, не сможет сказать ничего дельного. возможно, мог бы помочь спиритический сеанс, не будь это все шарлатанской глупостью. ло топит взгляд в чаше чая, и из носа снова начинает капать кровь. от бесстрастности в голосе призрака становится физически тошно. таким всегда говорил самые жестокие и ужасные вещи. редко на нее кричал — быстро понял, что от крика буквально выключается, переставая воспринимать информацию, но от тихого, проникающего будто под кожу тона становилось только хуже. лучше бы кричал. лучше бы бил. лучше бы делал то, за что действительно смогла бы ненавидеть. может, ненависть к нему помогла бы пережить его смерть окончательно? ло шмыгает носом.

— это ведь собственничество, не так ли? — грустно улыбается, убирая за ухо растрепанную влажную прядь. вода с волос стекает по спине, и это неприятно. и еще немного холодно из-за легкого сквозняка, гуляющего по дому из-за раскрытых окон. ей плевать на холод еще с детства, хоть и не любит его. просто привычно не обращать внимания. не обращает внимания на большую часть своей жизни, чтобы не было больно. — они не могли меня обижать, потому что только ты имел на это право. я была твоей самой любимой игрушкой, — чуть склоняет голову набок, чтобы рассмотреть такое любимое и впервые за столько лет такое близкое лицо. кислота продолжает высвечивать детали с четкостью. ло вздыхает рвано, дробя выдох на несколько фаз. это последствия истерики. как и легкая сонливость.

— потому что я ведь и есть кукла, разве нет? — опускает взгляд вниз, точно осматривает себя. все то же знакомое тело: холеное, худое, привлекательное. ло следит за собой, как солдаты следят за оружием: с уважительным потребительским отношением. чистит, когда нужно. смазывает. проводит тех осмотр. и использует для получения максимальной пользы. — только обычно дети любят свои игрушки. спят с ними. всюду таскают. а меня не за что любить. я... — отставляет чашку подальше от себя и трет тыльной стороной ладони под кровоточащим носом. мажет алое по белоснежной коже. — я ведь всегда была любви недостойна. это такая глупость: верить в то, что меня можно любить. наверное, ты хуево постарался. не выбил всю дурь отсюда, — стучит средней костяшкой согнутого указательного пальца себе по виску. — я должна была стать лучшей версией тебя. не такой эмоциональной. меньше творящей глупости. но у меня не вышло, ты же знаешь. бля, ты-то точно знаешь, — тихонько смеется, а после встает со стула, выпрямляясь в полный рост. мейс ее выше, и она стоит перед ним в обреченности осознания, что уже не сможет попробовать вкус его коже у самого основания шеи. там всегда восхитительно горчило, если провести языком вбок до самых ключиц. потому просто вхолостую облизывает губы, проводя кончиком языка по шраму.

— я поверила, что могу быть кому-то нужна. хотя бы ребенку, знаешь. я стала почти как та рыжая идиотка — забыла имя. которая думала, что клиенту будет нужен ее ребенок, — разводит полы халата, под которым прячется обнаженное тело. проводит ладонью по низу живота: пустому. там больше никого нет, и эта рана кровоточит так же сильно, как не выдержавшие перепада давления сосуды в носу. — не смогла даже сохранить ребенка, понимаешь? сколько крови еще должно появиться на моих руках, чтобы я уже перестала на что-то надеяться... — закрывает глаза ладонями. в ней нет достаточно уважения к собственным жертвам даже для того, чтобы запомнить их число. она просто убивала, когда так говорил мейс. и калечила, когда он так говорил. ей было плевать. чем не доказательство, что монстр?

— я не заслужила любви. отец был прав. я всего лишь гребаная ошибка. я не должна была рождаться, и мир уже устал повторять мне об этом. наверное, пора бы послушать и принять, — бормочет, даже не пытаясь быть услышанной, потому что он все равно ее услышит. слышал и раньше, а сейчас все равно находится в ее голове. — и оденься, пожалуйста. это слишком больно: смотреть на тебя такого и знать, что нельзя даже прикоснуться.

выдуманный ею мейс послушный, и когда ло открывает глаза, на нем снова есть одежда. рубашка и подтяжки. как на той старой фотографии, сделанной еще до ее появления в борделе. барбара фотографировала всех вокруг на любом мало-мальски значимом празднике, а ло украла фотографию для себя. и должность барбары тоже украла сразу после того, как убила. ну чем не тварь?!

— мне осталось еще года четыре, ты знаешь? — трет собственные пальцы — это одно из проявлений невроза, и сейчас тот дает о себе знать. чай остается невыпитым, когда ло идет в спальню, чтобы просто завалиться на кровать прямо поверх покрывала: не укрываться — это тоже своеобразное наказание. как и отказ от сладкого. как и тренировки в зале до головокружения. ло загоняется, потому что заслуживает этого. подтягивает к себе подушку, обнимая тут, когда сворачивается в позе эмбриона. раньше ее подушкой был мейс, на которого укладывалась, обвивая конечностями, чтобы проснуться, если вдруг решит встать и уйти, пока она спит. — как ты думаешь, я могу нарушить обещание и умереть раньше? у меня ведь ничего не осталось. только собака, но о ней есть, кому позаботиться. уверена, что марго и не поймет, что произошло, — говорит тихо: галлюцинация лежит рядом с ней, смотря прямо в глаза. ло трется щекой о подушку в приступе тактильного голода. ей холодно без объятий, и одеяло тут не поможет. — томас дал мне пистолет. и патроны. я бы могла умереть быстро, как ты всегда хотел. я просто уже устала ждать, когда будет можно.

[nick]Lorraine "Lo" Adams[/nick][status]я сейчас в основном просто тело[/status][icon]https://i.ibb.co/XSRPDp1/image.gif[/icon][sign]все, что ты говорил мне, —
это мертвый язык
[/sign][lz1]ЛОРРЕЙН "ЛО" АДАМС, 35 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> управляющая ночными клубами Viper & Rojo[/lz1]

+1

11

ты — не кукла, — призрак морщится раздражённо, хмурит брови, по-детски насупливается. мейс снова и снова повторял ей это, но ло всё равно не запомнила. не восприняла его слова. оставила их за кадром, словно говорил не стоящие её внимания глупости. она считала себя кем-то сродни пиноккио — той игрушки из детской сказки. мейс не знал этой сказки, ему некому было её рассказать. для него ло никогда не была куклой, всегда была человеком. его человеком. самым близким, самым родным и самым дорогим. для него ло была бесценной. сокровищем, совершенно случайно попавшим ему в руки. она этого не понимала, никогда не понимала, продолжая упорствовать. как упорствует и сейчас, говоря о собственничестве, о каких-то правах. но не о любви. а ведь всё же была любовь: и мейс любил её так, как умел.

как делать это правильно, его тоже некому было научить. поэтому получилось вот так.

передёргивает ненастоящими плечами и подставляет руку под голову. ненастоящие карие глаза останавливаются на лице ло, внимательно его изучают. стала старше. и красивее. мейс не успел застать расцвет её красоты. и это, пожалуй, было самым обидным в ранней смерти. не заслужил даже этого. как не заслужил быстрой и безболезненной смерти. ничего в своей жизни не заслужил. рождённый никому не нужным, таким и остался до самого конца. его ценила только ло. его настоящего видела только ло. но вот и она считает себя его самой любимой игрушкой. не игрушка. но разве способен призрак что-то ей возразить? как не способен возразить и на то, что не достойна любви. да достойна. всегда была достойна.

мы с тобой говорили о детях. тогда, — очень давно. та рыжая идиотка вылетела из борделя на следующий день. мейс злился ещё неделю. ненавидел, когда ребёнка, даже ещё не рождённого, использовали в качестве билета в воображаемую лучшую жизнь. он был таким билетом, не оправдавшим своей высокой цены. мейс никогда не видел отца и даже не знал, существует ли тот в реальности. у него была только мать, что каждый чертов день до своей смерти, вдалбливала ему в голову, что он должен был умереть сразу же, как не оправдал возложенных на него надежд. всегда был обузой. раздражающим элементом. он был кем угодно, но только не ребёнком, нуждающимся в любви и заботе. — разве тебе на самом деле был нужен этот ребёнок? рожать ребёнка, только чтобы в этом мире был кто-то, кто будет любить тебя безусловной любовью, — эгоизм, лоррейн. приводить в мир человека, которому ты не можешь дать ничего, — безумие. одного желания недостаточно, помнишь? что бы ты делала с этим ребёнком, лоррейн? — спрашивает, склоняя голову набок. несуществующий мейс говорит то, чем мучает ло себя сама. вздыхает печально и смотрит на неё побитой собакой. тема рождения и детей для мейса была болезненной, остро задевающей за живое.

мейс не хотел иметь детей. во всяком случае, своих. что он мог дать ребёнку? что мог передать? хуёвые гены наркомана и алкоголика, имеющего психические заболевания и суицидальные наклонности? должность сутенёра и бордель? что? это ведь просто бред. он не достоин был быть отцом. помимо прочего не заслужил и этого: чтобы кто-то называл папой. в последнем не признавался. как не признавался и в том, что её ребёнка иметь хотел бы. малыш ло был бы совсем другой историей. её маленькая копия, которую можно было бы баловать так, как должны были баловать в детстве ло; можно было бы любить так, как должны были в детстве любить ло. в ней можно было бы угадывать черты ло и пытаться не совершить те ошибки, что были совершены с ло. но не сбылось. тайная, глубоко запрятанная мечта иметь её ребёнка, умерла вместе с ним. и ей уже никогда не стать реальностью. даже если у ло когда-нибудь всё же появятся дети, мейс их уже не видит. в нём было много никому ненужной любви и веры в то, что дети должны рождаться и жить в любви. мейс знал, что ло была бы замечательной матерью. но её подсознание, заботливо кем-то откорректированное, считает иначе. призрак всего лишь искаженно повторяет чужие слова. мейс бы скорее откусил себе язык, чем сказал бы что-то подобное.

на самом деле, тебе не нужен был ребёнок. тебе нужно было, чтобы тебя любили. вот и всё, — это нужно всем людям. но глубоко травмированным в детстве нужно особенно сильно. и ло, на самом деле, и правда этого хочет. а в мире нет другого человека, кроме ребёнка, способного полюбить беззаветно и просто за то, что ты — это ты.

мейс послушно одевается, как по взмаху волшебной палочки, и снова садится на стул. под рубашкой оказывается спрятанной татуировка в виде сухого дерева. именно таким всегда себя и чувствовал: засохшим и мёртвым деревом, годным разве что на костёр. — знаю, — кивает в ответ и идёт следом за ней. в спальне мягко мерцает гирлянда. в их комнате она не выключалась почти никогда. той комнаты давно нет, как давно нет и их. — я думаю, что можешь. в конце концов, я ведь не сдерживал свои обещания, ты сама так сказала, — пожимает плечами и ложится рядом с ней. смотрит ей в глаза, подсовывает руку под голову: так удобнее. — почему тогда ты должна сдерживать свои обещания? ты старалась. этого уже должно быть достаточно, — кивает, как будто в подтверждение собственных слов.

можно — в любой момент. у таких, как мы, только и есть, что возможность выбрать, когда и как умереть. у меня эту возможность отобрали. не дай этому случиться с тобой, — мейс просил её пережить его, но только потому, что желал ей жизни. долгой. счастливой. пусть и без него. даже лучше, если без него. мейс был невысокого мнения о себе, всегда считал себя хуже, чем есть. и раз за разом пытался это доказать, падая всё ниже и ниже. зависимость, неконтролируемые эмоции, приступы ярости, чередующиеся с приступами острейшей депрессии. только ло могла полюбить такого. а он даже не верил её словам…

я и правда хотел застрелиться. раз и всё. одна пуля в висок, краткий мир боли и вот тебя уже нет. благословенная смерть. быстрая, — рассуждает, глядя на потолок. на ней отблески гирлянды. красиво. — не доживай до того момента, когда тебя живой засунут в гриндёр, только потому что кому-то что-то не понравилось. не повторяй чужих ошибок, лоррейн, и ничего не бойся, — ему следовало застрелиться сразу, как только понял: они не дадут ему жить. они ведь с ло оба понимали: его убьют. и убьют жестоко. но мейс сплоховал, за что и поплатился. цена была слишком высока, но он всё равно её заплатил, ради тех нескольких дней, проведённых с ло. они стоили любой, даже самой мучительной смерти. ло стоила любой, даже самой мучительной смерти. только сказать ей об этом некому. как и некому сказать, чтобы не винила себя. она была не виновата.

но ты ведь всё равно не застрелишься раньше срока, верно? ты нарушаешь не все обещания, — смотрит ей в глаза, мягко улыбаясь. если ещё пока жива, значит, что-то держит в этом мире. и не только обещание, данное наркоману. — в этом ты на меня не похожа, — улучшенная версия. версия 2.0 с устранёнными ошибками. — а знаешь… возможно, после смерти есть жизнь. может, смерть — это просто черта, отделяющая один этап от другого? если бы ты умерла, мы бы встретились снова. мы можем встретиться снова, можем же? — спрашивает у неё, сам не зная ответа. откуда призраку его знать? он существует лишь в её голове. лежит на её кровати, подсунув под голову руку, убирает привычным, отработанным жестом прядь волос, падающую на глаза, и задаёт странные и серьёзные вопросы, которые мучили мейса бессонными ночами. он часто спрашивал у ло, что она будет делать, когда он умрёт. все её ответы его не устраивали. а правильного он не знал. — ты выбрала, когда хочешь умереть? — у мейса была дата. его сороковой день рождения. день, когда молодость заканчивалась окончательно. он хотел умереть молодым. правда, с появлением ло всё реже думал о дате, отмеченной в воображаемом календаре. и в итоге до неё даже не дожил.

[nick]Mason "Mace" Thorne[/nick][status]я остался ни с чем, потеряв лишь одну тебя[/status][icon]https://i.imgur.com/eMapwWp.gif[/icon][sign][/sign][lz1]МЕЙСОН "МЕЙС" ТОРН, 38 <sup>†</sup><br><b>profession:</b> галлюцинация<br> <b>heart:</b> <a href="https://sacramentolife.ru/profile.php?id=7063">lorraine</a>[/lz1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » more than twist in my sobriety


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно