Зак не может найти ни одного аргумента против неопровержимого факта: его прошибает от одной близости Аарона Мёрфи.
Факт: его кроет, когда чужие руки оказываются по бокам от него, чужие плечи - выше него.
Когда поднимает взгляд и смотрит на чужие губы так близко снизу вверх - тоже.
Аарон еще не сделал ни-че-го, Зак уже готов на в с ё... читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• ронда

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » макароны с кетчупом


макароны с кетчупом

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.imgur.com/InMvhKk.jpg
keith & roomi
2к23

+7

2

Жизнь без Молли нормально не складывается, все из рук падает. Вокруг пахнет пыльным городом и выхлопными трубами машин. Кит слоняется до захода солнца, бесцельно бродит по улицам, лишь бы домой не возвращаться. А, вернувшись, тут же падает спать. Без лишних фраз, показательных выступлений, без попыток все внимание на себе сосредоточить. У него сил нет на веселье. У него в целом нет сил.

Жизнь без Молли с эффектом сепии перед зрачками. С земляным привкусом. С горьким осадком на дне любого стакана. С кислым запахом затхлости. С хриплым голосом. С бесконечным прокручиванием громких фраз, что режут глубже ножа. Кит, оставаясь дома, смотрит в стену и думает, где он так объебался и за что жизнь ему мстит. Надо бы Соль расспросить, вдруг на нем родовое проклятие. Надо бы Соль рассказать, да новость эта ее тоже убьет. Слишком много смертей и убийств. Слишком много.

Жизнь без Молли – тридцать три несчастья разом на голову. Вот почему Кит привязываться боится. Потому что не чувствует себя целым и собранным. Трет веки, пытаясь прогнать блядский фильтр перед глазами, на дне бутылки все равно мерзкий осадок находит. От него пахнет пивом и сигаретами, это уже классика жизни, его персональный парфюм. Но в глазах нет привычной искорки, нет смеха в голосе, Кит все еще не переболел и черт знает, сколько таблеток надо запить банкой пива, сколько марок одну за другой положить на язык, сколько белых дорог уничтожить, чтобы его отпустило. Не отпускает, не получается, не выходит. Кит думает, что закинуться веществами и сдохнуть от передоза – выход хороший, но в клуб двадцать семь его уже не возьмут. Поэтому надо терпеть эту жизнь дальше, день за днем, снова и снова.

Жизнь без Молли – контура без заливки, все вокруг какое-то очень картонное, ненастоящее, люди пластиковые, искусственные, весь мир фальшивый и лживый. Неправильный. И Кит в эпицентре этого спектакля в своей же жизни на второстепенной роли маячит. От усталости болит голова, голова болит от мыслей ужасных. Не вяжется образ Молли и образ женщины, способной ребенка убить.

Кит не знает, что злит его больше – сам факт аборта или отсутствие какого-то обсуждения. Почему Молли с ним не поговорила, не спросила совета, не сказала чуть раньше, а поставила перед фактом, огорошив новостями с порога. Кит не знает, что злит его больше – его реакция на случившееся или итог, к которому он привел их отношения. Его злит сам факт нервного срыва или одиночество, в котором он вязнет, разлагаясь в стенах лофта и нарочито избегая общения с теми, из кого раньше состоял его мир. Его злит собственный выбор. Злит побег, когда уже слишком поздно. Злит боль в груди. Злит не бесконечная выпивка. Злит вопрос «что случилось?». Злит контакт Молли онлайн. Злит любое воспоминание. Злит все вокруг.

Дома Кит в стену вжимается, когда на своем матрасе сидит. И бестолково в стену кидает теннисный мячик, украденный пару лет назад на заправке. Кит в те годы думал, что это станет первой игрушкой, которую он своей собаке подарит. А теперь швыряет мяч в стену, напротив матраса мышонка и ловит, когда тот отскакивает от стены. Снова и снова, по кругу. Чтобы стук метронома изгонял звенящую тишину. Чтобы всем своим видом Кит показал соседям, что ему до пизды на чужие вопросы. Кидать мячик в стену куда интереснее. Изоляция внутри толпы – новый стиль его жизни. Заливать глаза выпивкой – привычный метод борьбы с любым говном в жизни.

Мяч отскакивает и укатывается куда-то в сторону, Кит слишком быстро теряет к нему интерес и вжимает сильнее лопатки в шершавую стену. Он хочет уйти. Хочет из лофта сбежать, чтобы снова допоздна шароебиться, шагами своими улицы измеряя. Ему в этом городе точно не будет покоя. Ему покоя не будет на этой земле. Кит импульсивность свою свел к нулю и теперь апатично взглядом изучает пространство вокруг. Он искренне верит, что это пройдет, надо просто напиться, проспаться и повторить эту лечебную процедуру по кругу. Пара дней – и все закончится, обязательно. Он перестанет думать о ребенке, которого Молли убила. И о самой Молли, конечно же. Утонет в наркотиках, блядстве, пороках и собственных глупостях, которые отвлекают. Кит обязательно справится. Но сначала слегка погрустит. Самую малость, чисто для профилактики.

Он в ванной запирается, чтобы прорыдаться в голос под шумом воды. Все еще не знает, куда и как эмоции выплеснуть. Ему хочется бить посуду, но денег на новую как не было, так и нет. Психовать тяжело, когда ты слишком бедный. Резать вены трудно, когда ты безбожно красив. Кит пытается думать о том, как бы причинить себе боль. Борьба желания иррационального с эгоизмом и нарциссизмом. Второе берет верх. Кит без порезов и синяков, но все равно на живого не тянет. Плетется лениво назад, рассматривая очередь, которую успел собрать, пытаясь проплакаться в одиночестве. И каждый раз думает, лучше бы умер под колесами тачки, чем влачить свое существование дальше вот так.

Он не ест, даже если под нос пищу пихают. Огрызается на любой вопрос. Тон повышает чаще обычного. Слишком грубо язвит. В себе замыкается. Сбегает. Сообщения не читает. Звонки игнорирует. И не рассказывает, что с ним случилось, хоть ты убей. Все нормально. Все в порядке. Отъебись. Дай пройти. И никакого фарса с показательным выступлением. Никаких долгих речей с артистизмом. Никакой драмы, лишь сухость. Немногословный Кит – первый всадник грядущего апокалипсиса.

Когда Руми делает шаг в его сторону, Кит глаза закатывает показательно. Потому что она не ведется на «отъебись», потому что ее не сбить простым «все в порядке», потому что она дотошно влезет под кожу и все равно правды добьется. Кит на нее глядит глазами уставшими, он не может уснуть уже пятую ночь. На повторе кошмары, на повторе крики из прошлого, слезы, глаза Молли и громко хлопнувшая за Китом дверь. Снова в этом копаться Кит просто не сможет, поэтому выбирает не спать принципиально. Он очень устал. И очень хочет уйти. И очень хочет еще что-нибудь выпить.

– Ради всего святого, уйди, – он знает, что она не поведется, но просит ее по-хорошему. У него на допрос сил не находится. Он не вывезет эту беседу. И не сможет сформулировать в своей голове, что жизнь без Молли – хуйня ебаная, Киту это все очень не нравится. К жизни без Молли он не привык.

+6

3

Всё не в порядке - Руми понимает с полувзгляда, с полутона; посеревшее лицо и отсутствие привычных эмоций беспокойство зарождает, первые попытки подобраться с треском проваливаются через мгновение, стоит лишь на шаг к Киту приблизиться. Отвергаются прикосновения, и он руку нервно сбрасывает, на шаг отступает на протяжении нескольких дней к ряду. Монолог не превращается в диалог, заканчивается болтающей Руми и молчаливым Китом, сидящим рядом, но так далеко и отстранённо. Будто мысли - не здесь. Он сам - в другом месте. Поселился на задворках своего сознания, закрылся, пресёк любые попытки прорваться сквозь удручающее неживое поведение.

Всё в порядке.

Ложь - не патока. Дёготь.
Непригодная для использования вязкая масса и совершенно бесполезный способ отстраниться. Руми наблюдает, как Кит пичкает ребят очередным высером из разряда «да у меня всё нормально». Остальные съедают и даже не давятся.
Она морщится от каждого слова, каждого невидимого тычка - ещё немного, и вход пойдёт нож - так сильно Руми болеет за Кита. И ничего не может.

Какого хуя - элементарное и простое, понятное для двоих, они использовали эту короткую фразу вместо тысячи слов, но у Руми язык не поворачивается ни на первый день, ни на пятый, даже на десятый она в стороне крутится.

Что с тобой?
Хочешь, поговорим?
Может быть фильм?
Я купила пиво, будешь?
Косячок?

Только вопросы без притеснений. Через неделю от бессилия её охватывает паника, и она совершенно не знает, что с этим делать. С ним. Впервые с момента знакомства Кит пребывает в состоянии, отличном от любого, который доводилось видеть Руми.
Он мог быть грустным. Он мог быть задумчивым. Киту не претили обычные человеческие эмоции, но апатичным он не был никогда.

В одну точку смотрит, не ест, не пьёт. Нажирается по-другому - привычно, но не к лучшему.

Руми даже готовит, чтобы Кит завтракал. Эта же еда предлагается на обед. На ужин рацион прежний - то, что не было съедено с утра.

Руми ненавидит это чувство беспомощности, и она даёт ему время на пережить . . что? Ей остаётся только догадываться. Вместе с беспокойством зарождается недовольство. После каждого сброшенного звонка и сообщения без ответа, после повышенного тона на безобидный вопрос. После десятка различных моментов Руми понимает, что всё не просто не в порядке. Всё пиздец, как хуёво.

Всё нормально.

- Ты поэтому кричишь?

Всё заебись.

- Ты сидишь так уже третий час.

Либо реакция никакая, либо бурная. В ответ Руми получает только грубость, а иногда зарабатывает её даже без вопросов, просто не так посмотрев на Кита.

Руми думает Молли набрать, несколько раз она хватается за телефон и смотрит на её имя в списке контактов, но так и не решается на звонок, выходя на главное меню. Что-то подсказывает, что она замешана. В чём - Руми в душе не ебёт, и это ещё одна причина возникающих всплеском злости на Кита, который ни во что не ставит её желание помочь и разобраться в ситуации.

- Хочу рассказать тебе сказку.

Не надо

- В каком смысле?

Потому что абсолютное
тотальное
непонимание

Оно в глазах расширенных плещется, и Руми замирает, подушку в руках удерживая - взбивала, чтобы рядом лечь, уже матрас поближе к Киту подтащила, чтобы как всегда.
Её пальцы даже волос не достигают, он чуть ли не брыкается, отодвигаясь. Ещё немного и на полу окажется, лишь бы от неё подальше.

- Ладно, хорошо,

Кит не видит, как она руки поднимает. Сдаётся.
В ту ночь она спит возле противоположной стены, чтобы не причинять ещё больший дискомфорт.
Спит - громко сказано. Зная, что напротив заснуть не могут уже какой день, она бессознательно поддерживает даже в этом - никаких исключений.

Руми не знакома с признаками депрессии, но на первый взгляд на неё наталкивала каждая мелочь - в таком состоянии вены режут или с моста прыгают.

В таком виде в гроб ложатся.

У него было время. Причём предостаточно. Хотя бы для того, чтобы созреть на диалог.

Она путь ему преграждает. Куда он - туда и она. Его шаг вправо - её шаг влево. Лицом к лицу, одно тусклее другого. Руми почти на взводе, Кит - уже давно.

- А то что?

Потемневшими взглядами друг друга сверлят, не отрываясь. Расстояние между ними почти на нет сводится, Руми не позволяет обойти её, за руку хватает, лишь бы удержать в этой комнате, и в середину оттаскивает.

- Рассказывай, что произошло. И не смей говорить, что ничего. Или что всё в порядке. Или чтобы я отъебалась. Я отъебусь, когда ответишь.

Они ни разу не ругались - между ними не существовало ничего, что можно было бы делить. Нет, они делили всё и всегда, но никогда со стремлением урвать больше. Им просто не из-за чего было ссориться по-настоящему. Даже когда вход пускались полотенце и половая тряпка. Даже когда Руми на крик переходила из-за очередного свинарника, который развели парни за пару часов её отсутствия. Всё это никогда не переходило в ссору, и все давно понимали, что Руми отойдёт за минуту, и ни в одном её слове или жесте не мелькала злоба, способная привести к конфликту и реальному столкновению.

- Тощая обкуренная задница, я помочь тебе хочу, сколько ещё ты будешь меня отталкивать?!

Отредактировано Roomi Morelli (2022-11-06 14:35:39)

+7

4

Сколько должно пройти времени, чтобы принять неизбежное. Чтобы утрамбовать в голове все эти мысли. Чтобы перестать прокручивать те ситуации. Чтобы мозг прекратил подсовывать воспоминания. Тон голоса тихий. Удар по лицу в виде слова «аборт». Эмоции водоворотом. От смеха истерического до гневного крика. До удара кулаком в стену и сбитых костяшек. Болит до сих пор, похуй, пройдет. Сколько должно пройти жестоких дней в пустоте, чтобы вытравить тараканов из своей головы. Кит не знает. Вопросы риторические без ответа остаются. А Кит остается на месте. Без Молли. Один. Пустой оболочкой от человека. Вся его жизнь – пресная пища, покрытая пленкой. Заветрилась и потеряла весь вкус.

Папа правильно говорит, смех – хороший щит от всего мира, но у Кита смех истерический. Громкий и нервный. Рваный. Искусственный. Как и любая эмоция на лице. Неестественно и механически. Кит просто сломался, замкнулся. Он дергается в сторону. Шаг вправо – Руми туда же. Влево – она снова путь преграждает. Глаза чужие Кит прожигает пустым взглядом. Как же. Ты. Меня. Заебала.

Здесь только они, не за кем спрятаться. Не найти прикрытие в виде Микки, которого можно под локоть схватить и использовать в виде живого щита. Толкнуть его прямо на Руми и, уличив момент, не выйдет просто сбежать. Здесь нет Данте, который может разговор перевести в другое русло, он как спизданет что-нибудь, так хоть падай, хоть стой, хоть быстрее пули к двери несись. Здесь никого нет и Кит гулко хохочет, рокотом грома, истерически, звонко и злобно. В уголках его глаз копятся слезы. Это от смеха. Вот как смешно. Аж до боли. Аж до дрожащих губ. Аж до всхлипов, что в смехе сливаются.

Булькающий звук изо рта. Мир перед глазами плывет. И Кит машинально голову задирает, внимательно потолок изучая. Так всегда люди делают, эмоций стыдясь. Кит все еще странно смеется. Столько дней без эмоций, чтобы все они лавиной разом на голову. Больно настолько, что не понятно, за какую из них ухватиться. Довела, блять, вопросом. Измучила, извела.

– Я не знаю.

Полушепотом через смех и тяжелые вдохи. Почти на грани с истерикой. В которой мозг отключается и человек действует на рефлексах. На импульсах. На эмоциях. Но без разума и рассудка.

– Мне не нужна твоя помощь.

Слезы размазывает по щекам дрожащими пальцами. Тяжелый выдох. Он не знает, как рассказать. С чего начать и как все это вывалить. Он хочет напиться, все мысли прогнать и вернуться домой ближе к рассвету, чтобы бесцельно рухнуть в подушку и перевернуть страницу календаря. Еще один пустой день без Молли. А сколько еще таких дней впереди?

– Уйди, блять, не трогай меня.

От нелепых слез к ярости за секунду. Потому что чужое прикосновение – хуже красной тряпки в лицо. Хуже химического ожога на коже. Кит одергивает руку, словно ошпаренный. Дергается, делая шаг назад. Вторжение в его личное пространство недопустимо. Как будто у Кита оно в целом было когда-то. Он – вода, способная просочиться под любой камень. Но сейчас стал кубиком льда. Не какой-то красивой снежинкой – льдинкой, которая больно режет роговицу.

– НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ.

Выдох еще один. Надо бы извиниться.
Прости, не хотел. Просто оставь меня нахуй в покое.
Но вместо этого обе ладони Кит прижимает к глазам. Пытается погрузиться во тьму. Лишь бы не видеть. Не слышать. Не чувствовать. Не ощущать. Его из стороны в сторону шатает. От ярости к бреду. От крика к шепоту снова.

– Отъебись. Отъебись. Отъебись.

Проблема не в том, что он говорить не хочет. Он просто не знает, с чего бы начать. Как подвести к разговору. С чего брать зачин своей боли.

Я психанул.
Мы с Молли расстались.
Молли была беременна. От меня.
Я мог бы стать отцом.
Молли убила ребенка. Моего.
Молли мне обо всем рассказала постфактум.
Я, что, вот настолько плохой человек?

Ненадежный. Сумасбродный. Бестолковый. Кит шатается, словно пьяный, пытаясь точку опоры найти, ладонью вжимается в стену, лишь бы удержать равновесие. От бессилия хочется выть. Или снова словить прилив ярости. Или градом обрушить на Руми всю злобу, что так долго копилась.

Перед глазами все плывет.
От боли. От слез. И от агрессии. 
Кит зубы сжимает. Сквозь них шипит злобное:

– Уйди, Руми. Не доводи до греха.

Кит бесконтрольный и себя едва ли сдержит нормально. Эмоции чехардой меняют друг друга. Хочется по стене стечь на пол, в клубок сжаться. Или пробить эту стену кулаками и собственной головой. Хочется за дверь вылететь и раствориться на улице. Или просто выйти в окно. Хочется громко кричать и затравить себя тишиной. Рассмеяться в голос и прорыдаться до воя.

Кулаки упираются в стену. В стену упирается лоб. Кит спиной к Руми стоит и не понимает, почему она доебалась. Мысль о чужой заботе – нахуй. Все понимается сейчас слишком превратно. Это не попытка помочь, а доеб пустой, из любопытства. И Руми жестокая сука, не внемлющая мольбам.

Триггер поймался и вихрь эмоций снова утягивает в водоворот. Кит тонет в пучине эмоций. И не знает, как выбраться из темноты, если стоит глаза закрыть – и он видит Молли. Навязчивая мысль. Как галлюцинация. Болезнь, от которой лекарства не выдумали. Под кожу вживленная, глубоко. И ведь не вырежешь. Кит бы скальпелем кромсал себя, если бы мог. Но не может, нет сил. Их хватает лишь на бесцельное нытье в стену. Лучше бы рука хирурга дрогнула при операции. Пульс у Кита стабильный, а что толку. Он все равно живым себя не ощущает.

Ему просто нужно побыть одному.

+5

5

Эмоции - это хорошо.
Это лучше их полного отсутствия. На Кита лёгкими волнами накатывали в последние недели: три минуты на злость, два часа пустым взглядом в стену - не зацепиться. Огрызается, отталкивает и вновь замыкается. Руми только и оставалось, что со стороны поглядывать.

За две недели накопилось - нависло над головами, сгустилось, и даже воздух в помещении тяжелее становится.
Ей не привыкать чужие истерики слушать, у Руми злость вызывает совсем другое - нежелание поделиться, будто он не доверяет. Отказ от чистосердечной помощи, которую она может оказать - словом и прикосновением.

Будь со мной

Но Кит в другом месте словно, на него обрушивается непосильное и неподвластное, заставляет смех испустить, скакнуть по отрезку всех эмоциональных состояний с интервалом в секунды.
Слёзы из глаз льются, злобный смех от стен отражается, и Руми сдерживает себя, чтобы на шаг не отступить от Кита и не попасться под хаотичные движения. Под горячую руку. Ей на миг кажется, что тот ударить способен - специально или неосознанно, - замахнуться нервно и оттолкнуть со всей силы. Потому что сама она способна на это. Чтобы в чувства привести, унять смех громкий бесконтрольный, и пощёчину оставить на щеке с не менее звонким звуком. Руми почти готова. Почти замахивается. Почти бьёт.

Почти,
потому что смех уходит. На его месте взгляд пылающий, мгновения тишины и лишь тяжёлое, разделённое на двоих дыхание. Вместо шага назад она всё вперёд рвётся.
Глаза влажные покрасневшие, слёзы по щекам размазанные, Кит стоит перед ней, будто пьяный. У него речь бессвязная, лишь короткие яростные слова срываются с губ - его красноречие улетучилось неделями ранее вместе с беззаботностью. Перед ней совсем другой человек.

- Я не трогаю, хорошо! Прошу тебя, - не знает, о чём. Ей сказать нечего, и Руми слова пытается подобрать, откинув свою злость и раздражение. Она не самый уравновешенный человек в плане эмоций, и никогда им не была. Сейчас по крупицам собирает остатки, чтобы вывести ситуацию в другое русло. Она просит обо всём - чтобы успокоился, чтобы присел, чтобы перестал кричать. Чтобы рассказал, что случилось.

Просит взглядом - не словом. Совершает ошибку и не понимает, что это бесполезно. Кит не видит ничего, у него пелена перед глазами из не высохших слёз и боли.

- Что бы у тебя ни случилось - это не конец света. Пойдём со мной?

На диван, на матрас, на пол. Да куда угодно, лишь бы подальше от выхода из лофта.

- Я не отъебусь, - она же вроде сказала уже.

- Смейся, рыдай, злись, ругайся. Делай, что хочешь. Я хочу быть рядом. Расскажи?

И тактику, наверное, странную выбирает. Руми привыкла к истерикам ещё в детстве, да, вот только избавлять от них она не умеет.

- Я никуда не уйду, - в сотый раз уже. Чтобы понял, наконец-то. Это можно разделить, как и тысячи других вещей и мгновений в их жизни.

Её обида прожигает всё заметнее, Руми никогда не нравилось оставаться в стороне от событий с людьми, которые ей дороги. Таких по пальцам рук пересчитать можно, от этого и гложет сильнее, что один из самых важных на свете отталкивает бесконечно долго. Для них две недели - не малый срок.

Кит пошатывается, будто вот-вот упадёт, и Руми бросается вперёд, чтобы поддержать, не дать по полу растянуться, но он уже опору на стене находит, отворачиваясь от неё. Слиться с ней наверняка хочет.

У Руми ошибок в жизни - не счесть. Она частенько дорожки неверные выбирает, идёт не по той, которая даже единственной бывает, она находит пути в обход, где трава по колено, пытаясь вытоптать что-то своё особенное. Ошибка за ошибкой.
В очередной раз сейчас шаг неверный, в пропасть падает - она, Кит, разделяющее их расстояние. Всё идёт нахуй в её мире, потому что сама нуждается в успокоении.

Получить. Преподнести.

Разделить.

Станет ли катастрофой шаг её неуверенный за чужой спиной?

- Кит?

Будет ли голос тихий, почти шёпот, оплошностью?

Она кинется к нему, спасти желая, но это как броситься к утопающему, который на самом деле в пожаре сгорает. Разный взгляд на проблемы для каждого, пути решения - отличные. Желания - совершенно разнящиеся.

Руми обхватит Кита поперёк груди, со спины прижимаясь (она с ним вместе скачет - её «я не трогаю, хорошо» испаряется, она о своих словах так быстро забывает и переключается).
Руми уткнётся носом в затылок и вдохнёт что-то родное. Её пальцы будут подрагивать на чужом теле от безысходности, и до неё не дойдёт, что это неправильно.

Он не тонет - горит.
А она бросает ему бестолковый спасательный круг.

+5

6

Когда маска трескается и осыпается под ноги, становясь пылью, тогда рассеивается иллюзия. И все спрятанные в рукава платочки, и зажатые между пальцев монеты летят на пол вместе с вывалившейся колодой кропленых карт. Киту очень хочется щелкнуть перед лицом Руми пальцами, улыбнуться лукаво, внимание ее отвлекая, достать у нее из-за уха зиплок с сативой и предложить раскумариться. Залезть на стол и театрально отвесить самый низкий поклон, провоцируя ее на аплодисменты. У Кита вся жизнь – театральная постановка, никто бы не удивился, если бы все это оказалось новой попыткой добиться внимания. Пожалуйста, пожалейте меня. Проявите неравнодушие. На деле у Келли просто сил не находится изображать из себя что-то живое, он не размяк, он просто себя растерял. И плох тот актер, кто не может на скорбные слезы натянуть маску с радушной улыбкой, что ж поделать, Киту не вручат Оскар. Да и похуй.

Руми жмется к спине, носом тычет в затылок. И в любой другой момент последовала бы глупая шутка. Но у Кита нет сил хохмить и бахвалиться. Тактильный контакт стал испытанием, шутка ли, теперь он как никто другой понимает, насколько Молли было тошно все это время. Кит терпит минуту. Дышит спокойно. Надеется, что Руми устанет вжиматься в его лопатки, вжимать его в стену, но Руми упрямая, она давит сильнее. Пока Кит со стеной сливается, она утягивается бестолково с ним заодно. Нестерпимо.

Кит ее руки небрежно сбрасывает и разворачивается, пытаясь немного свободного места для себя отвоевать. Этот диалог – его персональная битва. Война с рассудком, разумом, стыдом и совестью. Кит ненавидит боль, но из раза в раз причиняет ее близким. Невозможный. Жестокий. Держитесь подальше. Он предупреждал. Каждый день говорил Руми, что однажды все пойдет по пизде, он все портит с рождения. И сейчас, видя в ее глазах страх, Кит опьяняется. Если уж рушить свою жизнь, то перечеркивать все и сразу. Сжигая мосты, чтобы назад не возвращаться. Импульсивность вкупе с яростью – пламя, скачущее по углам. Все спалит к чертовой матери, неугомонный огонь с дуновением ветерка. Ползет по стенам, заставляя черную копоть оседать на пол. Нормальный человек со стыда бы сгорел прямо в центре учиненного собственноручно пожара, Кит же с совестью сговорился.

– Я ничего не хочу. Отъебись, – в какой уже раз просьба простая превращается в пародию на мольбу? Кит в карман руку засовывает, суетится, неловкие пальцы не могут нащупать ключи. В лофте дверь не запирается никогда – кто-нибудь обязательно шароебиться до утра будет, закрывать дверь здесь не принято по умолчанию. Но ключи – символ, акт доверия. Кит здесь столько пережил, в этих стенах каждый раз его смех отражался эхом. Столько людей маршировали мимо его носа от балкона к дверям и обратно. Кит это место любит до одури, так сильно, что сердце сжимается. И поэтому от него отказаться обязан в первую очередь. Все, чем он дорожит, на чашу весов и на плаху. Избавить себя от эмоций можно с легкостью, если тебе больше терять нечего. Обижать родных, близких – им же во благо, чтобы Руми не переживала, что ее близкий друг морально сгнивает. Пусть лучше не беспокоится, где эта тварь разлагается новым утром. Так правильнее. Такие у Кита приоритеты. Ключи из кармана кочуют Руми в ладонь, Кит сжимает ее руку в кулак.

– Если ты никуда не уйдешь, ухожу я. – Он уверен, что не вернется назад. Он заебался. От вопросов, от взглядов, от попыток до него достучаться, когда на все замки и засовы он закрылся внутри своего микромира. Мимикрия под ветошь и мусор не сработала, жаль, значит время для радикальных иррациональных и импульсивных порывов. Кит Руми отталкивает, больно плечом в плечо толкает и на выход стремится. Похуй.
Злость как топливо, придающее скорости. Никаких вещей с собой не берет принципиально. Потому что ему поебать.

Дверью хлопает показательно. Ставит точку в диалоге, где ему не дали свободы. Если Кит себя в заложниках чувствует даже в стенах собственного дома, своего обиталища, своей очень так себе крепости, значит отныне это место для него просто чужое. Два лестничных пролета, дверь хлопает снова и прохлада уличная лицо ласкает, словно целует за щеки. Стягивает кожу на скулах от слез. Похуй совсем, абсолютно. Идти туда, куда глядят глаза быстрым шагом – вот его миссия на ближайшую вечность. Странник, кочевник, у которого вместо поклажи багаж эмоциональной нестабильности и сбитый пульс ломанным ритмом. Кит знает, что за ним кинутся вслед, что Руми его не оставит в покое, потому хаотично петляет по улицам, ждет, когда она выдохнется и устанет. Ее голос в городском шуме далеким кажется, Кит не оборачивается. Не знает, куда идет и зачем, где найдет для себя заменитель покоя на вечер грядущий, чем убьется сегодня, все мысли вытравливая.

Через несколько минут он лениво пережевывает картошку фри на фуд-корте. Как обычно шарится по чужим оставленным подносам с едой, выискивая для себя пропитание. Половинка бургера. Остатки соуса барбекю. Два глотка газировки. Надо подумать, куда идти дальше. К кому завалиться и где теперь коротать свои дни. Можно написать Соне. Можно написать Аде. Можно ворваться в жизнь Фина. Можно даже Дамьену набрать. Можно перебрать весь список знакомых, пойти прямо по алфавиту, по списку контактов. Только Кит даже мобильник дома оставил. Он вот настолько хотел поскорее уйти.

А теперь меланхолично доедает чужие объедки и думает, не долбаеб ли он в самом деле? Кому еще в этом ебанном мире он вообще будет нужен? Кто еще готов будет его принять к себе хотя бы на пару дней? Где еще он сможет выжить, как не в родном проеденным клопами и тараканами лофте? Газировка бьет в нос вместе с осознанием очень странного факта – ебучая эмоциональность – бич Кита Келли. А без телефона даже слезно прощения не попросить. Ни у Молли, чтобы вернулась в его жизнь. Ни у Руми, чтобы пустила домой. Это чувство вины. И осознание, что Кит проебался. Гремучая смесь после злости. Стыд не вяжется с Китом, это неправильно. Кит не извиняется и не признает ошибок, никогда. Значит, самое время убиться настолько, чтобы не чувствовать нихуя. Кит даже придумал, куда пойдет дальше. Где перекантуется хотя бы на сегодняшний день.

+5

7

Минута липового спокойствия, когда руки ещё обнимать продолжают, и когда кажется, будто всё сейчас наладится - чувства у обоих на дно улягутся толстым слоем осадка. Ни злости, ни обид горьких не останется, в стенах под тихий разговор они обсудят случившееся или забудут об этом, встретившись взглядами. В шутку переведут, и Кит поделится тем, что гложет его так убийственно, а после окажется, что не таким уж и страшным это всё было. Накрученным - возможно. Решаемым - однозначно. Они устроятся перед телеком на диване или займут матрас, открыв ноут. Очередной фильм включат, но спустя минут пять тот лишь фоном станет, потому что языками сцепятся и о какой-то ерунде болтать начнут.

Ложь. Ложь. Ложь.

В голове рождённая, в нелепых фантазиях за розовыми очками, Руми отвыкла от этого аксессуара много лет назад, и сейчас было странно даже мысли подобные лелеять, что

всё
будет
хорошо

Не будет.

Кит доказывает это и руки её стряхивает, Руми не противится даже, а его «отъебись» встречается мрачным молчанием и поджатыми губами.
Упёртый мудак.
Она руки на груди скрещивает, радость чувствует на задворках - хотя бы без истерики и не кричит вовсе. Выдохся?
Наблюдает, как Кит в кармане роется. Что он думает там найти? Пачку сигарет, возможно. Зажигалку. Пару центов, если повезёт. Руми с интересом наблюдает, как он предмет достаёт, который связкой ключей оказывается. У неё лицо вытягивается, она смотрит удивлённо то на Кита, то на ключи и обратно.

- Что? И куда ты собрался?

Знаете, есть такие капли, которые последние. Эти полчаса стали пыткой для обоих, они словно к стулу прикованы, и на лоб им дробью ледяные капли бьют поочерёдно, раздражая каждое нервное окончание. Для Руми последняя перед неотвратимым - фраза его об уходе. Пронизывает всё тело, холодный металл от ключей лишь концентрирует на этих чувствах, и она сжимает связку под воздействием Кита, испепеляя взглядом.

- Ты ведёшь себя неразумно. Ещё скажи, что съехать собираешься. Нахуя эти показательные выступления?

Он дверью прямо перед её носом хлопает, она тормозит несколько секунд, а затем за ручку хватает, чтобы со злостью захлопнуть дверь уже за собой, переступив порог.

- Ну давай, вали, если так хочется. Я не собираюсь тебя удерживать, с меня хватит!

Но она по пятам идёт, её слова и действия полностью противоречат друг другу. Руми шаг прибавляет уже на улице, чтобы Кита не потерять, который даже не оборачивается. Тотальное игнорирование только распаляет, в руках ключи с силой сжимаются, до боли в ладонь впиваясь окончанием.

- Если тебе наплевать, то мне и подавно. Слышишь?! Тогда мне тоже наплевать на тебя!

« я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны »

Слова от обиды брошенные, Руми позже пожалеет о сказанном, но сейчас продолжает кричать вслед, не обращая внимания на прохожих. Говорит, что плевать, вот только за Китом поспеть стремится, внутри слова рвутся совсем другие, и она хочет крикнуть, чтобы он вернулся. Ключи эти блядские забрал обратно.

Она останавливается, завернув за угол. Крутит головой, пытаясь Кита найти. Затем и вокруг себя, смотря во все стороны. Он пропал. Испарился. Как наваждение. Словно и не было никого, за кем она так спешила. Как мираж под палящим солнцем, на улице ни следы от него не остаётся, и Руми дышит тяжело как после забега. Ещё несколько минут стоит посередине тротуара, не зная, куда податься.

Её таким одиночеством окутывает. Не одеялом пушистым, чтобы согреться. Это чувство невозможно описать словами, ей обидно до слёз жгучих, и она не уверена в том, что сейчас плачет. Не чувствует ничего, кроме внутренней пустоты.

Всё меняется стоит только домой вернуться. Связку швыряет на столик. Хватает снова и дверь на ключ закрывает. Обратно кладёт и головой кивает.

Так-то.

Чтобы не смог зайти.
Чтобы понял.

Будет знать.

Ребёнок внутренний в истерике бьётся, он хочет удовлетворения, но никакая дверь закрытая его не приносит. Руми через пять минут снова открывает её ключами. Чтобы через десять вновь закрыть. И так несколько раз подряд, пока ей не надоедает вскакивать с дивана на протяжении получаса. Последний её поворот ключами, и дверь открыта. Такой она и останется, несмотря на все обиды. Воображение подкидывает образы мощнейшие, как Кит дверь открыть пытается, но та не поддаётся впервые в жизни. Как барабанит в деревянную поверхность, а по другую сторону никто не слышит. Руми пугается этих видений настолько, что те обиду и злость перевешивают.

Блять. Пусть только вернётся, она ему всё выскажет! Мысль яростная на периферии, но за ней скулящее пусть только вернётся без продолжения.

Она бутылку рома с кухни прихватывает - да в пизду стаканы, - коробку из холодильника с китайской едой, которую даже разогревать лень, и пару косяков, припрятанных под подушкой Данте. Эти их нычки, конечно - курам насмех.

Она вилкой в коробочке ковыряется, цепляет лапшу и жуёт на автомате, не ощущая вкуса еды. Отталкивает овощи в поисках кусочков курицы, а затем запивает всё ромом прямо из бутылки. Нахуй всё. Она ноги на столик закидывает и пристраивает на них ноут Кита. Находит нужную вкладку из десятка открытых и нажимает на play, зажигая джойнт.

Руми без Кита серию Бумажного дома посмотрит. Чтобы неповадно было так себя вести! Отомстит, называется. Не одну, а даже две глянет в гордом одиночестве, и она сама бы за такое предательство в другой момент отпиздила бы его чем-то похлеще полотенца или половой тряпки. Схватила бы шлёпку, не меньше.

У неё внутренняя война и буря неугомонная, Руми вжимается в диван и укутывается в плед свой самодельный. Бурчит что-то под нос, она разговаривает с актёрами в унисон, вот только каждый о своём. Руми всё события этих недель перебирает. С губ слетают «ну и пошёл нахуй», «мне вообще это всё не надо», «вдруг ему нужна помощь будет», «надо обзвонить все больницы, если с утра не вернётся», «отрезвители тоже». Она скачет от фразы к фразе, от настроения к настроению. Она то ненавидит, то вновь любит. И «любит» всегда побеждает. Как её бесит Кит сейчас - представить сложно.

За эти две серии она не один стакан выпила - Руми бы поняла это, будь он сейчас у неё. Но на глаз она не отмеряет, на бутылку вообще не смотрит и только к горлышку прикладывается, сменяя одну дрянь на другую. У неё косячок второй на исходе, она плывущим взглядом в ноут пялится, а там всё сливается воедино. Маски, красные одеяния, улыбка Дали - непонятно, на что она смотрит. Всё пятнами рябит, и она дым выпускает вперёд к экрану, окутывая.

И мысль - придётся пересматривать.
За ней следом - ещё и третью гляну.

Чтобы неповадно было так себя вести! (2)

+6

8

На фоне играет David Guetta, подошва липнет к разлитому на пол алкоголю. Кит на язык кладет яркий квадратик и запивает его из горла каким-то паленым пойлом. Он будет блевать по дороге домой. Стоп, он будет блевать по дороге куда-то еще. Нет у него дома. Друзей нет. Любимой нет. Ничего нет и терять больше нечего. Поэтому пьяная улыбка на лице и движения дерганные, Кит в такт песни подвывает, бутылку приподнимая все выше. Он жил здесь, когда Соня ушла, несколько недель тотального пиздеца, пока не съехал, ища себе место получше. Какое место может быть хуже лофта? Вот это. Настоящий притон, где шприцов больше, чем в больницах всего штата. В углу девочка себе ремнем руку стягивает, пытаясь вену найти, промахивается очевидно, лицо корчит. Здесь рвота уже въелась в стены и пол. Воняет мочой, спермой и водкой. Здесь музыка из дешевой колонки хрипит, все настолько убитые, будто вот-вот их тела придется вытаскивать и оставлять на лавочке возле дома, чтобы утром нашел кто-нибудь неравнодушный.

Интересно, как быстро Кит на иглу сядет и как низко падет. Он пикирует на самое дно, оступается, в ногах путается, смеется заливисто, падает на пол и к стене прижимается лопатками. Еще глоток, музыка бьет по ушам, похуй, зато здесь для стыда места нет. Яркие вспышки перед глазами и все вокруг на вкус сладко-ягодное, с запахом пирога лимонного. Пульс под ребрами как у влюбленного, голову приятно кружит дешевое пойло, еще немного и все назад попросится, вместе с газировкой, картошкой и половиной бургера. Похуй.

Кит пьяно шатается и осматривается по сторонам. Он, в лучшем случае, блеванет девахе на коленки. Так сказать, весь свой внутренний мир с бантом подарочным. Получи, распишись, на, села рядом – так вот тебе бонус-сюрприз. Все скопление мерзости разом прям на ноги. От тонких лодыжек глаза скользят выше. Ее короткая юбка задралась некрасиво, никакой интриги и полета фантазии. Кит так бестактно пялится, что и не замечает взгляд девушки. Она ухмыляется, чуть юбку одергивая и склоняется к его плечу. От нее пахнет травой и водкой. Она не говорит – пытается музыку перекричать. Кит ее слова слышит через раз, зато прикосновение чужой ладони чувствует каждой клеточкой организма. Она словно мнет его, будто Кит податливый пластилин. У нее музыкальные пальцы. Длинные и красивые. Кит замечает это, пытаясь руку чужую от себя убрать. Ему сейчас не до тактильных контактов. Ему похуй.

– Я тоже играю на фортепиано, – Кит кричит, зная, что его никто не услышит, – только я об этом никому никогда не рассказывал.

Рассказывал. Руми. Только ей и никому кроме нее.
Улыбка пьяная с лица стирается. Пошла она на хуй.

Глоток, еще один. Кит колени к груди поджимает, пытается приподняться. Ноги не слушаются. Ему уже плохо, мутит, но он не отрывается от горлышка, прилип к нему, присосался. Довести себя хочет до точки невозврата. Уже пора подсаживаться к девочке со шприцем? Попади мне в вену, малышка. Добей.

Вновь ощущение пальцев на плече. Как Кит заебался чувствовать чужое касание. А песня словно зациклилась на повторе, и Кит не может не подвывать ей в такт. Он ненавидит клубную музыку, ненавидит перешагивать через чужие ноги. Ненавидит ощущать себя здесь, словно дома, но понимать, что это не его дом. А еще больше он ненавидит галлюцинации, ему везде Руми мерещится.

Он ей рассказывал все и всегда. 
От банальной мелочи до самой трагичной истории в своей жизни.
От «я так посрал сейчас, ты ахуеешь» до «мне так плохо, курносик, полежи со мной пару минут».
Она все понимала, все принимала и не отворачивалась, даже если Кит в ее жизнь врывался с какой-то хуйней.

Руми, кажется, у меня хуй отваливается.
А глянь, у меня прыщ на жопе или мне кажется?
Руми, я в этой рубашке мудак или секс?
Руми, а если девушка шлет меня на хуй это завуалированное «да» или все же «нет»?
А если я языком прямо внутри пизды рисую узоры, вам там как, нравится или нет?
Руми, а вот если я ей черкашей оставил, есть смысл еще на одно свидание звать или как?

Руми. Руми. Руми.

Подскажи. Расскажи. Посоветуй.

Руми. Руми. Руми.

Отъебись. Отъебись. Отъебись.

– Хочешь трахнуться? – Шепот на ухо, к спине Кита льнут, обнимая. Как заебало.

Он разворачивается, почти допитую бутылку в чужие руки вручая.

Кит никогда не отказывается от таких предложений.

– С тобой – не хочу.

Дорогу до лофта он всегда найдет. Кит не просто так работал доставщиком пиццы. У него топографический кретинизм сменился идеальным знанием местности. Без карт ориентируется лучше любого навигатора, знает каждую подворотню, чтобы куда быстрее сбегать от проблем, петляя по улицам.

Срываться на бег в таком состоянии – идея хуйня, но Кит очень торопится. У него уже мысли друг за другом не поспевают.

Руми, скажи. Руми, погладь. Руми, сделай.

Руми. Руми. Руми.

Отъебись. Отъебись. Отъебись.

Он пару раз оступается, пачкает джинсы, ладонями в асфальт упирается. Вестибулярный аппарат дает сбой, меняется небо землей, а земля с небом. Чертов аттракцион для пьяного человека. Весь город на него смотрит, пристыжая и ненавидя. Пока Кит бессильно валяется на спине, чувствуя себя жуком бестолковым. Дрыгается, подняться пытается, в пыли сильнее пачкается. Похуй.

Руми, мы с Молли расстались.
Руми, она аборт сделала.
Руми, мне так чертовски больно.
Руми, я что, настолько плохой человек.

Руми. Руми. Руми.

Отъебись. Отъебись. Отъебись.

Дверь лофта выбивается с плеча, и Кит взглядом скользит по помещению. Он выглядит так, будто дрался с бомжами, бухал беспробудно сутками и неделю не слезал с героина. Как обычно, если быть честным, только очень уж неопрятно. Немножко легкой небрежности. Почти кокетливо получается.

Неловкая пауза под аккомпанемент bella ciao.

– Я мобильник забыл.

Ложь. Кит глазами по сторонам пробегается.

– А где все?

Шаг вперед.

– Похуй.

Он даже не бежит, он несется вперед. Еще один импульсивный порыв. Кит даже не думает, он просто поддается безумию. У него вся жизнь такая, нет времени обдумать.

Кит никогда не извиняется за свои проступки.

– Прости меня, – ее лицо заключает в ладони, пьяное дыхание одно на двоих, – прости меня, – он сам себе отвратителен, – прости меня.

Кит целует ее раньше, чем Руми успевает хоть что-то сказать. Быстрее, пока не одумался. Пока рассудок не начал барабанить по стенкам черепной коробки. Пока не закончилась песня, играющая из ноутбука. Пальцы задирают ее футболку. Кит скидывает и свою. Снова вещи на полу у дивана. Они повторяются. Кита эта мысль посещает раньше, чем мысль «что же мы делаем» и «что же делаю я». Кит Руми утягивает за собой вглубь лофта, к матрасу.

Похуй. Похуй. Похуй.

– Руми. Руми. Руми.

Отъебись. Отъебись. Отъебись.

Под подушкой целая пачка презервативов. Чтобы больше никому не пришлось делать от Кита аборт. Ему эта мысль такую дикую боль причиняет, что хочется и ее, и злость свою, и пьяную истерику разделить на двоих.

Как обычно.

Вместо едва уловимых поцелуев – укусы болезненные. Безмолвное – вот так мне больно. Вместо тяжелого дыхания – хриплый рык. Тихое – вот так мне хуево. Вместо осторожной попытки снять с себя джинсы – оторванная пуговица. Немое – вот настолько мне это необходимо.

+7

9

Зажатый в пальцах косяк тлеет, Руми к губам его лениво подносит, прикрывая глаза, и неспешно отраву тянет. На языке привкус горечи остаётся, но не замечается - смешивается с тем, что было там ещё до травки. Насыщеннее настолько, что даже она не помогает избавиться от ярких привкусов, голову туманит, но не позволяет забыться. На короткие секунды обеспечивает передышку, но с небес на землю опускает так же быстро. Ещё болезненнее.

Затяжка. Глоток.
По кругу десятки раз.
Второй косяк зажигается. Она перевернёт весь лофт и вытряхнет из запасов всё до последнего. Лишь бы забыть и не думать.

Короткое имя на губах застывает, Руми неосознанно повторяет его и паузы делает только когда горлышко бутылки к этим губам прикасается.

Шквал эмоций неразличимый - она путается в каждой мысли и ощущениях. Злость сменяется щемящей нежностью. Нежность уступает тревоге. Та отходит на второй план под натиском неутолимой печали.

слишком много всего

Выше её сил и возможностей, и Руми за виски хватается, пристраивая на коленях локти. Не замечает, как ноутбук на них накренился.

Вперёд-назад. Вперёд-назад. Движения маятником.

Запах палёного и шипение возле уха, Руми отводит руку от головы, второй приглаживая волосы в том месте, где уголёк их касался. Слепо по дивану телефон ищет, вкладка избранных контактов с именем Кита на маленьком экране светится. Руми на громкую выводит звонок, но в такт гудков музыка играет в паре метров, где-то там телефон Кита загорается с одной из самых убогих фоток Руми, установленной на её контакте. Она сбрасывает, выдыхая.

Что же делать?

Руми лофт осматривает, забивая на сериал. Уже давно неинтересно, что там происходит. Ноут на столике покоится, она - с ногами на диване, встав на колени и через спинку свешиваясь. Осматривает лофт и как наяву видит вереницу воспоминаний на каждом месте, которого взглядом касается.

У тебя красивые волосы - сотню раз уже слышала.
Но я про твои сейчас говорю, давай подстригу?
Руми за ножницы хватается лишь тогда, когда убеждает Кита, что он останется таким же красивым. Глаза закатывает и выпаливает «ты будешь ещё лучше».
Да невозможно быть ещё лучше!
Такой дурак.

В нескольких метрах от стола Руми на матрасе валяется. Кажется, так давно это было. Спавшая два часа за двое суток, с грязной головой и провонявшая, она просила Кита прикрыть её на работе.

Скажи, что я сдохла. Собаки загрызли. Переехали. Что угодно.

Он всё делает в лучшем виде. Руми не знает, кому и сколько пришлось нализывать, но ей дали несколько дней на отлежаться.

На матрасах события происходят уже ночью. Только наступившей или уже глубокой, Руми обнимала и громко говорила. Шептала - если другие уже спали. Гладила по плечу или волосы трогала. Подбородок к груди прижимала или утыкалась носом куда-то между лопаток.

И в горе, и в радости. Без штампа в паспорте и отвратительного слова «брак». Хорошее браком не назовут. 

У них ссор не бывает в принципе. Все крики и истерики на дне бутылки утопились бы при любом раскладе, а разногласия, созданные из говна и палок, не стоили того, чтобы к ссорам можно было отнести.

Бешенство Руми из-за проигрыша в дженгу, и она до сих пор уверена, что Кит тогда нарочно стол толкнул в момент её хода.

Вовремя неоплаченный им счёт и три дня без электричества. Со спизженными свечами, расставленными по всему полу.

Его вопросы дебильные - конченные, если быть совсем честной.
Пробуждения посреди ночи, чтобы что-то показать. Или рассказать. И всегда это не срочно. Терпящее до завтрашнего утра или даже до утра через год-два-никогда. Хуйня отборная потому что, а не срочность. Но она вставала, терпела, охеревала. Принимала.

каждый
божий
день

Потому что за этим фасадом и между - совсем другие события имелись. Там слёзы Руми из-за очередной неудачи на актёрском поприще; гневная тирада про то, какие же они все, мужчины, ебланы, после худшего в её жизни свидания. И после каждого она думала, что хуже уже быть не может, но потом появлялся очередной кретин, и она понимала - может.

Вы вообще в состоянии удерживать свой хуй в штанах или это физически невозможно?
Она тут же обе руки выставляет и говорит «стоп, забудь». У кого она вообще спрашивает.

Руми никогда со стороны на них не смотрела. Кто больше любит, кто больше поддерживает, кто больше заботится. Было что-то, в чем плох Кит. Было что-то, в чем не дотягивала Руми. Недостаток перекрывался излишком из того, в чём они были действительно хороши.
Они сплелись и не имело значения, кто кого что. Принятие, понимание и ни единого требования.

Они просто были друг у друга

Руми опустошена настолько, что даже рыдать не хочется. Грудью к дивану жмётся, обе руки за ним болтаются, и она бездумно взглядом в пол смотрит, пока на глаза не попадается что-то блестящее. Плёнка от сигаретной пачки валяется под диваном, кусочек торчит и словно насмехается. Обычно мусор раздражал её, но за несколько лет Руми терпимее стала ко многому.

Но не сейчас. Сейчас она прищурится готова, посмотреть на этот хлам как на врага, словно личную обиду нанёс этот кусочек безобидной упаковки. Она вниз тянется обеими руками, пока до пола не достаёт, касается его пальцами, пытаясь ухватиться за краешек под диваном. Кровь приливает к голове, сознание и без того мутное, рукой машет, её качает из стороны в сторону почти что в статичном положении. Перед глазами кружится абсолютно всё - и то, за чем тянулась, и пол, и сам диван под ней будто ходуном ходит, и всё оказывается прозаичнее. Она вперёд заваливается. Переваливается через диван и падает на пол, растекаясь по поверхности. Переворачивается на спину и издаёт тихое ouch. Мычит, чувствуя боль в ноге, но потолок ебать красивый. Руми некоторое время без движения находится, валяется на холодном полу и не может ни себя собрать, ни свои мысли.

На двух ногах стоять - невозможно. Шатается из стороны в сторону, головой трясёт и хочет одного - просто сдохнуть, чтобы всё закончилось. Не успевает определить для себя, что «всё». Вздрагивает от звуков, которые не предвиделись. Дверь о стену бьётся и отскакивает обратно, с петель чуть не слетает. Руми фокусируется на человеке, которого здесь. быть. не должно.

Не будь она настолько пьяной, Руми обратила бы внимание на внешний вид. Забеспокоилась. Спросила бы, что случилось. Сейчас он для неё - видение. Та самая галлюцинация, пропавшая за поворотом. Может и не ругались они вовсе? Может сейчас это та самая реальность, где они переживают все моменты, разделяя?

Я ебу? Может тоже съехали, но ключи забыли отдать

Для этой галлюцинации все ответы только в мыслях её будут.


Тебя здесь нет.

Только прикосновение - чересчур реальное.
Дыхание - жаркое пьяное.
Слова - повторяющиеся, на выдохах бросаются.

Кит с одышкой тяжёлой шепчет, а Руми в глаза смотрит, шаг навстречу делает и проклинает себя за слабость. Она злилась на него часом ранее, выкинуть все вещи хотела перед надвигающейся истерикой, а сейчас расширенными зрачками впивается во взгляд напротив. Так близко.

Ей сказать нечего.
Ей и не позволяют.

На поцелуй отвечает быстрее, чем задумывается. Губы под натиском приоткрываются, чужие пальцы кожу на лице жгут, пока своими за шею обхватывает, языком толкаясь.


Ты здесь?

Почти готова поверить в реальность.
Почти, потому что в ней они не целуются.
У них не принято хватать за одежду и раздевать друг друга.
Они не сталкиваются носами как только из футболок выпутываются, чтобы быстрее губы чужие на своих почувствовать.
И никогда не было данностью на матрас падать полуобнажёнными, издавая стон от укуса болезненного. Один из них толкает Руми глаза открыть и удивлённо на Кита уставиться.


Ты здесь.

Боль толкает её, она толкает Кита - на спину упасть заставляет, наваливаясь сверху. Дежавю. Они проходили это однажды. Где-то в другой жизни, когда не так хорошо знали друг друга и смогли посмеяться над случившимся. Смогут ли сейчас?

Ошибка - набатом в голове, где кровь вскипает и заглушает любые здравые мысли. Руми забывает обо всём. Что Кит женат, хоть это и прикол был в его понимании, что у неё самой есть подобие отношений, которые Руми устраивают от и до. Но трясущиеся пальцы наощупь находят молению на джинсах Кита, от которых пуговица отлетела куда-то на пол, и расстёгивает, не глядя. Она губами на шее замирает, оставляет поцелуй осторожный и стирает любые воспоминания о нём своими зубами, впиваясь в кожу. Вот настолько.

Выпрямляется, чтобы за джинсы его схватиться, стянуть вместе с бельём до колен и выпутать одну ногу, потому что похуй - лишь бы быстрее расстегнуть свои и обойтись без оторванной пуговицы. Остаться в носках, потому что здесь холодно. Презерватив не зубами открыть - не быть этому вечеру вырезкой из глупого романтичного фильма, где выплёвывают кусок упаковки. Здесь есть место суете, напряжению, той самый поспешности - нестерпимости, - но никакой романтики.

Кит по прикосновениям изголодался. Две недели без привычных устоев, с поломанными привычками, которые были ему необходимы до крайности. Совершенно тактильный. Сейчас ум лишь на это заточен, спешит наверстать упущенное, а Руми . . всё-таки под горячую руку попадается?

Ей поебать на мотивы. Причины. Предпосылки. На возможную неловкость похуй вдвойне, ведь сейчас главное другое - он здесь.

Она не единожды за яйца его держала.
Всегда - фигурально.
Лишь сейчас - буквально.

С диким блеском в глазах и остатками той невысказанной злости она на Кита смотрит,

- Не смей больше так уходить.

Перекидывает ногу через бедро, присаживаясь сверху - эта минута на нечто осознанное и необходимое. Обеими ладонями прикасается к его животу, скользя по груди вверх. Эта минута на единственную неспешность. Пальцы лицо обхватывают, и Руми опускается, прижимаясь к тёплому телу, кончиками проходится по скулам и останавливается на губах - взгляд на них же падает.

- Ты понял?

Она этого не узнает. Или узнает позже, когда откинет голову, чтобы отдышаться. Когда воздуха уже будет не хватать от очередного поцелуя.
Руку отводит за спину и оторваться от его губ приходится раньше, чем планировалось, чтобы приподняться. Похуй на поцелуи. Это хорошо. Это желанно. Это вкусно (было бы, не будь у них такая помойка во рту от выпивки, травы и другой наркоты. никто не замечает от схожести).

Это идеально. Но не особо нужно было тогда, не особо и сейчас. Важнее рука обхватывающая, направляющая наощупь, но безошибочно и без заминок.
Руми со стоном опускается, вновь прижимая ладони к его телу и на грудь надавливая.

Вверх-вниз. Как недавно вперёд-назад на диване, тем же маятником, но в другой интерпретации.

Глаза плотно зажмурены, а под опущенными веками всполохи яркими вспышками. Дыхание перехватывает, воздуха не хватает даже без поцелуев. Руми носом в изгиб шеи утыкается и чужой пульс чувствует - увидеть могла бы мельчайшее вздрагивание под кожей, будь она способна заострить внимание на чём-то, кроме удовольствия.

Ей похуй на пульс, как у зверька загнанного, у неё язык шеи касается, чтобы по солоноватой коже пройтись к подбородку и чувствительным укусом завершить движение.

Ты этого хотел?

+4

10

Чем больнее кусаешь – тем быстрее доходит.

У Кита всегда все через прикосновения, они куда честнее любых слов. Даже самых искренних. Их всегда недостаточно. Слишком мало и слишком глупо, пусто, неправильно. Под маркой и порцией выпитого алкоголя все вокруг расплывается, хаотичные пятна прыгают перед зрачками, мешая взгляд сфокусировать, зато каждая клеточка кожи чувствует чужое присутствие. Так необходимое, но обходимое за километры последние пару недель. Он соскучился, истосковался, изголодался по чужому теплу, без какой-то конкретики. Кажется, кто угодно мог бы упирать ладони ему в грудь, кто угодно мог бы сладко постанывать рядом, но только одна приказным тоном потребует клятвенное обещание. Кит болванчиком кивает, с губ срывается тихое «ага, да», в которое ни грамма смысла не вложено, он забудет об этом к утру, или не забудет об этом никогда в своей жизни. Похуй, наверное, абсолютно. На действия хаотичные, рефлекторные. На пальцы, что в талию вжимаются, будто щипают, сдавливают сильней. До боли, до белых следов, что чуть позже в синяки превратятся. Всю свою боль оставит на ее теле, как художник, марающий белоснежный мольберт.

Каждый мазок кистью – новый укус, куда он дотянуться способен.
Новый синяк, как можно больнее.
Кит в жизни не выскажет словами то, что пытается донести до Руми касанием.

Умалишенные дураки бестолковые, у которых общение – вальс на лезвии бритвы.
Где-то на грани.
У самой черты.
Никому не понять, кто они друг для друга.

Вы трахаетесь или вы просто друзья?
Мы что-то большее. Тебе не понять.

Им и самим не понять.
В горе и радости.
Со слезами и смехом до дикой истерики.
В богатстве и бедности.
С чьим-то украденным кошельком и кипой счетов неоплаченных.
В болезни и здравии.
С супом луковым и пивом одним на двоих.

У Кита Руми под кожей с новой тату на ноге, продолжение цепочки имен. Выбиваются крупные буквы на общем фоне. За столько лет совместной жизни чернила не выбились, странность нелепая. Кит всегда говорил, что не сможет с ней спать, потому что Руми роднее сестры, роднее всего. Потому что она – что-то святое, непорочное, чистое, кто-то, кто терпит любые заскоки и все равно нос не воротит. Кит ее берег от себя всю свою жизнь, мысли дурацкие прочь отгоняя. Страх, что секс все испортит перекрывал банальную физиологическую потребность. Куда проще запереться в ванной и подрочить, а потом в красках описать ей весь процесс, разыграв сценку. Она рассмеется и назовет его дураком. Как обычно. Но не побрезгует взять пачку начос и вызвать артиста на бис.

Руми знает, как Кит легко людей из жизни вычеркивает, по щелчку пальцев – был человек и человека не стало. Бан, черный список, удаленный контакт и свобода в любых отношениях. Его не сдержать даже в прутьях клетки злаченой, но он вполне неплохо удерживается под давлением чужих коленей на бедрах.

Кажется, укротила.

Будь это просто секс – он бы покорным был, не сопротивлялся. Но это исповедь, все невысказанное за две недели наружу просится. Непослушный. И чисто психологически не может позволить кому-то другому вести в этом танце. Поразительно, у них даже интимная близость похожа на ссору, на скандал в духе «кто кого победит». Это упрямство неисправимо.

У Руми пульс бешеный, в грудь его бьется, сердце Кита в унисон отстукивает ритм ломанный, когда голову запрокинуть приходится. Калейдоскоп ярких стекляшек внутри головы перемешивается. Он не соображает, но продолжает толчками резкими вбивать в нее свою правду. Истину, куда прозрачнее любых объяснений.

Тяжелое дыхание. Сбитые мысли. Кит чувствует себя рыбой, выброшенной на берег. Жадно губами воздух хватает, чтобы потом к чужой коже прильнуть. Ему отлипать от нее боязно, словно он с мысли собьется в своем очень уж злобном рассказе невысказанной за две недели боли, которая делится сейчас на двоих. Поэтому Кит ее в себя вжимает сильнее, страшно, что убежит, его мысль прервав. У Кита все на кончиках пальцев, которыми от в чужие бедра вжимается. Пока она увеличивает амплитуду движений, ему все сильнее кажется, что что-то не так.

Это все неправильно по умолчанию, но какой толк фокусироваться на едва уловимой мысли, когда пульс в унисон с чужим бьется и глоток воздуха делится на двоих. Приходится немного вперед потянуться, чтобы губами урвать очередной поцелуй. Вместо любых лишних слов – снова обмен слюной. Это не новое, у них этот прикол в привычку вошел еще очень давно. Но в таком положении – это впервые, впервые Кит Руми нижнюю губу оттягивает, чуть прикусывая. Чтобы осознала, насколько тошно ему жилось все две недели без ее прикосновений и болтовни на ухо перед отправкой в сон. Все, о чем он молчал, озвучивается сейчас гулким стоном, больше на рык походящим.

Я правда хотел именно этого.
Но все как-то не так.

Мысли приходят в голову слишком быстро и хаотично, за каждую не ухватиться. Кит понимает одно: ему неудобно. Но не потому что с ним именно Руми, а потому что плоскость его немного смущает. Нет ничего лучше резкого импульса в сторону. Кит ее обнимает и переворачивается, с матраса скатывается прямо на пол, утягивая ее за собой. Распугивает ни в чем неповинных тараканов и собирает краешком одеяла всю пыль.

Теперь куда лучше.
Теперь как-то правильнее правильнее.
Когда Руми начнет свою отповедь, тогда и побудет сверху.
А пока переживет.

– Погоди, – темп сбавляется, потому что Кит рискует затылок Руми размозжить об пол, как-то не очень по-джентльменски. Он тянется к матрасу напротив, утягивая подушку мышонка. Микки простит. Нет, Микки попросту ни о чем не узнает. Кит заботливо Руми приподнимает и улыбается, подушку подкладывая под голову. Он долбаеб даже сейчас, даже находясь буквально в ней. Ему похуй. Чего она еще ожидала? – Порядок, поехали дальше.

На самом деле самое время остановиться.
Осознать, что они делают, где и как.
Но слишком пьяно.
И слишком приятно.
И слишком много на ее теле мест не искусанных.
Незапятнанных участков на коже.
Кит если рисует картину, то основательно, чтобы синяки от ключиц и к плечам.
Следы от зубов полукругами.

Интересно, что подумают ребята, если случайно сейчас входная дверь снова хлопнет?
Интересно, почему эта мысль не задерживается в голове дольше доли секунды?

Ломанный ритм какой-то очень странной барабанной партии. Руми, наверное, себе все лопатки сотрет об пол. Кит об этом не думает, он просто глаза прикрывает, склоняясь к ней ближе, чтобы нос свой уткнуть куда-то в ключицу. Чтобы кожей чувствовать ее сбитое дыхание, слышать пульс и под него подстраиваться каждым движением. Его накрывает второй волной эйфории от растаявшей на языке марки. Суммарный литраж выпитого негативно сказывается, заставляя раскачиваться из стороны в сторону, ломая ритмичность движений. Дыхание сбивается, Кит выдыхается быстро, еще немного и до кашля скатится. Немощный. Как жаль, что ему уже не семнадцать и за плечами парочка операций с рекомендациями не напрягаться лишний раз. Похуй. Абсолютно на все.

Даже если Кит закончится, когда кончит.
Он Руми все расскажет, каждую секунду своей жизни в добровольном изгнании.
Слишком долго молчал. Слишком долго ответов выпрашивала.

Ее стоны разносит эхо по помещению, под маркой это звучит мелодичнее любой симфонии. Ей хочется вторить, но голос сквозь сбитое дыхание не проклевывается. Кит так и сопит, темп набирая. Время потеряло значимость, силу и вес, когда руки пальцы вжимаются в ее плечи. Кит зубами впивается в ее шею, словно оголодавший бродячий пес, которому косточку кинули. Того и гляди разгрызет пополам.

Языком проводит по следам укуса, будто жалея. Влажная дорожка тянется выше, чтобы губы покой свой нашли на ее скуле, пока рукой Кит ее шею опутывает, словно надеясь удушить ее к ебанной матери.

Асфиксия во время оргазма – это же так сексуально.

Для Кита кончить одновременно с кем-то – это как подарок судьбы, награда на труды и пыхтение. С Руми они даже кончают вместе, что странно и очень забавно. Прозаично. И ничего необычного в этом нет абсолютно. Так будто было миллион раз до этого, будет и впредь. Если Кит раньше от обезвоживания и от похмелья не подохнет прям на полу.

Нет сил, чтобы сдвинуться с места, он еще пару раз шумно дышит куда-то Руми в щеку, оставляя на ней же след поцелуя.

Спасибо, что выслушала.
Считала все, что сказать так долго хотелось.
По лопаткам пальцами шрифт Брайля ловила.
В каждом вдохе и выдохе слышала реплики невпопад.

Кит сползает куда-то в сторону. К потной коже моментально налипает пыль. Взгляд к потолку приковывается, пока он дыхание переводит и пытается перестать видеть яркие блики перед глазами.

Нужно бы приподняться. Снять презерватив. Нужно бы что-то сказать эдакое. И объясниться с ней наконец.

Но у Кита сил хватает только чтобы ладонью провести по лицу.

Ему почему-то смешно становится. Беззлобно, искренне. Будто все у них как обычно. И не было никаких громких сцен, плевков в душу друг другу.

Кит смеется устало, смотря в потолок и от смеха дыхание восстановить все сложнее.

– Прости, – тяжело дыша, – что трахнул.

И сделал бы это снова.
Тысячу раз.

+4

11

Пальцы на талии с силой сжимаются - дорвался.
Под ними расползаются следы белые, руки по коже скользят отнюдь не бережно и сминают, обещая оставить болезненную синеву от каждого прикосновения.

Руми не знает никого, кому бы позволила так неистово впиваться зубами в свою шею. Она подставляется и откидывает голову, желая увеличить диапазон для чужих губ. Цепочкой не поцелуев - укусов - они спускаются по шее к плечам обнажённым.

Руми боль не отрезвляет - с каждым стоном сильнее цепляется за чужие волосы, её пальцы вплетены в них как тысячу раз до этого и ни разу - с такой жадностью.

У неё в голове удивительное принятие действительности, будто объяснение (оправдание) всего происходящего - Киту необходимо. Не слова, а действия использовать; вкладывать истину в каждый выдох тяжёлый, в каждый толчок резкий.
В каждое движение, направляющее Руми. Подталкивающее и вынуждающее опускаться ниже, брать глубже, стонать громче. Сбивчиво. Исступлённо. В идеальной тональности, перекрывая доносящиеся звуки сериала с перестрелкой.

У них своя война - бойня за право быть «сверху».

Понимает ли Кит, насколько Руми  п о е б а т ь  сейчас на расстановку ролей? Она уступать готова снова и снова. Сдаться и вычеркнуть пункт из списка домашних дел - вот что невозможно. А сдаться, когда лопатками холодный пол ощущаешь, ягодицами чувствуешь каждую неровность и шероховатость твёрдой поверхности - без вопросов. Руми «проиграть» готова бесчисленное количество раз, если после этого на неё градом обрушатся движения поступательные и язык, скользящий по шее, чтобы зализать укусы.

Когда марево спадёт - все изменится.

Под головой заботливо подсунутая подушка, которую Руми даже бы не заметила, не сбавь Кит темп. Все предметы, слова, люди - сейчас не более, чем формальность. Они за пределами досягаемости Руми - где-то там, куда она свернёт после того, как перестанет ногой обхватывать чужие бёдра, прижимая теснее. Когда отдышаться нормально сможет, но рука на её шее лишь оттягивает момент возвращения здравого смысла. Она сжимается в такт открывающемуся рту, и Руми воздух хватает почти беспомощно, обеими руками путаясь в волосах на чужом затылке, и это последней каплей становится перед общим финалом - она мелко дрожит под Китом, протяжный стон испускает, и руки её . . словно повсюду. Будто напоследок прикосновения урвать хочет, размашистыми движениями водит по его спине, пока не останавливается на лопатках, прижав между ними ладони влажные.

Сколько времени проходит после - без понятия. Кит сверху шевелится, и Руми руки отцепляет, отпускает от себя без единой заминки, и одну к лицу подносит, с силой проводя по нему несколько раз и сонливость сбивая.

Она удивлённо смотрит на смеющегося Кита, ища причины для такой реакции.
Искать долго не приходится - вон оно, на поверхности. Он и она на полу - голые, тяжело дышащие, со следами по всему телу, которые завтра у Руми нальются и окрасятся уже не в белые следы под пальцами.

- Бывает, - теперь уже буквально. Кто бы мог подумать.

Посмеивается негромко, всё ещё остаточно хрипло, и приподнимается, хватаясь за подушку. Подтягивает к Киту и мягко пальцами по голове хлопает, привлекая внимание. Укладывается на свою половину подушки и в потолок смотрит, пока ладонью глаза не прикрывает, пристраивая локоть на плече Кита.

- Знаешь, - что? Продолжение требуется, но Руми рот открывает прежде, чем придумывает, что сказать.

Знаешь, а это было хорошо. Точнее -  охуительно.
Знаешь, а это стоило трёх лет «мучений» в этой дыре.

Да много чего можно было сказать.

- Знаешь, а я без тебя посмотрела две серии.

Руми улыбается, поворачивая голову.

- Не буду извиняться, но готова посмотреть их снова уже вместе. Всё равно ничего не запомнила.

Она моргает медленно, рассматривая его лицо. Запомнено уже. Высечено в её памяти в мельчайших деталях, на кончиках пальцев все изгибы застывают навсегда, и как завершающим штрихом она проводит по чужим губам и наклоняется, оставляя короткий поцелуй, который не значит ничего. Или много чего - абсолютно всё.

- Я заёбана, - в прямом и переносном смысле. Лениво поднимается и потягивается, вверх сцепленные руки вытягивает, разминая затёкшие конечности от лежания на твёрдом полу. Руми и раньше не стеснялась, а сейчас и подавно в этом не было никакой нужды - она голая на кухню за водой шлёпает. В холодильнике, кроме пива и остатков еды трёхдневной давности, открытая бутылка негазированной покоится.

Спустя несколько жадных глотков и пары ледяных капель на подбородке и шее, она возвращается обратно, Киту закрытую бросает и падает на колени на его матрас, собирая одежду. Натягивает трусы и футболку, джинсы откидывает к ногам бесформенной кучей, и хватается за одежду Кита.

- Что это?!

Она брезгливо руку отдёргивает от его джинс, перехватывает в том месте, где почище.

- Где ты валялся?

Толи грязь, толи пролито что-то, толи слизь вообще какая-то на ткани, и Руми нос морщит, к своим откидывая.

Падает на живот и руки под голову кладёт, щекой прижимаясь. Пережидает, пока комната перестанет кружиться перед глазами.

С каждой секундой трезвеет. Взглядом цепляется за недопитую бутылку рома на столике, и первое желание - броситься к ней, чтобы никакой воды на остаток ночи не было. До конца опустошить и градусами тело наполнить до предела, чтобы отложить все размышления на когда-нибудь. На потом. Навсегда желательно.

Она не собирается делать вид, что ничего не было.
Было же. Да ещё как.
У них с Китом не было принято, что они отрицают действительность, в глаза улыбаются и притворяются, а за спиной исподтишка вспоминают.
Никто из них не забывает. И не забыл тот вечер спустя неделю после её переезда, когда возились на этом самом диване.

Они помнили, не отрицали и не позволяли встать между ними событиям, которые способны оттолкнуть друг от друга.

Они принимали.

Отредактировано Roomi Morelli (2022-11-20 00:06:15)

+4

12

С Кита будто снимается какое-то проклятье, он теперь улыбается беззаботно и хихикает на ответ Руми. Все как обычно. И не было двух недель в добровольном изгнании, не было сцены со слезами и гневом. Не было попытки сбежать ко всем чертям подальше. И марка на языке не таяла, яркие вспышки перед глазами вызывая.

– Я прощаю тебя, – Кит изо всех сил пытается спародировать сцену из Человека Паука, ловит бутылку и делает пару глотков. В голове гудит непривычно, неприятно, но он переживет. Пока Руми одевается, Кит с себя стягивает презерватив и, разумеется, он не может оставить любое свое действие без привычного ворчливого комментария, – весь хуй в конче, да ебаный рот. Труханы мои не видела там?

Ему в целом-то похуй. Он и без них может ходить туда-сюда по лофту. Даже если Данте или Микки вернутся домой, что они там не видели, прости Господи.

Член Кита – достояние общественности.
Сотни чекинов тех, кого он вертел на хую.

– Бля, ну, – Кит лениво приподнимается, не дожидаясь, когда Руми отделит его штаны от трусов, на кухню шагает, повторяя маршрут, – свинья грязи найдет, – он приподнимается на детскую подставку из икеи со смешным названием фёрсиктинг. Да, это он запомнил сразу. А имя Данте только с двенадцатого раза. Да, это название он может выговорить. А фамилия соседа все еще звучит как набор непонятных звуков и буков.

– Включай серию, глянем. И бутылку твою допьем, похуй. Мне не нравится трезветь. – Шум воды заставляет Кита кричать громче. Он стряхивает сначала капли с члена, потом капли с рук и улыбается. Словно все в порядке, серьезно. Обычный день: поругались – потрахались. Все время так и жили, в таком настроении пребывали. Бывает. И Кит не послал на хуй все свои громкие реплики после прошлой попытки перевести их дружеский союз в возню на диване.

Подумаешь, напиздел. Он тогда много пиздел.

Главное, что я поел, понимаешь?
Ты уже увлажнила мне губы лучше любого скраба, курносик.

И еще миллион нелепых шуток.

Кит возвращается в комнату и снова руками трясет, бровь приподнимает, встречаясь с Руми взглядом.

– Что? – Он опускает глаза и пожимает плечами. – Да, я мою хуй в раковине, ты против? Ты что, покушать хотела? Проголодалась моя маленькая? Белок полезен для здоровья, да. В другой раз обязательно тебя накормлю.

Он смеется.
Смеется и Руми слегка плечом задевает.
Смеется и одевается.
Смеется и рядом укладывается, большим пальцем проводя по ее губам.

– Пиздец я тебя изгрыз, – это почти стыд, но не он. Кит бегло языком пробегает по нижней губе Руми. Чисто бактерий ей лишних загнать в качестве извинений. Это же так эротично зализывать раны друг друга.

И это именно тот момент, после которого Кит может сказать, нервно смеясь:

– Я с Молли порвал.

Рядовая история.
Типичная в жизни Кита.
Меняются лишь имена, суть остается прежней.
Кит всегда всех бросает раньше.
Подпитывает свой нарциссизм.
Руми бы не удивилась, звучи там имя Нора, Лиз, Эрика, Роза. Но имя Молли сюда не вяжется по умолчанию. Как минимум потому, что с женой нельзя просто «порвать». Хотя Киту, который к браку относится как к смешной шутке, похуй на любые формальности.

Я закатил такой ебейший скандал, прямо истерику, – он рассказывает так увлеченно, будто описывает свою дрочку в мельчайших подробностях, – на психозе чет все раскидывал, чет все побил, ну, ебанулся совсем.

Кит пальцем у виска крутит и смеется. Снова смеется.
И знает наверняка, что Руми поймет, где смех искренний, а где смех-броня, лучший щит и прекрасная защитная реакция от всего мира.
Кит изо всех сил делает вид, что ему до пизды, все это нелепая шутка, а жизнь лучший драматург.
За улыбкой никто не поймет, насколько он морально опустошен.

Никто.
Кроме нее.

– Она была беременна, представляешь?

Кит поудобнее укладывается, будто они просто делятся событиями текущего дня. Говорят о чем-то совершенно ненужном.

Увидел двух черных котов.
Получил пизды на работе.
Ехал в такси и не заплатил.
Выпил пиво невкусное.
Подрочил три раза.
Посрал.

– Молли сделала аборт. Ну типа, прикинь. Вот живешь ты себе спокойно. И узнаешь, что твоего ребенка убили. А тебя в курс дела поставили тупо постфактум.

Кит к Руми льнет сильнее, подставляясь под руку. Чтобы она начала его поглаживать, утешая. Он изо всех сил давит улыбку. Так больно, что скулы сводить начинает.

– Я, конечно, так себе кандидат на отца. Я ее понимаю. Я бы и сам от себя сделал аборт. Потому что я настолько убогое ничтожество, что проще мне не иметь детей и доверить продолжение рода Коулу там или Клэр, но…

И после этого «но» маска трескается. Взгляд меняется. Кит хмурится, задумываясь над фразой.
Изворачивается, чтобы пальцами ткнуть в синяки Руми, боль разделив.

– Я как будто бы полюбил этого ребенка. Понимаешь? Его могли бы звать Карл или Клаус, Ким или Кира. А теперь его зовут абортированный эмбрион.

Нервный смешок, больше похожий на икоту от холода. Или когда кусок хлеба застревает в горле.
Сокращение диафрагмы. Пройдет через пару минут.

– Это так… странно, наверное. Я почти поверил, что у меня все может быть хорошо.

Щекой Кит трется о Руми и улыбается снова. Знает, этой улыбке она уже не поверит. Но Кит продолжает искусно давить ее всем назло. И давить пальцами на синяки.

– Не уходи от меня, пожалуйста. Полежи со мной. Давай сериал посмотрим. Давай бутылку добьем. Давай обниматься будем пока не уснем. Не уходи только никуда. Мне так хуево, Руми, ты бы знала. Я за эти две недели сгнил на хуй.

Хочется сжаться в позе эмбриона, зависнуть в таком положении, остаться таким навсегда. Жалким. Скукоженным. Каким-то нелепым. Беззащитным. Ранимым. С лживой улыбкой на губах.

Абортированный эмбрион, которому двадцать восемь.
Безымянный сгусток тканей и клеток.
Сине-красное месиво, похожее на головастика.
Кит Келли, знакомьтесь.

Холодно очень, Кит машинально ладони к себе прижимает. Огорошить Руми правдой было куда тяжелее, чем он себе предполагал.

Пока правда не озвучена вслух, она еще может сойти за бред сумасшедшего или за самый дурной сон.
Но мама всегда говорила, что кошмары пропадают, когда ты о них рассказываешь кому-то.
Кошмар Кита не развеялся с первыми лучами солнца, не рассеялся с последним предложением.

Кит достиг пика осознания, принятия, смирения или как там по правилам мироустройства требуется. Похуй.

– Поцелуй меня еще раз, пожалуйста.

Так, как будто тебе искренне на меня не похуй.
Ты же актриса.
Сыграй.

Жизненно необходима связь с реальностью. Чтобы в омуте своих мыслей не захлебнуться. Сейчас, он чуть-чуть поноет и хвост павлиний расправит. Будет делать вид, что ничего не случилось.

Но Руми на эту уловку уже не поведется.

+4

13

Хватило бы считанных секунд, чтобы отрубиться. Приятная истома по всему телу в совокупности с выпитым/скуренным как нельзя лучше способствовала хорошему крепкому сну. То, что Руми сейчас было необходимо. И то, на что она забивает, со стоном поднимаясь с матраса за ноутом и бутылкой. Всегда так - только устроится поудобнее, обязательно нужно встать, что-то сделать, что-то взять.

Она тащит ноутбук на матрас, подушку с пола хватает и отряхивает от пыли со всех сторон, чтобы можно было обхватить спокойно, руки под неё подсунуть и вновь слепо заморгать.

- Если я усну через пять минут, не смей смотреть без меня!

Кричит в сторону кухни, откуда доносятся звуки льющейся воды, и Кит копошится перед раковиной, болтая.

Никому из них не нравится трезветь.

Здесь есть вероятность, что с трезвостью мысли придут ненужные. Неловкость образуется в жестах и взглядах, это пугает несмотря на то, что они так много пережили, что казалось бы - блять, ну какая неловкость. Её и сейчас не возникло даже, они справились с трудностью, которой не было и в помине. Просто как ни в чём не бывало продолжили существовать рука об руку.

- Go-o-osh, - Руми кривится и глаза закатывает, отмахнуться хочет - ну Кит и Кит, что с него взять. Ну мыл хуй в раковине - это не самое худшее, что можно ожидать.

Похлеще секундой позже прилетает.

От этого обращения мурашки колкие по телу бегут, Руми вздрагивает от чужой интонации, слыша те самые нотки, с которыми к детям обычно обращаются. Романтизация этой хуйни всегда казалась омерзительной, и Руми нехило трясти от этого начинало.

А от осознания дальнейших слов всё как-то на место становится.

- Какая же ты мерзость, я не могу, - головой качает с каким-то смирением, - ляг, иначе я тебя отпизжу, клянусь, - она пяткой по его ноге лениво бьёт, понимая, что это так привычно, так легко и просто, что улыбка сама собой на губах расцветает.

Смешок вырывается от воспоминаний резких, таких ярких, будто вчера было. Будто совсем недавно обедала в кофейне, бездумно листая ленту, и получила сообщение от Кита с вложенной фоткой. Вспоминает, как вилка у рта замерла, и о том, как она жалела, что вообще открыла эту фотографию, на которой куча говна в унитазе с припиской «смотри, что сделал». 

Я ем.
Приятного! Как думаешь, фильтр добавить или так выложить?

Шутки на грани - уже давно за ней - такая обыденность для каждого.
Он - шутит.
Она - смеётся.
Или кривится. Или глаза закатывает. Нос морщит. Просит к врачу сходить полечиться, потому что ну блять.

Что-то ностальгическое накрывает, и лишь Кит, упавший рядом, выводит Руми из подобия транса.
Его палец, мазнувший по губам.
Язык, очертивший контур.
Она своим по нижней ведёт, не задумываясь, и слизывает влажное прикосновение, на вкус пробует, который итак уже знает.

- Бывает, - ответ на всё.

Ответ на «главный вопрос жизни, вселенной и всего такого» - их собственное «42».

Чего-то подобного она и ожидала.
И не ожидала одновременно. Ей словно поверить тяжело в сказанное, и обычно фраза «я расстался» сопровождалась театральным представлением с улыбкой, за которой Руми не видела тоски, боли, чувства утраты. И никогда прежде это не сопровождалось апатией, игнорированием, злобой.

Она на локте приподнимается и боком ложится, кладя голову на ладошку. Кивает, мол - слушаю. И не единого слова не упускает - впитывает в себя, как губка, улавливает интонацию, звучание, вздрагивание и заминки. Мельчайшие морщинки на лице замечает - любые мимические изменения от произнесённых слов. Всё, что угодно, что подтолкнёт её к убеждению, что это очередная дурацкая защита и его способ отгородиться, сделав вид, что всё у него заебись.

С каждым дальнейшим словом нахмуриться всё больше хочется.

Скандал. Истерика. Беременность. Аборт.

Кит далеко не глупый, он сам выкладывает, как на духу, что так себе кандидат на роль отца. И враньём будет, если Руми отрицать начнёт, со всей возможной горячностью бросится разубеждать и кормить сладкой ложью. Они не обманывают друг друга.

Руми на Кита посмотреть пытается трезвым взглядом. Взглянуть как на незнакомца, но имея весь багаж накопленных знаний об этом человеке. Он совершенно и абсолютно точно не был тем человеком, от которого хочется и нужно иметь детей. Это Руми его обожает каждой клеточкой и любит до невозможности, потому что ей ничего от Кита не нужно, и она ничего не ожидает.
Ребёнок - совсем другое дело. Здесь нет необходимости взвешивать все за и против, чтобы осознать, что Молли приняла не_худшее решение, за которое винить её было невозможно. Здесь обвинения в другом мелькают. Не почему сделала, а почему не сказала.

Руми костяшкой пальца по лицу Кита проводит, по уголку губ, растянутых до предела. Немым прикосновением заставляет прекратить так изводить себя, и их касания на контрастах сейчас существуют. Нежным жестом пытается передать успокоение, а Кит на оставленные следы давит, причиняя боль, которую Руми игнорирует и даже не морщится. Давно уже знает, что физическая - это тотальное ничто. С ней она готова забрать всю его душевную, без лишних глупых слов, которые Киту никогда не помогут.

Она не скажет, что понимает его.
Не ребёнок это был вовсе, и любовь к нему мнимая, которая забудется в скором времени.
Она не понимает, но принимает.

Вновь кивает, но не на вопрос риторический. На почти каждое слово, не вступая в полемику, где они бы спорить начали, что он не ничтожество и что всё у него будет хорошо.

Плавали, знаем.

Она гладит Кита так, как умеет. Так, как уже знает, что ему нравится. По местам нужным проходится пальцами и стирает невидимые следы моральной усталости, накопленные за две недели.

- Иди ко мне, - раскрывает объятия и сама тянется, прижимая. Раствориться бы сейчас друг в друге - лишь бы боли не было.

Сколько эти стены впитали в себя историй слезливых?
Драм искусных?
Это место видело всё.

- Всё будет, - хорошо, плохо, нормально - что угодно, как угодно. Завтра, послезавтра или через год - время не лечит, оно позволяет смириться и жить дальше, помня, - конечно не уйду, - немного удивлённо даже. Куда она может уйти? Разве это возможно?

- Я люблю тебя, знаешь? - 1-е послание к Коринфянам 13:4-8.

Светлое, чистое, не осквернённое.

Запах секса, витающий в воздухе, на второй план отступает. Почти испаряется - настолько сейчас это не имеет значения. Никаких намёков на пережитое полчаса назад, потому что ценнее вот так, как сейчас - до волос дотронуться (боже, как домой вернуться), вновь вперёд потянуться после просьбы, которую никто бы никогда не понял, будь здесь зрители. Они бы приписали продолжение к поцелую и ложные мотивы, скрытые за весьма двухзначной фразой.

Никто, кроме Руми и Кита не поймёт, что это необходимость без подоплёки.

это был поцелуй - успокоение
поцелуй - я заберу твою боль
поцелуй - мне не похуй на тебя

Мягкое соприкосновение языками и ничего общего с прежними жадными поцелуями-укусами. Никаких изголодавшихся терзаний зубами, лишь нежное, ленивое, сейчас такое правильное.

Десятком мелких поцелуев по скуле проходится и отстраняется, только чтобы Киту бутылку передать, а самой серии прощёлкать в обратном порядке и добраться до нужной.

- Блять, не знаю, что мы будем делать, когда сериал закончится, - вновь как будто ничего и не было, когда было всё.

Её рука продолжает в волосах путаться и массировать голову лёгкими движениями, подбородок на свободной ладошке пристроен, Руми взгляд то на Кита, то на ноут бросает,

- Нет, знаю. Сразу начнём смотреть заново.

Ей приходится напрячься, чтобы сконцентрироваться на сериале и диалогах. То и дело сказанные слова Кита встревают и переключают внимание Руми.

Я за эти две недели сгнил на хуй

- Из меня плохой советчик, ты же знаешь, - спасибо, что никогда и не просишь совета - в важных аспектах, - и успокаивающие слова найти мне довольно трудно, но я всегда буду с тобой.

Она говорит, смотря на экран. Наблюдая за придуманной жизнью и за актёрами, которые так умело вживаются в свои роли. Говорит между прочим. Копирует Кита, который будто о погоде вещал всё это время. На него даже не смотрит, потому что знает, что тот всё понимает. Её рука выводит узоры на макушке, прядки перебирает и спускается к лопаткам, поглаживая.

Руми нелегко слова даются, ей проще через прикосновения доносить нужные эмоции и чувства.
Она смеётся над шуткой в сериале, а в душе надеятся, что Кит действительно понял - она не позволит ему сгнить снова.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » макароны с кетчупом


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно