Зак не может найти ни одного аргумента против неопровержимого факта: его прошибает от одной близости Аарона Мёрфи.
Факт: его кроет, когда чужие руки оказываются по бокам от него, чужие плечи - выше него.
Когда поднимает взгляд и смотрит на чужие губы так близко снизу вверх - тоже.
Аарон еще не сделал ни-че-го, Зак уже готов на в с ё... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » пудинг с тыквой


пудинг с тыквой

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.imgur.com/2ZIINKb.jpg
Joker (Keith) & Harley (Roomi)

[nick]Harley[/nick][icon]https://i.imgur.com/e1TBb7r.jpg[/icon][lz1]ХАРЛИ КВИНН<br><b>profession:</b> психиатр здорового человека<br>[/lz1]

Отредактировано Roomi Morelli (2022-10-05 06:12:10)

+8

2

Этот город давно сгнил. Мерзкая падаль начинает пожирать себе подобных. Так грустно осознавать этот печальный факт. Нищета, грабежи, насилие, коррупция, убийства, беззаконие. А я просто хочу внести в этот сумбур немного смеха, ведь без улыбки глядеть на весь сброд, который мэр зовет с долей ехидства горожанами – не получается. Недопонятый гений. Я ведь слуга народа куда лучше, чем мэр и его прихвостни. И защищаю Готэм куда лучше полиции. Только это никого не волнует, увы.

Нарциссизм. Социопатия. Отсутствие всякой эмпатии. Психопатия. Антисоциальное расстройство. И еще с десяток диагнозов, что вещаются медалями-ярлыками. Но не нужно быть самым умным, чтобы быть зрячим и видеть, как трупное разложение уже коснулось Готэма. Осталось лишь подождать, опарыши, копошащиеся внутри гнилой плоти, скоро начнут проедать себе путь. Тогда вчерашние герои станут преступниками, а местные стражи порядка начнут творить бесчинства и разбои похлеще отпетых бандитов. И мир перевернется с ног на голову песочными часами, все начнется по новой, но у каждого в этом представлении будет новая роль и новая маска. Хочется верить, что каждая – будет с улыбкой.

Вот только я масок не ношу. Я такой сам по себе. Я улыбаюсь и хохочу, потому что без этого не прожить. Безумец не тот, кто смеется, но тот, кто с раскрытыми глазами не видит, куда катится этот мир. И если он катится в Ад, я не хочу быть в первых рядах в позиции ленивого зрителя. Мне нужна ведущая роль в этом спектакле. Это станет моим дебютом.

– Эй, док. Сегодня через стекло побеседуем или меня опять будут наряжать на свидание? – Она стучится в закрытую дверь. Через ледяную стену прочного пуленепробиваемого стекла смотрит своими большими глазами. Взывает к разуму, к чувствам, к эмпатии, жалости и вине, не понимая, что все это было погребено вместе с первой жертвой на улицах города. Изучив от корки до корки мое дело, все персональные данные перечитав, все еще бьется бестолковой рыбой о лед. Глупая смехотворно. Колебания приведут ее к гибели. Она каждый раз думает, прежде чем оступиться. И каждый ее шаг по тонкому льду ведет ее прямо в пропасть. Шаг за шагом ко мне.

Ведома эмоциями. А я из раза в раз твержу пластинкой заезженной, что от них избавляются первыми. Обрубают эмоциональные связи, ибо в этом городе правило одно: или ты – или тебя. Она не понимает. Она маску из прочного гипса накладывает себе на лицо и смотрит не на меня, но в саму мою суть. Думает, что видит больше, чем кто-то там до нее. Навязывает себе, что особенная. Или так хорошо играет, желая добиться сенсации, чтобы чуть позже написать настоящий бестселлер, как же у нее вышло разговорить целый альманах психических отклонений. Мне все равно на ее цели. Я просто пытаюсь ее рассмешить.

– Эй, док. Неужели у тебя еще остались вопросы? – У нее должна быть красивая улыбка. Настолько чарующий смех, что набатом разноситься будет внутри этих стен, где господствует эхо. Но на ее лице ни тени улыбки. Даже если я делаю голос томным, а взгляд честным. Даже, когда я говорю серьезно, пытаясь избавиться от привычного шутовства. Проблема в том, что на мне нет грима, я не притворщик, не клоун, не жалкий актер. Я просто ничего не чувствую. Ни физически, ни эмоционально. Поврежденная нервная система не оставляет и шанса, любой удар отзывается громким смехом. Это так злит Бэтмена, что его глухие рыки – услада ушей. Он так сердится, изо всех сил пытаясь причинить мне урон. Химикаты все сделали до него. Мое тело словно исколото вокаином. Я не чувствую боли. Я не чувствую ничего. Потому мне так просто отбросить любые сомнения и спустить курок, когда того требуют обстоятельства.

Я замешкался лишь один раз.
Намеренно или нет – уже и не вспомнить.
Но, черт, ее смех должен быть бесподобным.
Лейтмотив очередного безумства.
Я же нарцисс и социопат.
Я не ошибаюсь.

Она безрассудна, если думает, что навяжет мне чувство привязанности. Но мне нравится с ней говорить. Она выглядит слабой и маленькой. Хрупкой настолько, что пальцами можно шею свернуть, чисто случайно. И я чувствую запах ее страха из раза в раз, стоит ей подойти к разделяющему нас стеклу. Это очаровательно. Ее попытка выглядеть сильной чарует. Мне так хочется ей подыграть, лишь бы она улыбнулась.

Касаясь ладонью стекла внимательно слежу за ее перемещениями. Здесь не понятно, кто кого анализирует. Она в мою душу глядит или я вижу ее насквозь. Иногда кажется, что ей это нужнее. И ее визиты сюда – психотерапия не в мою пользу. Мне помощь уже не требуется, меня бесполезно спасать. А она – нечто иное. Одержимая собственными мыслями. Я же вижу в ее глазах страх и желание, запретный плод всегда сладок. Особенно, если на нем смирительная рубашка в тон к коже. Белоснежная, накрахмаленная, выбеленная до цвета январского снега. Конечно, я куда интереснее Крока. Куда разговорчивее Плюща. И говорю прямо, без всяких загадок и ребусов. Но вряд ли ее интересует именно это. Вряд ли это причина, по которой она приходит сюда по ночам.

– Эй, док. Зачем ты следишь за моим сном? – Я ее чувствую по сбитому ритму и боязливым шагам крадущейся мыши. Старательно изображаю самый глубокий сон, лишь бы не спугнуть лишний раз. Пусть думает, что во сне я безобиден и безоружен. Пусть воочию видит каждый шрам на теле и упивается жалостью к боевым трофеям. Ее сердце еще может испытывать эмоции. Хотелось бы навязать ей радость и счастье вместо жалости и сострадания. Но будет ли она интересной, когда я ее рассмешу?

– Эй, док! – Стоит двери раскрыться, я разворачиваюсь и ладонь прижимаю к стеклу. Улыбаюсь, глядя на нее. Взгляд сегодня увереннее обычного. Она даже страхом не пахнет. Это что, губная помада? Она стала смелее, раз не дрожит и не сглатывает боязливо слюну, когда я жмусь к стеклу. Вряд ли верит в иллюзию защищенности. Стало быть, привязалась. Привыкла. Начала доверять. Еще немного и она переступит черту, границу дозволенного пересечет. Это будет стоить ей психики или же просто работы. Но, черт, она все еще не смеется.

Делает шаг вперед. Уверенная поступь гордой и сильной женщины. Не та мышка, что зашла ко мне в первый день, хвост поджимая. Не та тень неуверенности, что прошмыгнула сюда в первую ночь. У нее осанка настоящего рыцаря. А я будто принцесса, заточенная в башне. И мой спаситель, стоящий напротив, взглядом своим впивается мне в глаза.

– У нас по расписанию разговор через стеклянную стену или мне прихорашиваться? Мне подкинут наряд? – Каждый ремень смирительной рубашки затягивают так туго, что дышать тяжело. Сковывают цепями, чтобы наверняка. Каждый здесь знает – я все равно сбегу, найду любой способ выбраться и не попасться снова. Таких, как я, сдерживать бесполезно и просто бессмысленно. Ведь Готэм не справится без персонального зла, без личного антигероя падет. Я нужен городу, потому что всегда нужен злодей, против которого все сплотятся и будут бороться. Без зла не видно добра, без боли не ценится радость, без слез не слышно звонкого смеха. Жаль этого никто не понимает.

– Может быть, улыбнешься ради меня? – Ладонь вжимаю в стекло. О чем же меня будут расспрашивать сегодня? Снова попытки выискать отголоски совести и чувства вины? Или ей важно узнать, что и как сделало меня таким? А я ни о чем другом думать не могу, лишь представляю, насколько прекрасно она улыбается.

[lz1]ДЖОКЕР<sup></sup><br><b>profession:</b> пациент курильщика<br>[/lz1][icon]https://i.imgur.com/gvzl5Fg.jpg[/icon][nick]Joker[/nick][status]haha blya[/status]

Отредактировано Keith Kelly (2022-10-04 23:19:44)

+6

3

ту ещё ночку

это всё не реально.
понимание накатывает после очередного поворота, после размытого отражения в огромном зеркале. стоит пальцами коснуться - стекло не трескается - плавится, стекает по моим рукам к босым ногам, а извилистая дорожка, как пушинку, вверх подбрасывает, и под смех отдалённый я приземляюсь в совершенно другом месте.
это всё не реально.
понимание не заставляет глаза открыть, я в крепких - цепких - объятиях сна до полного удовлетворения моей больной фантазии, и пока я не отыграю свою роль - это не закончится.
смех ближе, чем я думаю. он раздаётся за витринами, где вместо манекенов люди живые - знакомые, скалящиеся, они пальцами на меня указывают и упиваются собственным превосходством. или моей беспомощностью.
под ногами оторванную бирку замечаю - 10/6.
стань моей алисой, к горлу тошнота подкатывает, несколько шагов назад, и я прижимаюсь к ледяному стеклу, на которое с силой наваливаются, отскочить меня заставляют - бирочка из рук выскальзывает, её подхватывает ветер, которого здесь никогда не бывает.
это неверный путь, хочешь, я дам тебе подсказку? очередная загадка и знак вопроса - мне не нужна помощь.

ты выбрала

я бегу по мрачным улицам готэма к своей цели - она всегда одна, он всегда один, - пока не начинается карточный дождь, застилающий мою виляющую тропинку. разномастные, красные и чёрные, валеты дамы короли, но в моих руках карта главная - изображение густым алым измазано, и до того, как стереть, я уже знаю, что будет на этой карте.
эй, док! уже не эхом - в метре от меня, и он такой же окровавленный, как и его игральная карта, с улыбкой наперевес - и в противовес,
мистер джей! он всегда один - моя цель и моё наваждение. я защищаю его от нечто, от монстра безликого, и мой крик разносится за пределы сновидения, так сильно я хочу защитить его. помочь ему. ведь он нуждается во мне.

для прогулки.

Я просыпаюсь с последним криком и с саднящим горлом. Капли холодного пота по виску стекают, я смахиваю сначала их, а потом и намёки на слёзы. Мои сны уже давно видоизменились, но сохранили в себе прежние безумные ноты, по которым изначально были созданы. С одной лишь разницей - в них я теперь не преследуемый, в них я спаситель.

Доктор Харлин Квинзель уверена, что это так и есть. Она наслаждается самой возможностью так думать, с этой мыслью она перестаёт принимать таблетки и блокировать свои сны, Харлин не упускает ни единой возможности уверовать - она нужна своему мистеру Джею.

И только я могу ему помочь.
На задворках сознания в очередной раз голосок трепещет и напомнить пытается, для чего на самом деле я приехала в Аркхэм, но я отмахиваюсь от назойливых воспоминаний, будто они уже не имеют значения - ни одной собственной книги и никакой популярности в психологии в обозримом будущем. Все мои прежние мечты стёрлись звонким голосом, часами диалогов на видеокассетах, которые я прокручивала снова и снова, пытаясь добраться до истины, но всякий раз лишь убеждалась - это ложь. Каждая рассказанная им история пестрила намеренными несостыковками, прежние врачи проглатывали его этюды и не замечали, как попадались на крючок (иронично).

Помадой губы очерчиваю и раздумываю, сколько же времени я потеряла впустую, избегая с ним встречи. Его карта около месяца валялась в дальнем ящике моего стола и всегда отдельно от других пациентов. Не игральная, но словно выложенная из колоды за ненадобностью, как это всегда и бывало - люди недооценивают эту карту даже зная, что она главная, или просто не понимают, что с ней делать.

Раньше я боялась его до дрожи.
Сейчас я до дрожи его хотела.

Помочь. Добраться до истины. Чтобы он признал - я ему нужна.

Но признаюсь сама - это сложно. Казалось, что почти невозможно, и я знала подход ко многим людям, даже к здешним пациентам, в общении с которыми я смогла найти лазейки, угодить им и вывести на путь нужного мне диалога, где кто-нибудь из них поведал бы мне, кем они были до этого.
Но теперь важнее (нужнее) этого пациента не существовало ничего, моё желание узнать его настоящего превысило порог допустимых значений, и куда существеннее было думать о нашей скорой беседе, чем слушать очередные стенания Плюща о криках зелени. В моих пальцах крутится маленький диктофон с нажатой кнопкой записи - та самая дань, тот подход к каждому, и с этим пациентом я отказываюсь от привычных мне пометок на бумаги - перестаю расточительно губить природу.

Но Харлин с удовольствием бы наблюдала, как кто-то делает это за неё - срывает сотни, тысячи цветков, подобных одному в её комнате, уже увядшему, засохшему, сохранённому как ценнейшее. Вечерами Харлин той самый розы касается, к бутону трепетно подушечки пальцев прижимает, оглаживает, тактильность воспоминания того дня возрождает - после первого недолгого диалога - знакомства - с Джокером, Квинзель находит одинокую розу в своей комнате, а рядом с ней записку: «Заглядывай как-нибудь, поболтаем. Дж.» В тот момент Харлин не замечает, что сквозь жалюзи свет на её лицо падает так, будто она за решёткой.

Эй, док! Мистер Джей - константа наших отношений.

- Добрый вечер, - мой голос звучит преувеличенно бодро, но сегодня я настроена решительнее, чем обычно, - как ваше настроение, готовы поболтать?

Он как всегда улыбается.
Он как всегда весёлый.
Он как всегда в отличном настроении.
Я до сих пор не знаю, насколько эта оболочка правдива его внутреннему состоянию.
Он не позволяет мне узнать.

- Охрана, - стандартный ритуал, мне остаётся только дожидаться окончания «подготовки» к нашему диалогу, и пока раздаются лишь шаги, я делаю свой по направлению к пуленепробиваемому стеклу, к которому прижимается ладонь Джокера.

Пальцы судорожно впиваются в папку в моих руках, я завожу обе за спину, выпрямляюсь и смещаю взгляд с его ладони - с задержкой на широкой улыбке.

- И снова не получилось, да? - Он жаждет увидеть мою улыбку, и это единственное, о чём Джокер неизменно говорит без дополнительно-приукрашенных эмоций, - ну ничего, может быть в следующий раз.

Я не улыбаюсь (как же сильно я хочу ему улыбнуться).
И говорю так тихо, что не уверена, может ли он меня расслышать.

А на что ты готов ради меня?

Я сижу возле стекла на привычном мне стуле, нога на ногу, на коленях та самая папка, в которой находятся мои личные пометки. В такой позе я всегда либо ожидаю от него ответа, либо жду, пока его скрутят в рубашке и прикуют цепями к металическому стулу в смежном помещении для бесед, по антуражу напоминающих допрос. Я перестала наблюдать за монотонными, отточенными движениями сотрудников, когда поймала себя на мысли, что от каждого затягивающегося ремня я морщусь вместо Джокера.

- У вас ни разу не возникало ощущения, что мы ходим кругами?

Мы наедине за закрытой дверью, и только мигающая красная лампочка на висящей камере на даёт позабыть, что в действительности мы никогда не были одни. Я откладываю папку в центр небольшого стола, присаживаясь на единственный нормальный стул в этом помещении - для меня.

- Я просмотрела все ваши беседы с предыдущими докторами, на наши идентичные вопросы мы получаем разные ответы и истории. И так по кругу, пока один врач не сменяется другим, и вновь по новой. Вам не кажется, что это скучно? Разве цикличность и повторяющиеся события не заставляют вас утомляться и разочаровываться от предсказуемости?

Поправляю чуть съехавшие очки, скрещиваю пальцы обеих рук между собой и укладываю на деревянную поверхность, наклоняясь к мистеру Джею.

- Вы кому-нибудь из нас отвечали честно? Я не имею ввиду красноречивые завуалированные монологи и все те шоу, которые вы устраивали для докторов. Я говорю про прямой вопрос и чёткий ответ. Попробуйте разнообразить свои будни честным ответом и диалогом.

И я задаю вопрос, который ещё ни разу не спрашивали:

- Вы хоть раз испытывали раскаяние из-за отнятых вами жизней?

Смотрю внимательно, даже дыхание задерживаю, на улыбку безумную взгляда не бросаю, но это так близко и так остро - на мгновение взгляд перевести, чтобы увидеть. Пока я говорю, Джокер лишь с новой силой на своём лице её растягивает.

- Доверьтесь мне, - я не хочу испытывать это отчаяние, не хочу слышать его в своём голосе - мне неважно, что оно там есть, мне важно, чтобы оно было правильно понято - я отчаянно желаю заполучить его доверие.

Мистер Джей делает это снова - улыбается. За улыбкой смех проливается, будто это всё одна забавная шутка, над которой он будет потешаться ближайшие минуты, а потом спросит «ты серьезно?»

Я хочу тебе помочь.

В подобных романтических историях есть чёткое правило: милая девчонка влюбляется в зверя и наставляет его на путь истинный. В таких историях это всегда взаимная любовь, на которой завязывается весь сюжет и приводит читателей к ожидаемому хэппи энду.

«Уверяю вас, моя история не такая. Нет, в конечном итоге моя история совершенно другая. Моя история из тех, где девчонка танцует с дьяволом, и он утягивает её с собой в долгий путь на самое дно ада. И, как часто это и бывает, путь начинается с благого намерения»

[nick]Harley[/nick][icon]https://i.imgur.com/xmdR4dt.jpg[/icon][lz1]ХАРЛИ КВИНН<br><b>profession:</b> психиатр здорового человека<br>[/lz1]

+5

4

Не свожу с нее взгляда и не перестаю улыбаться, даже когда меня снова облачают в оковы, затягивая ремни потуже. Они не церемонятся, здешние стражи порядка не переносят мне подобных на дух. Мы для них монстры, чудовища, преступники, которых давно бы пора казнить – и дело с концом. Они зовут милосердием пытку часовыми беседами без смысла. Горсть таблеток на ужин, чтобы гнев усмирить. Пытаясь отчаянно подавить животную натуру, глупцы думают, что укротят каждого монстра, словно зверушку податливую в цирке. Но публика всегда рукоплещет фокусникам и акробатам. И я улыбаюсь шире с каждой их попыткой причинить мне хоть немного дискомфорта и боли. Каждый мечтает в тайне собственноручно осуществить самосуд, стать героем, который избавил Готэм от Джокера, чтобы увековечить свое имя на страницах местных газет. Каждый мечтает, но боится до одури, кишка тонка без суда и следствия прижать к виску заряженный пистолет. Я же оскалюсь безумно и дам команду стрелять, даже умру со звонким смехом, который перекричит выстрел. И хохот рокотом грома покатится по помещению эхом, содрогая здешние стены. Извергнет вулкан горячую лаву и Готэм падет в тот день, когда главный злодей перестанет бороться за жизнь. Наверное, каждый житель это осознает, потому свою ненависть выражает в презрительных взглядах, туже затягивая ремни, надеясь наивно, что этим самым они обеспечивают доктору Харлин Квинзель безопасность. Но она не в безопасности каждый раз, когда ее туфли переступают через порог и когда ее взгляд оторваться не может от моего лица. Не меня заперли с ней – ее держат в плену у меня, просто этот фокус никто не понимает. Цепи, прикованные к металлическому стулу, смешно лязгают. Как колокольчики на колпаке у шута. Меня это забавляет безумно, мне даже от этого очень смешно. 

– Нет, док, мы вальсируем, – она садится напротив, пока я обнимаю свое туловище длинными рукавами, неудобная поза, я привык размашисто жестикулировать, словно каждую секунду своей жизни стою на сцене спектакля для одного зрителя, забывшего заплатить за билет. Откидываюсь на спинку стула и чувствую себя королем положения, ее слова пропуская через фильтр занудства. За нее говорит субординация. Рамки, треклятые рамки загнанности в обстоятельства. Она сейчас скованнее меня, пытается дистанцироваться и спрятаться за закрытыми жестами. Не выдерживает, не может пробиться сквозь маску, не понимая, что это всего лишь мое лицо. Смеюсь по обыкновению, громко и как-то наигранно, склоняю голову к столу, чуть вперед двигаясь. Между нами близость непростительная, неправильная. Несколько сантиметров – и кончик моего острого носа лезвием полоснет ее по щеке. У нее взгляд дотошный, противный, впивается в душу, она будто пытается считать меня по глазам.

– Док, ты же читала досье, – тычу ее в это носом не в первый раз, она вызубрила все от корки до корки, лишь бы разгадать тайный шифр моих улыбок и резких жестов, чтобы понять меня лучше других, быть первой, кому удалось раскусить скорлупу. Она слишком самоуверенная и заносчивая до остервенения. Это так сексуально, безумно заводит. Сильнее любого афродизиака голову кружит ее аромат. Или это новый диагноз, который мне впишут в досье, пополнив список психических отклонений. Заговорческий шепот звучит томно и страстно, она снова заставляет меня улыбнуться. Но все улыбки, к ней обращенные, они особенные.

– Ты серьезно? – Наскучивает настолько, что я отстраняюсь и снова вальяжно откидываюсь на спинку стула. Приходится покопаться в памяти, пытаясь среди бесчисленного количества жертв вспомнить ту самую, первую. Поговаривают, что первый убитый тобой человек в памяти запечатывается навсегда. Но после сотни перестаешь всматриваться в лица. Первой жертвой становится любая твоя способность к эмпатии и сочувствую, они отправляются на плаху раньше всего. Выжигаются, вырываются с боем, вырезаются скальпелем. Как можно этого не понять и не осознать – не понимаю, но активно изображаю задумчивость, взглядом скользя по стенам, подмечая камеру с красной лампочкой. Дополнительная иллюзия безопасности, почти как кислородная маска на борту самолета. Ее уже никто и ничто не спасет.

– Раскаянье мне не знакомо, равно как и доверие, док, – кривая ухмылка и взгляд пронзительный пулей в лицо, чуть голову наклоняю, паясничая, играясь, потому что так весело наблюдать за собственным отражением в ее глазах небесного цвета. У людей с такими глазами не бывает некрасивой улыбки. И это снова единственное, о чем я могу думать, всматриваясь в ее лицо.

– Док, ты забываешь, что я абсолютно ничего не чувствую и не ощущаю, – как можно отчаянно пытаться спасти того, кто не находится в беде, у кого зоной комфорта является текущее положение, – что с нас, психопатов, взять, – снова смех и снова желание руки раскинуть в стороны, но неудобно, не получается, дергаюсь бестолково на месте, елозя на стуле.  За стеклом беседы вести мне нравится куда больше. Можно присесть на корточки и следить за ее скрещенными ногами, всматриваясь в едва уловимое покачивание алой туфли. Чтобы наши глаза были на одном уровне или ее чуть повыше. И она чувствовала власть и контроль над ситуацией, доминантную позицию занимая. В такие моменты она даже спину держит прямее, пока я где-то внизу широко улыбаюсь. Но за стеклом ее дыхание не уловить. Не поймать изменение в тоне голоса. Ее сложнее анализировать.

– Меня не волнуют жизни тех, кого я убиваю, – беспечный тон голоса и слишком наигранная гримаса равнодушия, – я никогда не жалею о своем выборе. Жалость, сострадание, эмпатию и чувство вины я вытравил в себе в первую очередь, док.

Она еще не понимает, что ее жизнь я тоже отнял. Пока не доходит. Она отчаянно борется. Снова выпрямляет спину. А я думаю, что с этой помадой ее улыбка будет сиять ярче звезд. Снова голову склоняю к плечу и улыбаюсь наивным ребенком. Жду новых вопросов, попытку через них проникнуть мне в голову. Но лучше бы длинными пальцами забралась под смирительную рубашку. Холодным потоком осеннего ветра обласкала щекоткой кожу. Узнала бы больше правды, прочувствовала бы, осознала. Впитала в себя с капельками пота, но боязно, Харлин Квинзель не настолько смелая девочка. Она из тех, кто до победного вокруг обрыва бродит, вальсируя, боясь кинуться в омут с головой. Но так манит таинственная глубина, что с новым шагом она все ближе к краю оказывается. Подхватить бы ее со спины, щекой коснуться шеи и увлечь в танце на самое дно, чтобы в Ад наполнился нашим звонким смехом в унисон.

– Док, у тебя никогда не возникало ощущения, что мы ходим кругами?

Раскачиваюсь из стороны в сторону, имитируя танец. Издеваюсь, конечно же. В очередной раз.

– Я до одури не люблю вальсы. Скука смертная. Безумно надоедает.

Головой верчу из стороны в сторону. И каждый жест все наиграннее и наиграннее. Каждая ухмылка все больше на оскал злобный похожа. Я бы зубами вгрызся в ее нежную кожу. Рвал бы плоть на кусочки. И, видя ее еще горячее и бьющееся в агонии сердце, взвыл бы волком голодным, принимаясь лакать пульсирующую кровь, содрогаясь от безумного смеха. Милосердием зовется быстрая смерть, пуля в лоб в темном переулке Готэмских улиц. Но я не ошибаюсь, выбирая долгий путь, чтобы ломать ее по чуть-чуть, с каждой встречей сильней и сильней. Отрезая от нее кусочек и проглатывая его один за другим. Пока от нее ничего не останется.

Потому что она
моя
жертва.

Потому что она
просто
моя.

– Мне надоело, док.

Мне скучно от бестолковых вопросов. Одни и те же, как под копирку. Я безвольно опускаю плечи и подбородок кладу на поверхность стола. Ребенок капризный, чье «не хочу» важнее всего на этом свете.

– Мы закончили.

Голос внезапно становится серьезным, в нем вместо привычного смеха – угроза. Ей это не придется по вкусу. Ей не понравится, что кто-то другой берет командование на себя. Ее протест читается во взгляде. Зеркало души не обманет, она не умеет прятать правду за смехом. Она даже не улыбается.

– А я сказал, что мы закончили.

Удиви меня, док. 

[lz1]ДЖОКЕР<sup></sup><br><b>profession:</b> пациент курильщика<br>[/lz1][icon]https://i.imgur.com/gvzl5Fg.jpg[/icon][nick]Joker[/nick][status]haha blya[/status]

+3

5

Наклоняется - чувствую его на своей коже, каждый выдох мистера Джея резонирует с нервными окончаниями, и в этой тусклой комнате, в этом тёмном мире я втягиваю воздух в сантиметрах от чужого лица, и моё дыхание не перехватывает - становится проще вдох сделать, набрать грудь полную, ведь рядом с ним даже дышится легче, и я сама ещё не понимаю, насколько мне важно нужно быть ещё ближе, подойти вплотную и ухватиться за смирительную рубашку, прикосновениями прожечь ткань плотную, чтобы выпустить на свободу, не сдерживать - не усмирять.

Обычно наваждение слетает, стоит ему отстраниться. Сегодня оно остаётся со мной, отпечатывается в височной доле и формирует окончательный эмоциональный ответ на этого человека - сегодня и навсегда. Я молча наблюдаю за каждым скованным движением, цепляюсь за тембр голоса, впитываю весь его окрас и спохватываюсь лишь тогда, когда упускаю часть слов сказанных, вопросы заданные, пусть и наверняка риторические, я в себя прихожу удивительно быстро и без прежней заминки, впиваясь взглядом.

Дьявольская улыбка.

Харлин покоряется. Останавливается в шаге от точки невозврата.

Я не верю.
Не хочу верить.
И отметаю любую возможность для его слов пустить корни в моём представлении о нём, ведь оно так разительно отличается от того, что у меня имеется. На его аллее славы множество ярлыков и диагнозов, но мне хочется - и я вижу - чуточку больше, чем остальные:

Наивная Харлин.

вижу израненную душу, рвущуюся к спасению
к избавлению
к желаемому и такому необходимому успокоению. 

- Значит всё-таки было, что вытравлять?

Как за соломинку цепляться - при одном неверном движении надломится.

- Вы не всегда были таким, - не вопрос - аксиома в моей больной реальности, - что с вами стало? Что послужило причиной избавиться от наиболее ценного, что нам дано - от эмоций?

Я хочу узнать его прежнего.
Я хочу быть ближе, чем сейчас.

Мои желания оказываются быстрее здравого смысла, я встаю со стула, чтобы обойти стол - разделяющий нас, мешающий вновь оказаться на грани, по которой я ступаю так неосторожно, сама стремлюсь в эту ловушку и даже не_понимаю этого. Пелена перед глазами застилает, в голове помутнение и яркой вспышкой фантазия бьёт, током по телу проходится, по внутренностям болезненными ударами от невероятного зрелища перед глазами - невменяемая Харлин - мы вальсируем. Мысль непрошеная - он умеет? В моих видениях - да. Держит крепко и талию обхватывает, моя ладонь в его руке сжимается, мы вальсируем. Ближе. Ещё ближе, пока нет разделяющего нас стола, мы вальсируем в мире без сковывающих цепей и смирительной рубашки, мы танцуем там, где нет места ничему, кроме нас двоих. В том месте я полностью растворяюсь в Джокере и отдаюсь ему без остатка, но здесь и сейчас нам разделяет не только стол и атрибуты бесед, мы под властью сомнений и предрассудков, мешающих с головой окунуться в безумие.

Неужели я смогу?

Ладонь к столу прижимаю, опираясь, удерживаю себя в горизонтальном положении и ноги свожу, чуть не скрещиваю - очевидно до омерзения. Картинки всплеском перед глазами, набатом голос чужой в голове, где мы вместе - насколько я безумна?

- Мы не закончили, - видимо, не настолько сильно. Ещё нет.

- Мы не закончили, - повторяю, чтобы лучше дошло, чтобы прорвалось сквозь его раздутое самомнение и на лице отразилось - чем-то, кроме улыбки. Осознанием, что именно сейчас, в данный момент, он здесь ничего не решает. Он может замолчать, как маленький ребёнок, подбородок от стола не отнимать, но я знаю, что он предпочтёт час слушать самого себя, чем кого-то ещё. Он заговорит.

- С вами никогда не бывает просто, - я впервые касаюсь его с тихим вздохом - той рукой, что к столу прижимала, пальцами по чужому плечу сквозь рубашку веду. Так легко и непринуждённо, будто сотни раз до этого я уже срывалась в подобную пропасть, - вы расскажете мне, что с вами случилось?

Дотошная.

Моё внимание на наших встречах редко фокусируется на чём-то, кроме Джокера, но на ближайшую минуту я цепенею под властью недавней мысли - разжигаю её, даю возможность в тона дозволенного окраситься, чтобы без сомнений и угрызений по поводу правильности данного решения. Мои сомнения возникнут совсем по другим причинам, но сейчас я не думаю об этом, потому что срываюсь.

На камере больше не мигает лампочка красная - я выдергиваю провод и отключаю запись.

- Я могу тебе помочь.

Не про физическое избавление толкую, на него лишь косвенно фразой намекаю, потому что избавляю не словами - руками. Один карабин, второй, третий - лязг падающих на пол цепей заставляет морщиться не хуже моментов с облачением Джокера в рубашку, которую я пальцами сейчас трогаю. Жёсткие ремни обхватываю своими трясущимися, с каждым расстёгнутым моя шаткая безопасность безвозвратно улетучивается и оставляет наедине с кошмаром, который в любой может стать реальностью. Я освобождаю человека, который может убить меня - я даю ему такую возможность. Впрочем, не в первый раз.
Отступаю на шаг, когда все застёжки с краями отведены в стороны, мистеру Джею остаётся лишь малость - снять до конца, выбраться из того самого заточения и решить для себя, что ему делать.

- Я боюсь тебя, - негромко, отвернувшись к стене, мои ладони находят опору на не менее жёстком покрытии, чем раньше, - не того, что ты можешь со мной сделать. Меня пугает то, как ты влияешь на меня.

И что могу уже сделать я.

- Я действительно хочу помочь тебе, - прислушаюсь и сдерживаюсь, чтобы не обернуться. Я пообещала себе дать ему возможность выбрать - как всегда.

Меня пугает то, что я готова лишиться жизни, если ты посчитаешь нужным.

И нет ни единого повода для улыбки. 

[nick]Harley[/nick][icon]https://i.imgur.com/xmdR4dt.jpg[/icon][lz1]ХАРЛИ КВИНН<br><b>profession:</b> психиатр здорового человека<br>[/lz1]

Отредактировано Roomi Morelli (2022-10-08 22:29:41)

+2

6

– Может, и было, – лениво кручу головой, потеряв интерес к этой беседе, психоанализ не пробивает столь прочную стену, которой я окружен, она куда толще пуленепробиваемого стекла, через ров этой крепости не переплыть, – или же нет, кто нас, монстров, разберет, док.

Ох уж эти ее попытки цепляться к словам, вытягивать информацию клешнями. Там, где другие забивают болт и сдаются, Харлин Квинзель идет до конца, до победного. Она упрямая, я – толстокожий. Она, сколь ни бейся, не сможет пробить эту стену лбом. Вроде и хочется ей подыграть с надменной улыбкой, вроде и хочется начать взращивать зерно ее уникальности, навевая ей мысли «ты не такая, как все остальные», но меня злят ее умозаключения. Злят ее мысли, будто она знает меня. Я и сам себя не знаю, не помню. Не вспомнить, кем был тот несчастный, рухнувший в химикаты.

Я помню боль в каждой клеточке организма и крик, который в ушах отзывался. А больше – ничего толком. Кем я был? Я не знаю. Но ей ведь это не объяснить. Не рассказать, как, выжигая кожу, химикаты испепелили и разум, сделав меня тем, кем я являюсь сейчас. Монстр. Чудовище. Психопат.

– Закончили-закончили! – Безумная улыбка и наигранный детский тон голоса, теперь от угроз я скатываюсь к клоунаде без смысла, пока док не поднимается с места. Сдается и тоже хочет боль мне причинить? Тоже хочет всю ненависть этого мира вложить в оплеуху, пытаясь прервать мой звонкий и злобный смех. Стало быть, довел, доломал, буду ждать нового испытуемого, чья психика меня просто не выдержит. Работа с безумцами утомляет, но быть безумным – куда тяжелей.

– Никогда-никогда! – Снова смеюсь беззаботно, пока ее руки плеча касаются. В ее прикосновениях столько страха вперемешку с желанием. Она в омут падает. Рыбка наживку заглатывает. И мне нужно из образа не выходить, не показывать ликование, потому что все сейчас идет по моему плану. Я лишь нервно на месте дергаюсь, едва ли не подпрыгиваю на стуле.

– Не расскажу, ничего не скажу! – Недовольство в голосе, приходится плечами брезгливо скинуть с себя чужую ладонь. Она думает, что нашла брешь в стене. Чуть-чуть надавить – и скорлупа треснет. Головой кручу, в ее мимику всматриваясь, скованность движений мешает, вынуждая нетерпеливо на стуле елозить. Док, ну почему тебя постоянно приходится ждать?!

Перестаю разыгрывать свой спектакль с нетерпимостью и нетерпеливостью, когда взгляд бросаю на камеру. Замираю на месте, под ее пальцы подставляясь послушно. Она так увлечена моим высвобождением, что едва ли увидит мягкую улыбку, коснувшуюся лица. И как быстро маска с лица слетает, как быстро меняется амплуа. Освобождая меня – док сильнее себя сковывает, какой прекрасный акт альтруизма и жертвоприношение в угоду безумию. Что произошло с ней за эти несколько дней, как сильно яд злобного хохота ее отравил. Не думаю, лишь голову опускаю, чтобы ремни на затылке давить перестали. Под ее руками сейчас нежусь, сдерживаясь от хохота недовольного, позвонком ощущая дрожь ее пальцев. Путь в преисподнюю тоже начинается с первого шага. Док успела навальсировать себе на персональный котел.

Страх и желание – это так сексуально.

Носом втягиваю в себя воздух, высвобождаясь. Без рубашки как-то попроще. Оказывается, мышцы уже затекли. И пока я лениво разминаю плечи, док делает шаг к стене, начиная сбивчиво исповедоваться, будто бы я святой. Грехи отпущены, дочь моя, ступай с миром. Рубашка падает на пол с мерзким лязгом и неприятным шорохом, а мне приходится приподняться и сделать ленивый шаг вперед. Она, наверное, ждет благодарность. Хотя, прочитав мое досье снова и снова, уверен – больше не ждет. Никаких громких речей, даже кивка с благодарностью – ничего. Социальные нормы – это не про меня.

– И как же я влияю на тебя? – Шаг вперед и пальцами касаюсь ее плеча. Какая она теплая. Теплая и живая. Кажется, даже дрожит от касания. Страшно ей не от перспективы быть убитой здесь, в этой комнате. А от того, кем она станет чуть позже, поведясь на дурное влияние. Разворачиваю ее, чтобы в лицо впиться взглядом. Снова улыбка ехидная на лице. Моя очередь задавать неудобные вопросы. Нависаю тучей грозовой над ней, маленькой, заставляя лопатками вжатья в холодную жесткую стену. Нет пуленепробиваемого стекла, нет иллюзии защищенности и ее больше никто не спасет.

Сдавить ей горло – проще простого.
Свернуть шею – пара движений.
Сделать ее своей – интересней всего.

Коленом раздвигаю ее ноги, несильно, но на строгой юбке появится парочка новых складок. Это капкан, ей не сбежать, пока пальцы медленно скользят по плечам к шее, обнимая ее горло. Ее пульс мою грудь целует, пока взгляд безумца чужие черты лица в подкорку вбивает. У нее дыхание сбитое, мое же – спокойное. Я даже сейчас не чувствую ничего, кроме триумфа.

– Любого другого убил бы за подобную неосмотрительность, – томный шепот обжигает ей кожу, пока большим пальцем я касаюсь ее нижней губы, смазывая алую помаду, оставляя на ее губах отпечаток, – но ты

Приходится чуть наклониться. Пьянящая непростительная близость. Если чуть голову повернуть, можно кончиком носа коснуться ее щеки, ощущая каждый удар ее сердца собственной грудью. Как же она хороша. Зря помаду переводит впустую.

– … ты… – вжимаюсь в нее чуть сильнее, дыханием обжигая скулы. Ее внутренний стержень ломается и крошится. С каждой попыткой втянуть в себя воздух. Постепенно и понемногу, ломается она вся.

– … ты меня радуешь, – кончиком носа провожу по пульсирующей венке и слегка касаюсь ее губами, как искусный кровопийца, который выбирает, куда бы нанести первый укус. Целюсь в место, где жизнь бьется, каждым ударом сообщая о своем желании продолжаться. Мне нравится чувствовать власть над чьей-то жизнью. Над телом, над мыслями, над разумом и рассудком. Мне нравится ломать ее, создавая на руинах прошлого что-то прекрасное и безумное. Мне нравится она. И едва уловимая щекотка в горле, которую вызывает ее аромат. Похоже на приступ громкого смеха, истерического и безумного, который эхом отражаться будет в каждом закоулке сгнившего города. Это чувство – приятное.

Интересно в какой момент желание сломать ее сменилось простым желанием.

Заполучить ее.
Присвоить себе.
Впитать в себя.
Сделать своей.

Пальцами веду от шеи к ключицам. Словно у нас в привычку уже давно вошло отвлекаться от скучных бесед, зажимаясь в слепой зоне от камер. Мы так всегда делали, всю жизнь. Все это – фон, декорации. А рубашка – просто костюм.

И это возбуждает. Заводит сильнее. Заставляет коленом чуть надавить и растянуть улыбку чуть шире. Новый след поцелуя на коже. Пальцы скользят от ключиц ниже, к груди. И вроде такой момент никто не должен испортить. Но я слышу за дверью суетливую возню и лязг ключей. А еще крики, о, много обеспокоенных криков охраны, которая заметила выключенную камеру. Будь я чуть кровожаднее, они нашли бы в комнате труп Харлин Квинзель. Но вместо этого я чувствую себя сейчас школьником, которого застукали и застали врасплох.

Если ее заметят, ее у меня отберут.
А я с ней не успел наиграться.

[lz1]ДЖОКЕР<sup></sup><br><b>profession:</b> пациент курильщика<br>[/lz1][icon]https://i.imgur.com/gvzl5Fg.jpg[/icon][nick]Joker[/nick][status]haha blya[/status]

+1

7

Напряжённое, тревожное молчание.
Оно сгустилось в четырёх стенах и повисло над нашими головами, непривычную тишину нарушали приглушённые шорохи. Не вижу. Слышу. Только догадываюсь о его действиях, краем уха улавливаю шуршание рубашки, лязг цепей рефлексом принуждает дёрнуться, но я сильнее этих импульсов - кратчайший миг, и я замираю. Чего мне стоят долгие секунды самообладания, отсутствие смеха в этой комнате страшит меня сильнее его театральных припадков. Теперь я не зритель в партере - на импровизированную сцену софиты направлены, глаза мои слепят, и я становлюсь примой нашего спектакля на двоих, где не остаётся никого, кто наблюдал бы за нашей генеральной репетицией.

- Ты разрушаешь меня, - влияние исключительного масштаба, - пытаешься утянуть за собой, - с трудом срывается каждое слово. Скольжу языком по губам пересохшим, за стёклами очков веки плотно сомкнуты.

- И тебе . . . - я ненавижу эту дрожь, ненавижу себя за реакцию собственного тела на легчайшее прикосновение к моему плечу, скрытому под двумя слоями одежды. Я ненавижу себя за желание почувствовать чужие пальцы на оголённых участках.

- И тебе это нравится, - затылком к стене прижаться, всем телом впечататься, вынуждая себя держать глаза открытыми, впитывая каждое изменение на лице мистера Джея, каждую безумную улыбку и взгляд одержимый, сфокусированный на моём лице.

- Не меньше, чем мне, - и больше не балансирую - срываюсь в бездну, делая шаг вперёд. Лишь бы не переставал прикасаться, изучать пальцами холодными. Знакомое дыхание ласкает не хуже руки, сжавшейся на горле - недостаточно сильно для настоящего испуга, но достаточно, чтобы пустить по телу россыпь мурашек колких, сладких.

Я хочу радовать тебя.
Я хочу твоего доверия.

Подставляюсь под каждое прикосновение, жмусь плотнее, уверенная, что моё выпрыгнувшее из груди сердце падёт к его ногам. Никто не предпримет попыток поймать его бережно, ведь я нахожу лучшее применение своим рукам, занимаю их ответным касанием - кончиками по плечам, как он со мной делал, с той лишь разницей, что я могу дотронуться до его кожи. Тёплой, на удивление. Смешок в горле застревает, губы под пальцем приоткрываются.

Хочу увидеть всё, но это будет слишком. Миллион эпитетов, описывающих это мгновение, и того будет мало, недостаточно, чтобы передать весь спектр вспыхнувшего безумия рядом с ним, под его руками, под его губами.
Мои пальцы шрамы на плечах ощущают, я видела их десятки раз за стеклом и сотни раз - в своих снах, они тянутся белыми нитями, на спине длинной вереницей.

Хочу ещё. Хочу порадовать.

Жадно и глухо, я не уверена, что стон срывается с моих губ, а не трепещет в воображении, когда его колено надавливает, и юбка сильнее задирается, я почти готова потянуть за подол выше, чтобы удобнее и ближе - вместе взятое, - но моя ладонь на его груди застывает, замирает от звуков ударов, и мне кажется - нет, я уверена, - что пульс у него учащённый. Дыхание спокойное. Улыбка скривлённая. Тело расслабленное, но

его
      бьющийся
                         пульс

с головой выдаёт, он мой доводит до предела, кровь разгоняет, и это словно становится важнейшим для меня открытием.

Окидываю мутным взглядом, ладонь плотнее к майке прижимая, он не касается моих губ, но недавние прикосновения уже следы свои оставили, я чувствую их на периферии, и именно они заставляют подчиняться.
Нервно по рту, тем же импульсом с невидимой силой, мои губы растягиваются без заминки, без стеснения, вместо одежды слетают все предохранители, когда я растекаюсь по стене с широкой улыбкой.
Счастливой.
Безумной.

- А говорили, что у тебя нет сердца. В чём ещё меня обманули?

Стук под пальцами все посторонние звуки блокирует, сужает пространство вокруг меня до ладони на майке. Этот стук притягивает к себе, я мотыльком возле ударов порхаю, и до меня не сразу доносится возня в коридоре, голоса чьи-то встревоженные. Они вырывают меня из теплоты нашего положения, я головой веду в сторону, смотрю на пока что закрытую дверь в комнату и быстро на Джокера - больше не наслаждаюсь, ладонью только подталкиваю его назад, заставляя отступить обратно к столу.

- Тебя не должны таким увидеть, - освобождённым. И я спасаю не только его, но и охранника, тяжело топающего по коридору, который вряд ли переживёт оставшийся час до ночи, если увидит Джокера, стоящего посреди комнаты. Здесь будет труп и не один - ему тоже не спастись.

Хватаю сброшенную на пол смирительную рубашку, двумя руками держу напротив мистера Джея, бегло осматривая рукава - в ту ли сторону вывернуты.

- Надевай, чего ты смотришь?! Быстрее!

Я помогаю руки ему просунуть, от Джокера мало пользы на данный момент, но он хотя бы не сопротивляется, вяло отзывается на мои действия, и по залёгшей морщинке между бровями я понимаю, насколько он недоволен, но сейчас это не главное.
Я уверена, что у нас разные причины следовать этому сценарию, но факт остаётся фактом - другой будет безумным. Ему бы наверняка понравилось, но мне хочется и дальше быть героем на этой сцене.
Ремни не все застегиваю, в спешке забываю прицепить к рубашке валяющиеся на полу карабины, но я оббегаю стол с поворотом ключа в замочной скважине. Успеваю на стул сесть, убрав прядь волос за ухо, и дверь открывается, в неё вбегает охранник и замирает, осматриваясь.

- В чём дело?

- У вас всё в порядке, док?! Камера перестала работать, что случилось? Я думал, вас тут уже, ну, - и он не показывает, что именно, но как наяву вижу его руку, он пальцем по горлу ведёт - «вас тут уже, ну, того самого».

- Всё в порядке, камера отключена по согласованию с доктором Стрейнджем, вы можете идти, - разворачивается наполовину только, чтобы ложь скрыть, пока тот не решит разобраться и не узнает, что никакого согласования от доктора не существует и в помине.

- Вы уверены, что всё хорошо?

Мистер Бронсон с сомнением смотрит, на меня - в меньшей степени, - он Джокера оглядывает, я страх с него считываю, надменно приподнимая подбородок. Полу боком, с придвинутой папкой.

- Я должен связаться с доктором. От этого психа чего угодно можно ожидать. Просто больной тип. Животное.

Мой взгляд меняется - перевоплощается из раздражённого в свирепый, я вскакиваю со стула, разворачиваясь к Бронсону.

- Я же сказала, что всё в порядке! Давайте, если хотите, вперёд. Потревожьте доктора Стрейнджа, который только подтвердит мои слова. Вы забыли, каким он бывает в гневе, когда его беспокоят?

По глазам вижу - помнит.

- Мне нужно всего десять минут, и мы закончим.

Осколками ледяного взгляда вонзаюсь - после слов его нелепых, отвратительных. Они пробуждают во мне ярость, клокочущую внутри с каждым вдохом. По силе соизмеримо с недавним возбуждением, мои руки в кулаки сжимаются, и я впервые чётко осознаю, что за своего мистера Джея я готова даже убить.

- И ещё кое-что, - ближе на шаг, он выше меня на две головы, но я не ощущаю разницу, свою задираю, чтобы видеть лучше. С моих губ разве что слюна не летит - настолько я во власти безумного гнева, - в следующий раз советую подумать, прежде чем оскорблять моих пациентов, называя их животными! Или монстрами, - вспоминая слова Джокера, - я скоро выйду.

- Хорошо, док, - голову опускает, как нашкодивший ребёнка, он закрывает за собой дверь, и я с минуту наблюдаю за неподвижной ручкой, за которую никто не держится с той стороны, шагов не слышно, ключ только в замке повернулся. Поверил. Мне придётся разобраться с этим позже.

- Десять минут, - тон в одночасье меняется, я поворачиваюсь к мистеру Джею и обхожу стол, сокращая расстояние.

Улыбка полуденным солнцем, она расцветает на лице легко и свободно, никаких препятствий в виде противоречий и борьбы с собой.

я любуюсь им,
вспоминая пульс под ладонью. 

[nick]Harley[/nick][icon]https://i.imgur.com/xmdR4dt.jpg[/icon][lz1]ХАРЛИ КВИНН<br><b>profession:</b> психиатр здорового человека<br>[/lz1]

+2

8

Ох, милая.

Она все еще барахтается на поверхности, пытаясь за соломинку ухватиться, лишь бы на дно не утягиваться. И не права абсолютно, но ей этого не объяснить. Многочасовой терапии будет мало, чтобы в светловолосую голову вбить прописную истину, ясную как день божий – я не ломаю ее.

Я ее создаю.

Леплю из податливого пластилина. Создаю мазок за мазком. Мое лучшее творение, мой шедевр. Искусство всегда рождается из боли и сожаления. Удивительно, в этот раз платить по счетам придется не мне, не творцу, а творению. И я думаю об этом в тот временной промежуток, пока шаги за дверью еще отдаленные и глухие. В заминку перед моментом, когда в комнату откроют дверь. Нас заметят. Изобличат. Нас поймают.

С губ срывается смешок едва слышный, адреналин бьет в голову моментально. Мне нравится представлять, как этот обреченный самоубийца самоуверенно заявится сюда в панике и перед смертью услышит лишь громкий хохот. Черт знает, это нарциссизм во всем виноват, это мое психическое отклонение или я правда на все сто процентов уверен, что могу убить хоть с десяток дурней из местной полиции голыми руками. Странно, что я в целом попался. Странно, что я в целом этот спектакль разыгрываю уже сильно дольше положенного. Странно, что я все еще здесь.

Но действия дока меня раздражают. Ее паника передается через сбитый пульс, взволнованный голос и взгляд. О, этот взгляд.

В нем столько
беспокойства
переживания
страха.

Она не меня боится.
Боги!
Она боится за меня.

Не поддаюсь, но и не сопротивляюсь. Лишь губы корчу в недовольной гримасе. Что-то среднее между детской обидой и отсутствием всякого желания потакать чьим-то прихотям. Мне не нравится, что она не верит в меня. Мне не нравится, что она думает, будто я не справлюсь с парочкой недоумков. Но ее забота мне кажется непривычной. Это странно. И это так подкупает. И я почти не дергаюсь, снова заковывая себя в доспехи. Пусть так и будет. Это все ради нее. Ведь если ее заберут – мне нечем будет заняться. Я здесь зачахну от скуки.

Сажусь на место послушно, голову набок склонив. На бестолкового идиота даже не гляжу, он мне не интересен. У него глаза с монету величиной и дыхание сбитое. Наверное, отвлекся на перекус с кофе, не сразу среагировал и бежал сюда в панике.

Боялся, что опоздал.

Что над трупом дока уже монстр склонился, выгрызая зубами из нее жизнь.
От него пахнет сахарной пудрой и страхом.
А у дока все еще смазана помада. Очаровательно.

Мне нравится эта сцена нашей импровизированной постановки. Наконец-то я не единственный артист на сцене театра в этих стенах.
Молчу и лишь притворно хихикаю, не сводя взгляда с Харлин. Она заметно сердится, нервничает и у нее дыхание сбитое до сих пор. Мне нравится наблюдать, улыбаясь. Она властная. Сильная. Страстная. Она отражает любую атаку из слов бестолковых. Ей палец протянешь – всю руку откусит. И в момент, когда она со стула вскакивает, мое лицо меняется. Наигранная улыбка сменяется шоком.
В мире осталось слишком мало вещей, способных меня удивить.

Но доктор Харлин Квинзель, давящая глупого дурака своим авторитетом к стене…

Это.
Просто.
Поразительно.

Искал медь, а нашел золото. Чистый алмаз.

Дверь закрывается, и я снова плечами дергаю, мерзкие оковы с себя сбрасываю. Десять минут – это капля в море. Бестолковый пустяк. Это ничто. Десять минут – ровно столько я буду читать ей нотацию, чтобы перестала вставлять палки в колеса и не смела позволять себе роскошь в виде попытки не верить в меня. Десять минут, и я недовольно ворчу, пока рубашка падает на пол, а затем взгляд поднимаю и губы сами собой в улыбке растягиваются.

Она улыбнулась.
Впервые улыбнулась мне.
Для меня.
Ради меня.

И гнев на милость меняется по щелчку пальцев. Черт, что же ты делаешь?

– О, я справлюсь, не бойся, – осталось всего девять минут до тревоги. Увидел бы раньше улыбку – начал бы торопиться. Суетливо и резко скинул с себя рубашку дурацкую, не затянутую ни на один ремень.

С ней и вечности мало.
А у меня осталось всего каких-то жалких девять минут.
И как же за это короткое время сделать ее полноценно своей?

Девять.
И я тяну ее за руку к себе ближе, усаживаю себе на колени, чтобы носом коснуться теплой щеки. Медленно и неторопливо. У меня все время мира в запасе, у меня тысяча минут с ней впереди. Голову чуть приподнимаю, пытаясь в глаза заглянуть. Неудобно. Поза выбрана совсем неуместно. Зато я снова могу чувствовать поцелуи ее сердцебиения грудью.

Восемь.
И длинными выбеленными химикатами пальцами я касаюсь ее подбородка, голову на себя повернув. Пальцем большим вожу по губам, улыбку ее запоминаю тактильно. Всегда знал, что она у нее потрясающая. Самая лучшая. Выделяющаяся из миллиона других. Мне ее помада не нравится. Цвет прекрасный, но смазывается быстро. Наверное, она и не предполагала, что сегодняшний сеанс закончится так.

Семь.
Пальцы теряют интерес к подбородку, в ее волосах путаются, небрежно портят прическу. Ей бы пошли распущенные волосы. И минимум скованности. Она слишком зажатая. Слишком строгая. Слишком серьезная и отчужденная. Я все еще носом касаюсь ее скул, слегка прикрывая глаза. Нет ничего прекраснее этого момента. Момента перед поцелуем.

Шесть.
Ладони скользят вниз, по этой суровой и деловой одежде. Ей не идут эти тряпки, они ей совсем ни к лицу. Пальцами хватаю край ее юбки и задираю ее чуть наверх. Мне нравятся ее бедра. Нельзя прятать красоту за строгими юбками. Ей бы пошел обтягивающий костюм. Но, будем честны, ей бы пошло быть вообще без одежды. Как жаль, что время жестокое против нас в этой глупой игре. Док, ну почему именно десять минут? Мне тебя мало чертовски. Мне так многое нужно тебе навязать.

Пять.
Улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь. Даже сейчас, когда ее кончик носа в непростительной близости. Даже когда мой взгляд скользит от ее глаз к губам – я улыбаюсь. Мне хочется вжать ее в себя. С силой сжать в объятиях. До хруста ребер. Больно впиться пальцами в бедра. Оставить на теле следы, фиолетовые синяки, которые не пройдут утром. Чтобы еще долго помнила. Чтобы боль мешала с иллюзией наслаждения. Боль  это так сексуально.

Четыре.
Пересохшие губы облизываю, нарочито языком проводя по ее алой помаде. Невкусная. Но и плевать. Касание губами едва уловимое, скорее дразнящее. Чтобы хотелось сильнее. И чтобы от желания она под руками извивалась змеей непокорной. Грудью вжималась, надеясь снова сердцебиение быстрое уловить. Ей понравилось, что бестолковый орган под ребрами все еще кровь гоняет по организму. Она физиологию романтизировала, глупая дурочка. Моя глупая дурочка.

Три.
Приоткрываю ее мягкие губы, чтобы скользнуть языком внутрь рта. И черт знает, кто больше извелся от этого – я или же она. У нас ровно шестьдесят секунд на поцелуй. И я мысленно веду отсчет. Зачем же ты, док, такие правила установила. Неужели ты, док, думала, что я тебя не обыграю даже сейчас. На последних секундах слегка прикусываю нижнюю губу, несильно, но ощутимо. И улыбаюсь сквозь поцелуй. Черт, даже сейчас, я делаю это снова и снова.

Два.
Тяжело отодвинуться и отпрянуть. Снова дистанцию соблюдать между лицами. У меня на губах ее помада дурацкая. Этот цвет к моей коже идет куда лучше, что очевидно. Я улыбаюсь, сильнее вжимая пальцы в ее бедро. Чисто на память. Медленно, чтобы боль ощущалась отчетливее. Боль – это так эротично. Лицо свое придвигаю чуть ближе. Не может артист уйти без коронной фразы перед занавесом.

Один.
– У тебя потрясающая улыбка, – шепчу в губы, – Харли Квин.

И снова назад. Безопасное расстояние.
Ей придется подняться, чтобы и я мог нормально встать.
Повернуться к ней спиной.
Покорно голову наклонить.
И позволить ей бережливо затянуть каждый ремень этой ебучей рубашки.

– А теперь накинь на меня эту чертову рубашку. И прости за смазанную помаду. В следующий раз давай как-нибудь без нее.

И прежде чем она успевает заковать меня в латы, я пальцем провожу по следам ее помады на своих губах, рисуя на лице алым цветом улыбку от уха до уха. Буквально.



[lz1]ДЖОКЕР<sup></sup><br><b>profession:</b> пациент курильщика<br>[/lz1][icon]https://i.imgur.com/gvzl5Fg.jpg[/icon][nick]Joker[/nick][status]haha blya[/status]

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » пудинг с тыквой


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно