Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » когда комок где - то в горле — и кончились все слова


когда комок где - то в горле — и кончились все слова

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

2

Просыпается, глубоким тяжёлым выдохом выходя из забвения; из душных темных снов, будто вытаскивая себя самого за шкирку. Едва открывая глаза, потому что даже веки — ноют. Итальянец навряд ли знает, какой сегодня день недели, месяц или даже год. Не пытается вспомнить вообще ничего, кроме того, почему так болит всё тело, вся его сущность — изнывает от боли. Это ощущение не похоже ни на что. Пара секунд для того, чтобы побыть в реальности, просто сконцентрироваться на собственных чувствах, чтобы затем понять, что не может пошевелить ни пальцами рук, ни пальцами ног; не может вообще никак пошевелиться. Закрывает глаза, будто не сам, будто так велит организм, в сон больше не проваливается — сознание чётко даёт понять, что он выспался. Его чуть качает на ощущениях собственной боли. Сколько - то времени дает себе, чтобы просто собраться с силами, не знает, что делать дальше. По долгу службы, у него было множество ситуаций в жизни, когда он выходил чуть живым, но точно не так. Таких ощущений он на себе не испытывал.

Резко поднимается, от осознания того, что что - то может нести для него опасность. Садится на кровати — его тут же догоняет дичайшая боль по всему телу; голова, шея, плечи, ключица, руки, даже кончики пальцев, грудная клетка, спина, ноги. Итальянец пробует пошевелить головой, круговые движения шеи делая очень медленно и аккуратно, явно расслабившись от того, что никто не усыпляет его платком к носу и никто не мучает его и так измученное тело после пробуждения, значит, есть вероятность, что он тут один. Мысли самую малость стараются выстроиться в логическую цепочки, иначе пустоту в своей голове — он просто не переживет. Ладонями упирается в кровать, чуть поднимая голову для того, чтобы оглядеться. Неизвестная жилая площадь. Едва пробивающийся тусклый свет режет глаза. Конте крепко зажмуривается, затем снова оглядывает комнату; пытается сконцентрироваться, ныряя лицом в ладони, отрицательно качая головой. На задворках памяти последнее, что он помнит — уходящий вдаль по коридору силуэт Вероны. Затем — пустота. Но ведь что - то произошло, раз у него так ломит всё тело. Сколько раз он попадал в драки и перестрелки — такой реакции не было.
Следующий шаг — ногами опереться на пол. Медленно, так, будто заново учится ходить; получается. Встать — сила притяжения тянет его обратно. Садится. Взглядом вниз, порванная одежда, зашитые раны, пластыри. Кто - то явно помог ему, вот только в голове итальянца — чистый лист, он даже не догадывается, что произошло. Вторая попытка встать — более удачная. Дальше — зафиксироваться на ногах. Снова осмотреться — кружится голова. Не давать себе поблажек, делая шаг вперед; не слишком устойчиво, но держаться на ногах. Стопкой сложенная одежда — разворачивает, размер его, а вот одежда нет. Резким осознанием — ладонями по собственному телу, нащупать телефон, выключенный, потому что села батарея. Выдохнуть с облегчением.
Еще пара шагов по комнате, привыкая к ощущениям, и только после пройдется по всей квартире. Тёмное, едва освещаемое помещение, комната и кухня. Доберется до холодильника, открывая его и жмурясь от яркого света. Шарится по полками в надежде найти сам не знает что именно. Глубокий вдох, и силы его покидают. Кружится голова, рвотный рефлекс активируется, едва успевает добежать до ванной, где упав к унитазу — его рвет так, как никогда в жизни, так, как ни от какого похмелья. Абсолютно новые ощущения. Откашливается, затем умывается, очень неустойчивым шагом доходит обратно в комнату, где падая на кровать, снова проваливается в темноту.

Приходит в себя спустя какое - то время. За окном — непроглядная ночь. Конте помнит, как ходил по квартире, как искал что - то в холодильнике, и как его вырвало. За это время никто не попытался его убить, значит он в безопасном месте, снова поднимается. Снова к холодильнике, там початый виски, и прямо сейчас ему нужен душ. Горячей водой обдавая израненное тело, Конте упирается рукой в стену, позволяя каплям одна за одной стекать по нему, открывая бутылку, выпивая горячительное прямо из горла. Глоток, второй, третий, допивая до конца. Стоять под душем бессчетное количество времени, чуть покачиваясь, будто он сраное дерево с тонким стеблем на ветру. Ухмыляется от собственной никчемности, выходит из душа. Садится на кровати, и отключается прямо так.

Просыпается спустя сутки, снова темно. День за днем проходят, а он даже не замечает. Не собирался жалеть себя, ну, как же. Именно это и делает, стоит только вспомнить, как провел предыдущий день. Скверный взгляд бросает на бутылку виски в ванной, снова принимает душ, на этот раз — контрастный, чтобы взбодриться, наконец, и заставить свой мозг работать. Противно от себя самого, выходит из душа, тут же на кухню — хватает сэндвичи из холодильника, заботливо оставленные кем - то. Включает старый телевизор, и тут же память — ударами в висках стучится, не прогнать. Невидящим взглядом смотрит на экран; взрыв всплывает в его памяти также внезапно, как и произошел. Несколько минут в отключке, затем приходит в себя, облокачиваясь на колесо автомобиля, затем отключается снова, лицо Вероны, лицо его жены, круговоротом событий, необъяснимыми видениями, что кошмарами застают его врасплох, заставляют очнуться. Надраенный до блеска салон автомобиля, в котором он также — в забытье. От реальности ко снам. Разглядев лишь силуэт на переднем сидении — та девушка, что помогла ему расправиться с похитителями Вероны. Конте садится на стул. Дальше события полустерты. Он приходит в себя, когда она зашивает его раны, но быстро отключается от боли, что пронзает всё тело насквозь. Если она была здесь, значит Конте точно в безопасности, так ему нравится думать. Включается как раз в тот момент, когда в новостях — его лицо, на полный экран, чёрно - белая картинка. Его ищут. Первая реакция — смех. Громкий и искренний, такой, что отдает в голову. Лучшего копа в Палермо разыскивают в Штатах. Итальянец облокачивается на кухонный стол, и только после понимает, что это не шутка. Вторая реакция — резко встать, дальше в комнату, влезая в чёрный спортивный костюм, набрасывая такую же куртку, кепкой закрывая лицо, телефон пряча надежда в карман штанов, закрывая его на молнию и больше не открывая. В который раз благодарит свою новую знакомую за любезно оказанную помощь, дважды, трижды, сколько точно раз он не знает.

Срывается из квартиры — оглядеться, поймать попутку, нащупав в кармане штанов наличные — расплатиться.
Дорога в бар занимает довольно много времени, значит, он был на другом конце города.
Ключи от квартиры забрал с собой.
На заднем дворе бара Джимми — курит.
Бойд присвистывает едва слышно, оставаясь позади брата.
Джимми хмурится — никогда не любил, чтобы его окликали свистом.
Дева Мария, братишка!
Младший брат обнимает Бойда так крепко, как только может. Истерзанное в ранениях тело отзывается ноющей болью. Конте не показывает лица. Брат буквально едва скрывается слёзы — все всё слышали, все всё знают. — Эмилия места себе не находит. Мы думали, ты погиб. Когда увидели в новостях — обрадовались, но ненадолго. Как же так, Бойд? - Джимми проникается происходящим, не перестает держать итальянца за плечо, пытаясь рассмотреть лицо старшего брата. Конте только хмурится.
Верона жива?
Вопрос, который крутился в его мыслях все это время, не переставая, круг за кругом, раз за разом, не давая ему покоя, опуская мысли о том, что его, действительно, ищут, будто не веря в это на самом деле, считая ошибкой, ерундой, но тем не менее скрывая свое лицо за чёрной бейсболкой. Замирает, пока Джимми смотрит на него в непонимании, видимо, в его голове не укладывается, как может интересоваться кем - то, когда у него самого проблем выше крыши. Мягко кивает. Бойду недостаточно. — Звони. Ну, звони, Джимми. - Его телефон всегда определялся, как неизвестный, и потому Конте не переживает, диктует домашний номер, и сразу после того, как слышит голос Вероны на том конце трубки, сбрасывает звонок, отдавая телефон обратно брату. Кивает в благодарность.
Бойд. Здесь повсюду копы. Они были у меня, были у Эмилии, были здесь и еще Господь знает, где. Приходи завтра, я что - то придумаю. - Джимми кивает головой утвердительно, итальянец кивает также, крепко жмет руку брата, обнимая его после.
Какой сегодня число? - едва слышно, пока братские объятия еще крепки, Бойд спрашивает так, как будто стыдится этого вопроса, на самом же деле — ему, действительно, неловко. Так глупо, не ориентироваться в пространстве и времени. Джимми отвечает, что сегодня четверг. Прошло около десяти дней его забытия, если Конте правильно считает. Младший брат утвердительно кивает, мол, это действительно большой промежуток времени. Они  прощаются, еще дважды жмут друг другу руки, и после Бойд кивает младшему брату, чтобы шел по своим делам, не задерживал с ним. Сам же задерживается, провожая Джимми взглядом, дожидаясь пока тот скроется за дверьми бара, и затем будто тень — проникает туда же. В то самое помещение, где они впервые встретились с итальянкой. Джимми сказал, что здесь они уже были, значит, как минимум, не вернутся в ближайшее время. А сейчас время для него — лучший подарок. Конте устраивается на небольшой лавочке возле шкафов, подкладывает под голову толстовку, и не спит всю ночь. Всю чёртову ночь гоняя в голове мысли. Но ни одной о том, как такое могло произойти, за то все о том, как из этого выбираться. Ночь тянется бесконечностью времени, он срывается дважды, желая увидеть ragazza. Наконец, осознавая, насколько ему её не хватает. Насколько ему физически нужно убедить в том, что с ней всё в порядке, что она жива. Пусть не невредима, но точно жива; ему хочется знать, что она в безопасности, что копы не переворачивают весь её дом вверх дном, желая найти сами не зная что. Конте держится из последних сил, уговаривает сам себя, что больше им не нужно встречаться, что так будет безопаснее. Для неё, только для неё.  Её безопасность превыше его импульсивных желаний. За эту ночь ещё трижды не даёт себе сорваться. Рычит буквально, и откровенно не понимает, что ему дальше делать, потому что впервые оказывается в такой ситуации.
Ближе к утру смыкает глаза всего на несколько секунд. Затем — резко просыпаясь. Находя себя в знакомой обстановке. Слыша, как Джимми ругается на шкафчик, который отказывается закрываться. Присвистывает вновь — младший брат ругается на итальянском, выясняет, как он вообще здесь оказался. Конте выслушивает кучу ненужных слов, пропускает их мимо ушей, просит брата об услуге — доехать до его квартиры, взять самое необходимое, всё, что посчитает нужным — ему плевать, что это будет. Джимми соглашается, у Конте есть ещё пара часов на то, чтобы поспать, организм берёт своё, особенно, когда ему нужно выздоравливать.

Боже, Бойд. Бойд. - Эмилия кидается на него сразу же, моментом начиная плакать, с порога бара, закрытого сегодня для обслуживания. Джимми починил все камеры, повесил их наконец как нужно — по периметру, теперь всё происходящее на улице — перед глазами итальянцев. Бойд аккуратно просит сестру, чтобы отпустила его. Искалеченное лицо смотрит прямо в её глаза. Фингал под глазом, куча ссадин и царапин, рана на виске — его лицо мало похоже на лицо того самого итальянца, которого все знали. И взгляд совершенно другой.

Не закрывай бар, Джимми. Чем больше народу, тем лучше. - Джимми тут же кивает ударяясь в соцсети, чтобы созвать народ. Конте выбирает столик в самой глуби бара, наливает себе виски, удаляясь к нему. Они поймут, что разговоры о том, что сейчас делать, Бойду не нужны, потому что он не знает. Присаживается на мягкие диванчики, обитые кожей, кепку поглубже на глаза, накидывая капюшон чёрной толстовки, вертит в руках бокал виски, так и не притронувшись к содержимому. Наконец достает телефон Вероны из кармана; тот, что все эти дни оберегал, словно самое огромное в мире сокровище. Оберегал так, как должен был бы оберегать Верону, но не_смог. Ты не смог, Бойд. Телефон — на стол, так и не позволяя себе выпустить его из рук.

Отредактировано Boyd Conte (2022-11-28 21:45:24)

+1

3

По темному коридору, путаясь в собственных ногах. Пальцами по стенам, на ощупь продвигаясь, знаешь, нужно идти дальше, еще чуть-чуть, шаг за шагом, по скользкой плитке, не замечая как с каждым разом шаг становится все тяжелее, вязкой трясиной обволакивая, силком к полу притягивая; ты только иди девочка, не останавливайся.
Запах гари в кромешной тьме, как единственный маячок к выходу. Яркая полоска — очертание двери, толкаешь пальцами, открывая и тут же заваливаясь в помещение, объятое пламенем. Падаешь на колени, склоняя голову вниз и тяжело выдыхая, не сразу осознавая, в какой комнате находишься. Взглядом к ладоням, что сверху на фотографии, — той, что есть только в цифровом виде у тебя; той, что сделала всего день назад; где ты с Бойдом у самого бара, где ты игриво тянешься к его щеке, на деле целуя уголок его губ; где он подхватывает тебя, прижимая к себе, а ты смеёшься, не спуская с него взгляда; где вы так счастливы, оба, смотри.
Фотография за фотографией, калейдоскопом воспоминаний, когда пламя захватывает уголок одной из них, мерно поглощая по всей поверхности. «Я говорил тебе, уйти», резко вскидываешь голову вверх, — ты нашла его, он здесь. «Бойд», хрипло выдыхаешь, поднимаясь с колен, шаг в сторону, следуя за голосом, что продолжает «Я говорил тебе уйти».
«Бойд, пожалуйста», шаг навстречу, протягивая ладонь. Темная фигура в дверном проеме, знаешь, что его.
Огненный столб, от кровати к стене, где висит итальянский флаг, сминая его за доли секунд, змейкой по потолку, вспышкой падая перед твоими глазами. Бросаешься вперёд, тогда как следовало сделать два шага назад. К дверному проему, там — ничего, кроме глубокой пропасти, куда ты опять падаешь, погружаясь в вязкую тьму.

Сперва — звуковой сигнал от прибора, синхронно с пульсом у тебя в висках.
Спустя секунду — с трудом раскрываешь глаза, жмурясь от яркого света.
Там — белый потолок одиночной палаты, примочки по всему телу, пульсометр маячком на пальце.
Беспомощный взгляд в сторону — закрытые двери, через небольшое окно видишь патруль у входа, двое полицейских, которые пускают только медперсонал.
Взглядом в сторону окна, — одинокое кресло с треснувшей обивкой.
Тянешься телом на бок, с трудом переворачиваясь, срывая датчики со своего тела, тянешься вперёд, чтобы встать, но получается едва ли, — падая на пол с кушетки, когда к тебе подлетают, чтобы вернуть на прежнее место; хрипишь, сопротивляясь, слабо отмахиваешься от помощи, зная сейчас только одно — тебе нужно вернуться к той двери, нужно найти мужчину, нужно спасти его.
«Поднимите ее»
«Отпустите меня», слишком тихо, хотя внутри ты кричала от злобы.
«Держите», по рукам и ногам, прижимая обратно к кровати.
Нет.
Вертишься, находя в себе остатки сил.
Нет.
Руки пытаешься вырвать, когда свои едва ли ощущаешь собственным телом.
Нет.
Взглядом отчаянно цепляясь за дверной проем, открытый на два сантиметра. Высокая фигура толкает дверь ботинком, заходя внутрь палаты. Сигарета меж его пальцев поджигает обои в твоей комнате, в одно мгновение возвращая тебя обратно, в вязкую пропасть.

Ты пытаешься его найти.
Снова и снова.
Терпишь неудачу.
Снова и снова.
Бросаешься вперёд, задыхаясь от гари. Оборачиваясь по сторонам, в лабиринте из огня, от одного этажа ко второму, сменяя декорации своей комнаты на его кухню, следом — бетонные коридоры химчистки, и снова по кругу.
Слыша только его голос в своём сознании «Я говорил тебе, уходи».
Кричишь ему, чтобы услышал тебя.
Спотыкаешься, падая, проваливаясь в вязкое болото, пальцы тянешь вверх, когда видишь его силуэт сверху.
Он говорит тебе снова «уходи».

Плач матери за дверью, она хочет пройти к тебе — не пускают. Слышишь голоса своих младших, не всех, только Луиса и Мии. Сестренка смело протягивает свою книжку полицейскому с просьбой, чтобы он почитал за неё, когда ей отказывают в личном визите.
Отключаешься, снова проваливаясь в темноту.

Сигаретный дым у раскрытого окна.
Мужчина в очках с роговой оправой, хромает на правую ногу, всегда в сером плаще поверх белой рубашки, кобура на поясе, смятая пачка сигарет в руках, не сразу убирая после того как прикурил.
Ты предпринимала ещё несколько попыток к бегству, поэтому была обездвижена наручниками на левом запястье.
«Мы могли бы обойтись без этого», реагируя на звон металла о металл, оборачиваясь на тебя, когда едва раскрыла глаза.
Отворачиваешься от него, не желая говорить и слова.
Он уже приходил к тебе, детектив, который расследует дело со взрывом химчистки.
«По протоколу я не могу проводить допросы в палатах, поэтому все сказанное, останется между нами», двигает стул ближе к твоей койке, садясь на него и встретившись с тобой внимательным взглядом. «Сейчас ты числишься свидетелем, но ничто не может помешать мне сделать тебя соучастницей», каждое слово молотом по наковальне, он хочет, чтобы ты пошла с ним на сделку, но добивается ровным счетом ничего, когда ты — смело в его глаза, продолжая играть в молчанку.

Джейк принёс тебе одежду, но его не пропустили. Один из стражей передал сам, предварительно проверив сумку на наличие детонаторов.
Все тело — дикой болью отзываясь, но хотя бы сейчас — ты способна держаться на ногах.
Выходишь из палаты, следуя к стойке регистрации. За тобой сразу двое из патруля, не давая возможности увильнуть.
Тебя выписывают, ставишь подпись в нескольких местах, чтобы после этого выйти из главного входа, — раздвижные двери в стороны, машина детектива уже напротив, призывая тебя отправиться сразу в участок.

Там — узкий коридор и комната для допросов, зеркально почти такая же, как та, в которой ты была намертво привязана к стулу. Застываешь на пороге, всего на доли секунд, после — проходя и занимая своё место.
Взглядом — к большому зеркалу, будто вырезкой из «Настоящего детектива».
Тебя спрашивают, как ты оказалась в химчистке. Ты врешь, как и раньше, когда он задавал типичные вопросы не под запись, ещё когда ты лежала на больничной койке.
Детектив пытается вывести тебя на диалог, на стол летят фотографии, одна за другой, будто стоп-кадрами с камер слежения химчистки. Там — Бойд, с ружьем заходящий в здание, ещё одна — он на рецепции, следом — выстрелом в потолок, направляясь глубже в здание. Пальцами ведёшь по одному из снимков. Там — его профиль крупным кадром, когда он сшибает дверь и стреляет в ногу первого, кто попался под руку. «Ты его знаешь?», вопросом, который не выйдет проигнорировать. Качаешь головой, бросая фотографию обратно на стол, не в силах произнести это вслух.
Мужчина собирается повторить вопрос, чтобы надавить сильнее, но ты опережаешь его «Послушайте, я уже вам все рассказала. Я просто попалась не в том месте, не в то время. На моем месте мог оказаться любой, кому нужно было почистить свои вещи. Мне повезло, что я выбралась живой. Я не знаю, что стало причиной взрыва, но точно не пятно на моем ковре», взглядом в его глаза, не отрываясь. «Я сказала вам все, что знаю. И если у вас больше нет вопросов, я пойду», отодвигаясь на стуле. Тот встаёт тоже, всем видом показывая, что не даст тебе уйти. «Для протокола, вы допрашиваете несовершеннолетнюю без присутствия одного из родителей», ты знала свои права и это нередко открывало перед тобой даже наглухо забитые двери. Этот раз не исключение.
Выходишь, слыша его голос за спиной, — обещает, что это не последняя встреча.

Гулом в барабанных перепонках.
Каждый шаг делая навстречу долгожданной свободе, толкая дверь перед собой, наконец выходя из полицейского участка. Быстро, насколько это было сейчас возможно, продвигаешься по улице, сворачивая в переулок, оттуда — в ещё один, на секунду останавливаясь, чтобы выдохнуть. Спиной к кирпичной стене, сползая вниз, пряча лицо в ладонях, едва держась, чтобы не закричать.
В больнице ты видела лицо Бойда по новостям, громкие заголовки прессы говорили о том, что он виноват во взрыве и массовой резне персонала химчистки.
Кусаешь губы, пытаясь держать свои эмоции под контролем, когда они — слезами по глазам, стоит только вспомнить, как он отправил тебя к выходу, велел идти дальше, не оборачиваться.
Ты боялась, что он погиб при взрыве. Больше всего в жизни боялась того, что никогда его не увидишь. Но весь город сейчас говорил о том, что он на свободе. Весь город его искал, с периодичностью в двадцать минут пуская горячие новости о недавнем происшествии. Его лицо — черно-белой фотографией на весь экран, имя, возраст, национальность, — все, что могло отпечататься в памяти, горячая линия мигающим номером, «звоните, когда увидите преступника».
Вытираешь лицо руками, поднимаясь с земли. Ты не можешь этого допустить, но и оправдать его тоже не способна.
Все вопросы детектива — под одну дудку, сваливая всю вину за произошедшее на итальянца. Угроза у больничной койки только укоренила в тебе уверенность, что ему нельзя доверять. Он не пытался разобраться в том, что произошло. У него уже была своя версия, единственно верная для прессы, полиции и твоих похитителей.

Возвращаешься домой ближе к вечеру, автобусом с несколькими пересадками.
Там младшие, которые тёплой волной накатывают на тебя с самого порога. Задают много вопросов, желая узнать что произошло, почему ты оказалась в больнице, что ты делала в химчистке и почему Бойда разыскивает полиция. Оставляешь все вопросы без ответа, ссылаясь на то, что устала. Тебе предлагают перекусить, Луис зовёт на кухню, рассказывая по пути какие-то свои истории, просто чтобы переключить тебя и не наседать, когда следует — дать время выдохнуть. Все следуют его примеру, каждый рассказывает о чём-то своём, делятся новостями за прошедшую неделю. Миа не отходит от тебя ни на шаг, садится рядом, сжимая твою ладонь своей и не отпуская до самого конца трапезы.

Следующие три дня жить на автопилоте. В школе — игнорировать косые взгляды в свою сторону; учителя намекают, что ты можешь обучаться дистанционно, отмахиваешься, тебе нужно готовиться к экзаменам.
Дома — заботы по расписанию.
Поиск новой работы.
Попутно — штудирование новостей, в попытке найти хотя бы какой-то намёк на местонахождение итальянца.
Несколько раз подмечаешь патрульную машину у своих окон.
На автобусе добираешься до квартиры мужчины — там все перекрыто.
Ещё два раза — в бар, Джимми отрицательно машет головой. Беспокойство в его глазах отражается волнением в твоих. Уходишь сразу, не задерживаясь и возвращаясь домой.

Вечер погряз в домашних заботах и приготовлениях к экзаменам.
Вы редко пользовались домашним телефоном, и зачастую игнорировали его до последнего, но только не в этот раз.
Всего два гудка и ты подбегаешь к нему, перехватывая трубку. «Алло?», вопросом застывая на несколько мгновений, трубку прижимая ближе к уху, будто боясь потерять эту фантомную связь, когда все сердце ощущало его на другом конце провода. Хочешь произнести его имя, чтобы убедиться, но не можешь позволить себе такой оплошности, опасаясь прослушки. Так и замираешь, пока звонок не собьётся — инициатором с той стороны.
«Кто это был?»
«Делай домашку, Софи. Я проверю через минуту».
Взглядом за окно — там снова огни патрульной машины, проезжающей мимо.

Утром следующего дня отправить своих в школу, самой взяв выходной. Уведомление со страницы бара в инстаграме — сегодня каждый второй бокал бесплатно. Будто намеренно, желая созвать как можно больше народа.
Маячком для тебя — беги.

Накидывая куртку, выходишь из дома и следом — окольными путями, чтобы не быть замеченной, выходишь на соседнюю улицу, оттуда на автобусную остановку и уже спустя целую вечность — добраться до бара с яркой красной вывеской. Забежать туда, слишком резко толкнув двери ладонями. Сразу к барной стойке, там Джимми обслуживая клиентов. С надеждой к нему, опираясь о стойку ладонями, «есть новости?», не называя имени, он и без того в курсе о причине по которой ты исправно штудируешь его бар.
Обходится коротким кивком за твою спину и в этот миг все внутри тебя жаждет сорваться с места как можно скорее, уже в следующую секунду, давай же!
Медленно оборачиваешься, взглядом ведя по помещению. Бильярдный стол, телевизор над музыкальным автоматом, забитые столики, спиртные напитки, громкие голоса, смех, музыка, — он.
Тёмной фигурой в углу зала.
Шаг навстречу, взглядом жадно цепляясь за его силуэт, такой, что едва ли не сливался с тусклым освещением той зоны.
Ещё один, не размыкая связи, взглядом по его одежде, пытаясь зацепиться за очертания лица.
Ещё один, группа подвыпивших тебе навстречу, проходишь мимо них, как в наваждении, видя только Бойда перед глазами.
Ещё, едва держась, чтобы не сорваться с места, преодолевая остаток за доли мгновений. Нельзя привлекать лишнего внимания, нужно быть осторожной.
Ещё, сердцем обрываясь, ныряя на диванчик напротив. Взглядом неразрывно — по нему, пальцами потянувшись к его лицу, просто чтобы прикоснуться, чтобы убедиться, ощутить его под своими подушечками. «Бойд», одними губами произнося, аккуратно к его скулам, мягко соприкасаясь.
Только не говори «уходи».

Отредактировано Verona Coppola (2022-11-29 02:18:21)

+1

4

Джимми был из тех, для кого семья была превыше всего. Если опустить его недопонимания с отцом, то у него стоило бы поучиться тому пониманию, которое он всегда вкладывал в слово “семья”. Он готов ради них на многое; ради матери, ради Эмилии, ради Бойда. И сейчас, не задавая лишних вопросов, Джимми просто кивает головой, соглашаясь помочь брату. Бойд не вдается в подробности, сейчас он очень эгоистичен, он не спрашивает, как именно Джимми проберется в его квартиру, как откроет двери, как увернется от копов в случае беды, Конте пускает это на самотёк. Джимми обещает справиться сам. Спустя пару часов его брат появляется на пороге бара с чёрной сумкой. Она не забита до отвала, но и не пуста. Итальянец специально не стал просить принести ему что - то определенное, оставил все решения на плечах брата, знает ведь точно — на него можно положиться. Джимми кладёт сумку на лавочку, спрашивает у старшего, нужна ли помощь, и получая короткий отрицательный взмах головой, удаляется за барную стойку. Ещё через несколько часов приходит сестра. Джимми не спрашивал у брата, можно и нужно ли ей приходить, да и сама Эмилия навряд ли бы спросила, он не уточняет, как они координируются, но знает точно, если за это отвечает Джимми — можно быть спокойным. Бойду не нравится, когда сестра плачет на его груди; не нравится, когда она старается что - то придумать; не нравится, что она не уехала в конце концов. Конте осторожным движением освобождает себя самого из её объятий. Втроём они остаются ненадолго, но всё же успевают обсудить какие - то моменты. В большинстве своём, итальянец молчит. Он и раньше был не сильно разговорчив, сейчас — практически не проронил ни слова. Родственники пытались узнать у него детали произошедшего, пытались расспросить о том, что слышали в новостях. Они слишком хорошо знают своего старшего брата, чтобы поверить в эту чушь. Новостной канал вплетается в их разговор, будто специально. Конте поднимает взгляд с барной стойки на экран большого телевизора — видит себя, снова усмехается, Эмилия — к нему непонимающим взглядом. Он не будет объяснять. С экранов вещают о том, что это Бойд взорвал здание, расстрелял всех, кто там был, и вероятнее всего, это он убил Кеннеди. В подтверждение всего сказанного, на экране снова он, с ружьем на ресепшене, женщина, что напомнила ему миссис Чо, и громкий выстрел в воздух, разрывая тишину неработающей химчистки. Если бы его спросили, изменил ли бы он что - либо в своих действиях тогда, он бы точно ответил — нет. Шаг за шагом повторяя каждое проделанное действие. Верона жива. Практически цела. Это было его целью, его желанием, и он достиг этого, во что бы то ни стало. — Переключи. - Понимает, что Джимми и Эмилия хотят знать правду, но он не готов говорить. Ни с кем. Ни сегодня. Никогда. — Может, сходить в полицию и рассказать всё, как было? - Эмилия не унимается, ловит осуждающий взгляд младшего брата, и замолкает. Об этом Бойд тоже думал, только более чем уверен в причастности своих новых знакомых ко всему этому. Купленный коп не такая уж и редкость в Штатах, он ни раз об этом слышал, самое время — убедиться.

Тянется к аптечке, что лежит в шкафу наверху, в раздевалке. Достает необходимое, обрабатывает раны, до которых может дотянуться. Всего лишь перебинтовать, смазать первым попавшимся раствором, и забыть о них, как о страшном сне. Подойти к зеркалу после, снимая капюшон и кепку, рассмотреть ближе. Взгляд, который даже он сам не узнает. Глаза, что потухли еще в тот момент, когда он увидел Верону на экране своего мобильного. Шумный выдох, решает не обрабатывать раны, а снова скрыть их за черным козырьком. Умыться, почистить зубы своей щеткой, которую Джимми заботливо упаковал в чехол, дальше — осмотреть сумку, несколько вещей, зарядка для телефона, подойдет и для телефона Вероны, но он решает этого не делать, все также крепко сжимая его в кармане штанов, проверяя каждые десять минут на месте ли он. Сумку спрятать в самый дальний шкаф, не закрывая, не зная точно на сколько он тут задержится. Выходит из административного помещения, и в тот же момент советует Джимми не привлекать лишнего внимания властей, а вот народа — можно, просит его не закрывать бар, рукой проводит по плечу сестры, затем удаляясь к столику далеко внутри бара. Джимми окликает его, чтобы передать тарелку только что приготовленных крылышек, не хочет обижать брата, и потому забирает её с собой, как и бокал виски. Сочетание так себе, но ему не до этого.

Мыслей в голове слишком много, потому они все путаются между собой. Бойд не может ухватиться ни за одну из них. Не может понять, как ему действовать, но точно знает, что решить всё это должен сам. Конте никогда не был в розыске, в чужой стране, без единого домысла о том, как выбраться из этого дерьма. В размышления не проваливается, потому что здравого — ни одного; появляться на пороге полицейского участка затея не из лучших, скрываться и провести всю жизнь в бегах — совсем отвратительная; как действовать масштабно — не знает. Бокал вертит в пальцах, также проводя другой рукой по экрану телефона Вероны. Кепку чуть ниже на глаза, сливаясь с темнотой помещения; чуть опустится на диванчике, затем в повороте головы к барной стойке — разглядит силуэт.

Несколько шагов вглубь бара. Она приближается.
Несколько шагов до его столика. Совсем близко.
Несколько секунд на раздумья — вдруг не он.
Несколько мгновений позволяя её пальцам коснуться его лица.
Да, ragazza, твой праведник совсем не в форме.

Бойд не отреагирует, не потому что не хочет, а потому что — так лучше. Его сердце и все его нутро рвется к ней, когда он чуть поднимая взгляд рассматривает её. Покалеченная девчонка с испуганным, но всё таким же бойким взглядом. Конте опускает глаза. Единственное его желание — уберечь её. И хотя он не смог сделать это до произошедших событий, может быть сможет сейчас. Молча забирает её руку в свою, задержавшись только на одно мгновение, кладет её руку на поверхность стола, свою затем убирая. Взгляд поднимая на неё, едва заметно, из - за того, что верхняя часть лица скрыта бейсболкой. Она заметит небритые скулы, заметит, как пополнилась его коллекция шрамов, и об этом он вряд ли станет рассказывать. Некоторое время молчит, но всё также смотрит в её глаза, будто отсутствующим взглядом, и здесь он не играет ни капли. Он перестал существовать ровно в тот момент, когда девчонка попала к преследователям; перестал существовать в тот момент, когда Майкл произнес слова о том, что если бы Конте взял трубку, то ничего бы не было, избрав тактику игнорирования, Бойд подверг Верону еще большей опасности. Так он считает сейчас, так, как ему навязали; навязали его еще неокрепшему сознанию.
Он не знает, сколько времени он молча смотрит в глаза Вероны.
Не знает, сколько еще будет размышлять об этом всем.
Но знает точно, что безопаснее всего ей будет без него. Особенно сейчас, когда копы могу подтасовать это дело любым удобным способом. Застань они её рядом с ним — тут же бы вписали в соучастники. Итальянец точно не знает, как они действуют, но наверняка, они уже давили на девчонку, желая вызнать информацию о нем. Бойд не может себе позволить дать им еще больший шанс для того, чтобы схватить Верону.
Двумя пальцами двигает телефон по столу — к ней. — Возьми. И уходи. - Спокойно. Без надрыва и без каких - либо эмоций; прямо в её глаза, не оставляя ни единого шанса на то, чтобы она сомневалась, чтобы подумала, что он просто делает это для нее, потому что так надо. Да, это так. Но он не даст ей так думать.

+1

5

Подушечками по его коже, аккуратно, едва дыша.
Пальцами замирая у его скул, в жажде броситься ему в объятия.
Дыханием обрываясь, когда он перехватывает ладонью твои пальцы, без резких движений, вниз на столешницу, тут же убирая свою, будто это была… ошибка.
Что ты пришла сюда — ошибка?
Что нашла его — ошибка?
Что происходит сейчас, все это — ошибка?
Губами раскрываешься будто в попытке что-то произнести, но не способна, когда его холод прошибает сквозь кончики пальцев. Когда его взгляд по тебе — отсутствующим теплом, не видя перед собой ту девчонку, которой ты раньше была для него, будто не замечая тебя вовсе.
Это все… ошибка?
Взглядом по его глазам, цепляясь, как за последний оплот надежды.
Темные карие, холодом тебя обжигая.
Темные карие, которые когда-то смотрели с теплом.
Те самые карие, которые внимательно изучали тебя, когда вы — напротив друг друга на его кухне, делясь историями, которые не обсуждали вслух, только с самими собой, держа под прочным замком, так ведь надежней, правда? Пропуская друг друга чуть дальше, ближе к сердцу, раскрываясь как ни перед кем другим, только друг перед другом; это не может быть ошибкой, правда?
Те глаза, что смеялись вместе с тобой, что поддерживали, что смотрели с заботой, в миллиметре друг от друга, прикрываясь за мгновение до поцелуя; они не врали тебе, правда?
Каждая секунда, проведённая в его объятиях, засыпая.
Каждое мгновение, когда ваши взгляды пересекались.
Каждая улыбка на лице; смех, отпечатком в фотографиях на телефоне; шёпот у твоей шеи с предложением войти.
Долгие расставания в машине, поцелуи на прощание, душераздирающей теплотой во взглядах пересекаясь, отпуская друг друга нехотя, когда хотелось только одного — не выпускать, — его пальцы из своих ладоней; не отдаляться, ни на шаг дальше; не уходить от него, оставшись рядом, на день, два, три, возможно целую вечность, просто быть рядом, не выпуская его из своих объятий.
Все это… не может быть ошибкой.
«Бойд», наконец выдыхая, слишком тихо, чтобы он услышал это через музыку, что глушила сознание.
Тебе плевать на опасность. Ты осознаешь, что нельзя связывать себя с преступлениями в химчистке, понимаешь, что одной ногой за решеткой сейчас, стоит кому-то распознать в мужчине того, кто в розыске, фотографией на весь экран за твоей спиной, экстренным выпуском новостей о ходе расследования, напоминая об опасности, которую он несёт обществу, демонстрируя кадры с выстрелом, один и второй, чтобы наверняка очернить его образ.
Не оборачиваешься на кадры за спиной, зная едва ли не наизусть весь лживый текст, прописанный у ведущих новостей.
Вместо этого — взглядом к нему навстречу, едва ли находя его зрачками под плотной тенью от бейсболки.
Не сразу отводишь взгляд вниз, совсем не сразу реагируешь на телефон, что он подтянул пальцами к тебе ближе; только после фразы «возьми и уходи», грохотом обрушаясь на тебя, бросая в вязкую темноту, где огненный потолок твоей комнаты, где пламя перекрывает доступ к кислороду, где его темная фигура впереди, голосом внутри сознания говорит тебе — уйти.
Нет.
Пальцами к его, слишком резко.
Пальцами к его, перехватывая когда хотел отвести ладонь в сторону.
Пальцами к его, цепляясь и сжимая с той силой, на которую была способна.
Не веришь, что он это всерьёз.
Не веришь, что способен сейчас произнести это, когда так сильно необходим тебе.
Не веришь его голосу. Его глазам сейчас. Ничему не веришь.
«Нет», четкое.
Твердостью во взгляде — к его глазам.
Решительностью, что не терпит возражений.
Мольбой на кончиках ресниц; только выслушай, просто послушай.
«Мы все решим», чуть склоняясь к нему, все ещё стараясь не привлекать лишнего внимания. «Мы со всем справимся, мы ведь обещали друг другу — вместе».
Пальцы его перехватываешь ещё сильнее, большим ведёшь чуть выше,  соприкасаясь с его костяшкам — сбитым до самой крови,; аккуратно, на самой поверхности, будто твои прикосновения могли ему навредить.
«Давай уйдём отсюда», тихо-тихо произносишь, склоняясь в его сторону — ещё ближе, чтобы расслышал твоё искреннее и такое трепетное «пожалуйста».
Просто уйдём.

+1

6

Россыпью ударов тока по всему телу — её прикосновения к его руке.
Цепляясь. Кончиками пальцев за его пальцы.
Взглядом. По его глазам, ища в них отголоски того тепла, что было между ними совсем недавно.
Посмотри, всего несколько дней назад вы были близки, вспоминаешь, Бойд? Но из его памяти будто стёрты эти воспоминания, разум будто бы борется за то, чтобы не пускать его туда. И только где - то в душе, в самом потаенном её уголке — маленький едва тлеющий огонёк.
Конте будто не чувствует ничего. Совсем ничего. Будто пустота заполнила его всего. От макушки до кончиков пальцев. Огромное вязкое — ни - че - го. Это он ощущает сполна. А ещё ощущает её крепкое, цепкое прикосновение; чуть склоняет голову, слышит её слова где - то, словно вдалеке; слышит, как мягко она зовёт его по имени, так, как не звал еще никто в жизни. Маленький едва тлеющий огонёк — разгорается.
Итальянец поднимает взгляд, сначала — на их сцепленные пальцы. Задерживаясь, немыслимое количество времени проводя в тишине, одной на двоих, даже когда вокруг столько людей. Он хочет сказать ей очень многое; хочет делиться всем так, как делился сидя у себя в квартире, на кухне. Может быть даже хочет есть то, что приготовила она, а не зажаренные крылышки, что лежат в тарелке на краю стола. Он хочет смотреть в её глаза, рьяно; хочет смотреть, как в её взгляде пляшут бесята. Он хочет ей улыбаться, поймав её улыбку — ещё шире. Но внутри — пустота.
Поднимает взгляд в её глаза, как и несколькими мгновениями раньше. Он слышит, о чем она говорит, о том, что они должны бороться вместе, о том, что они что - то обязательно придумает, о том, что им нужно уйти. Вот только Бойду некуда больше идти. Возвращаться в свою квартиру нет никакого смысла. Прийти в дом к Вероне — значит подвергнуть опасности всех, кто там находится. В конечном счете и здесь он не задержится, потому что рано или поздно сюда тоже придут.
У Конте сводит пальцы от того, что за картинки мелькают в его голове, стоит ему только представить, что хоть кто - то переступает порог дома Вероны; как испугается Миа, как будет доказывать свое ragazza, как будут заступаться мальчишки. Всё это — слишком важно для того, чтобы позволить вот так просто случиться такому повороту событий.

Он не подпускает её к себе.
Мягким движением, без резкости освобождает свою руку от её прикосновений, двигает телефон еще ближе. Знает, насколько эта девчонка настырна и характерна, но в эту секунду, в эту чертову минуту он просто не может отступить, не может позволить случиться тому, что разрушит её жизнь, и ещё целый дом маленьких и очень любопытных жизней; не может стать причиной этому.

Нет никаких — вместе. - Хочет назвать её по имени, но не позволяет себе даже этого. Без объяснения причин, потому что она найдёт еще тысячи, чтобы противопоставить ему.
Знает, точно знает, как делает ей больно. Делает больно и себе самому, но сейчас единственное, что у него есть — пустота; он должен справиться с ней. Должен сам пройти весь этот путь. Он не говорил с братом, не говорил с сестрой, и наверняка не заговорит в ближайшие недели. Он привык справляться с тем, что свалилось на его плечи — сам. Он привык беречь тех, кто ему дорог. Так вот, Верона, так уж случилось, что ты стала дорога. В одночасье, за какие - то странные дни в круговороте событий. И единственное его желание — защитить, уберечь, а когда он рядом это невозможно. Однажды он уже чуть не потерял тебя. Перед глазами только и мелькают картинки того, как руки и ноги девушки привязаны к стулу, а рот заклеен черным скотчем. Теперь — это его кошмар.

Забирай телефон и уходи.

Резко.
Холодно.
Затем откидываясь на спинку дивана, чтобы больше не было соблазна поддаться на её прикосновения.
Так и не сможет назвать её по имени.
Так и не даст шанса маленькому, едва заметному, тлеющему огоньку разрастись до нужных пределов.

Отредактировано Boyd Conte (2022-12-01 22:17:01)

+1

7

Пальцами за его кожу цепляясь.
Пожалуйста.
Зрачками за его, чуть склоняя голову, чтобы заглянуть под тень от бейсболки, найти там его, чтобы зацепиться, как за последний оплот надежды, чтобы он почувствовал, что ты рядом, чтобы понял, что тебе не страшно, чтобы согласился сделать все вместе, чтобы не гнал тебя больше, никогда в жизни не произносил тебе этих слов, он ведь не всерьёз, правда? Ему просто нужно время. Ему нужно дать понять, что он не один, что ты не боишься, что вы со всем справитесь, — вместе. Только так и никак иначе, правда?
Пальцами ещё сильнее цепляясь, не чувствуя от него отдачи.
Задыхаясь от нехватки слов, так сильно желая разрушить ту стену, что выросла в одно короткое мгновение между.
Так сильно желая изменить прошлое.
Желая откатить все до самого начала, не идти в тот чертов клуб, не снимать видео, просто остаться дома, быть со своей семьей, один день тишины, чтобы следующим вечером мать отправила тебя в этот бар, чтобы угостить дядю тыквенным пирогом, — она ведь говорила тебе, а ты совершенно забыла исполнить ее волю, — и ты бы обязательно встретила здесь Бойда, ты знаешь, ощущаешь это, прямо здесь — на кончиках пальцах переплетением, таким, что не разорвёшь холодным «уходи», или?
Его ладонь поверх твоей, разъединяя.
Его ладонь убирает твою в сторону, холодом обжигая.
Ладонь, пальцами подталкивая телефон ближе.
Губы произносят твёрдое «нет никаких — вместе».
Верона.
Нет никаких — вместе, Верона.
Нет никаких — вместе, девочка.
Нет никаких — мы, глупая.
Никаких ты и я.
Ничего.
Ничего нет, слышишь?
Больше ничего не осталось.
Пустота только.
Видишь?

Взгляда не отводя от его лица, теряя четкость картинки.
Ты никто для него, видишь?

Губы раскрывая, чтобы вдохнуть, но выходит едва ли, комом в глотке сжимая, воздух не пропуская.
Ты чужая ему, видишь?

Белым шумом застывая в ушах, его фраза на повторе, будто испорченной пленкой, по кругу — «уходи»

«уходи»

              «уходи»

Взгляд опуская вниз.
Медленно.
Тебя мало на что хватает сейчас.
Соприкосновением ресниц друг о друга, сбивая маленькую слезу, вниз по щеке, разбиваясь о холод его безразличия.

Ты не нужна ему, — уходи.

Пальцами по столешнице, сгребая телефон.
Не смотреть на него. Больше не посмотришь.

Подняться с диванчика, помогая себе руками.
Такая слабая сейчас. Поэтому ты ему не нужна?
Шаг от него, отворачиваясь спиной.
Такая жалкая сейчас. Поэтому ты ему не нужна?
Ноги, будто налитые свинцом, задерживают, будто давая шанс на последнее слово, но ты не находишь, что сказать, не можешь сейчас, не способна выдавить и слова, когда все сердце — вдребезги, до скрежета сжимаясь внутри грудной клетки; уходи.
Давай же, уходи.
Маленькая глупая девочка. Думала, что нужна ему.
Маленькая глупая девочка. Думала, что близка ему.
Такая ещё маленькая и глупая. Никому не нужная. Брошенка.

Нет.
Телефон в нагрудный карман.
Нет.
Сжимаешь кулаки, смахивая слёзы.
Нет.
Ты не обернёшься больше.
Нет.
Ты не пойдёшь ему навстречу.
Нет.
Он не нужен тебе. Он не нужен! Так ведь?! Не нужен!

Толкаешь дверь, выходя наружу.
Не оборачивайся, нельзя.
Он ведь сказал тебе — «уходи».

На автобусную остановку, следом — домой. Не прикасаться к телефону, пытаться забыть про него.
Его нет в твоём кармане.
Его нет в твоей жизни.
Ничего не было.

Сидя в автобусе, подтянуть к себе ноги, обнимая их руками, голову на колени, пытаясь не думать ни о чем сейчас.
Безуспешно.
Закрываешь глаза — он перед глазами.
Открываешь — видишь его.
Взглядом за окно — воспоминанием, как он подвозил тебя в ночь происшествия, молча, без включённого радио, только ты, он и сигаретный дым в салоне пикапа.
Бесполезно.
Отводишь взгляд, цепляясь глазами за окружение.
Там — рекламная брошюра с призывом отведать кафе, где лучшие панкейки в городе. Мыслями — обратно в его квартиру.
Безуспешно.
Обрываешь воспоминания, взглядом по переднему сидению, там парочка, поцелуями ловят друг друга.
Рычишь, отворачиваясь, там — звон ключей в руках одного из пассажиров, вставая чтобы выйти на остановке.
Рваными воспоминаниями, обрывая друг за другом, расталкиваешь людей перед собой, пробираясь к выходу. Оттуда быстрым шагом вдоль по улице.
Ему не нужна такая, как ты. Видишь?
Срываясь на бег.
Не нужна!

Бежать.
Бежать.
Бежать.
Пытаясь скрыться от навязчивых воспоминаний.
Все ещё чувствуя его своей кожей.
Все ещё ощущая его губы на своих, в секунде до поцелуя.
Все ещё в жажде броситься ему в объятия.
Ты не нужна ему, девочка. Слышишь?!

Бежать так быстро, как способна сейчас.
Бежать так далеко, насколько это возможно.
Не видя перед собой ничего, срываясь в слёзы, не чувствуя, как они стекают по щекам.
Просто бежать. Не останавливаться.

Все тело — рассыпаясь на части.
Заходишь в дом, когда ещё никто не вернулся после школы.
На второй этаж, захлопнув дверь своей комнаты.
Останавливаясь посередине, взглядом по кровати, — ты не сменила простыни после его визита, ещё тогда, когда он приходил чинить замок.
По стене — там флаг напротив кровати; мыслями возвращаясь в его квартиру и долгим разговорам на маленькой кухне.
По столу. Он сидел прямо здесь, помнишь. Сидел на этом стуле, когда ты тянулась за перекисью, чтобы обработать свои раны.
Все напоминало о нем.
Даже запах.
Будто его, окутывая тебя с ног до головы.

Ты не нужна ему, помнишь?
Не нужна.
Не нужна.
Не нужна ему!!!

Перехватить стул, резко — о стену, ломая деревянную спинку.
Не достаточно.
Сгрести все с кровати — на пол, после — зарядив в стиральную машину. Прихлопнуть дверцу несколько раз, не в силах закрыть с первого.
Ты не нужна ему, видишь?!
Остановиться напротив зеркала, взглядом по лицу, пальцами цепляясь за кромку раковины, сжимая до побеления в костяшках.
Ты никто ему, слышишь?!
Никто!
Никто!
НИКТО!!
Согнуться в пронзительном крике.
Жмуря глаза, пытаясь оторвать себя от него, пытаясь больше не думать, не вспоминать, не возвращаться.
Дальше, дальше, ДАЛЬШЕ от него!!!

Падаешь на пол, не в силах контролировать себя сейчас.
Падаешь, поджимая к себе ноги.
Ты никто для него, видишь?!

Никто.
Просто никто.
Тебя не существует больше, видишь?

Тебя нет.
Больше никогда не будет в его жизни, слышишь?

Машинка пищит, что стирка завершена, но ты не торопишься ее вынимать.
Так не похоже на тебя.
Оставляя белье внутри барабана, жмёшь на кнопку выключения, скорее на автопилоте, чем по собственной инициативе.
Тебе плевать.
Выходишь из дому, прихватив с собой скейт.
Думаешь, что следует проветриться.
Твои младшие вернуться домой через час, еда ждёт в холодильнике. До остального — нет дела.
Доску на асфальт. Отталкиваешься от земли, проехав вперёд.
Ещё и ещё, набирая скорость.
Безлюдная улица даёт тебе возможность выпустить пар, прогоняя лишние мысли из головы.
«Верона!», окрикивают откудато сзади. Там старенький джип, за рулем твой знакомый, твои подруги на заднем сидении, на пассажирском парень одной из них. «Дерьмовый день?», взглядом по твоему лицу. Хочешь отправить его к черту, но предложение от подруги сбивает все карты. «У нас тусовка намечается, едешь с нами?».
При других обстоятельствах ты бы вежливо отказалась, но сейчас с твоих губ срывается только рваное «Подвинься».

Отредактировано Verona Coppola (2022-12-02 00:35:08)

+1

8

Она не заслужила этого.
Ни одним взглядом.
Ни одним вздохом.
Ни одним шагом в его сторону; только к нему навстречу. Отыскав его среди руин тех самых стен, которые он для самого себя возвел, которые построил и вокруг неё — тоже, не спросив никого.
Не переставая искать, когда следовало бы остановиться; чтобы подумать о своих ранах, о своей боли, о всем случившемся вместо этого — она ищет его.
И, находит.
Чужого. И холодного.

Она не заслужила этого.
В мягком прикосновении пальцев рук — к его.
В желании разглядеть его лицо, поймать своим взглядом — его взгляд. Отыскать, чёрт возьми, в итальянце то тепло, что между ними было.
И оно было настоящим.

Она не заслужила этого.
Ни в одной своей просьбе, тихим, едва слышным голосом.
Ни в одном слове, что едва произносят её губы.
Бойд не смотрит, потому что не сможет выдержать. Не сможет уберечь её. Снова. И так по кругу. Чёткая уверенность в том, что это он не смог защитить её от похищения, что если бы он был чуточку сконцентрированнее, этого можно было бы избежать.
Страх поглощает, и его он накрыл с головой; страх потерять её, страх себя самого, когда он врывается в химчистку, выстреливая вверх, пугая ни в чём не виноватую женщину; он видел перед глазами одну только цель — найти итальянку до того, как может случиться непоправимое.
Цель достигнута, Бойд. В чём твоя проблема?

Тяжёлым движением Верона поднимается с дивана. Конте упирается взглядом в стол. Чёртовы крылышки на тарелке, что бесят его до неимоверного. И стоит ей только уйти — тарелка тут же летит в ближайшую стену, разбиваясь, содержимое задерживается на стене, затем падает вниз.
Стук каблуков его сестры по бару отдаётся в висках и не несёт ему ничего хорошего.
Зеваки оборачиваются на громкий звук.

Ты что творишь, Бойд? - полушепотом, шипением даже. — За что ты с ней так? - Эмилия не отстанет от него, тем более, когда была невольным свидетелем происходящего. Конечно, его сестра ничего не слышала, но могла сделать выводы по тому, как быстро закончился разговор. Верона ведь искала его не для того, чтобы он вручил ей телефон, и все это понимают. Все, кроме итальянца, как будто бы. — Девчонка в слезах убежала из бара, из - за тебя, чёртов ты говнюк. - Конте режут эти слова на кусочки. Он склоняет голову вниз, ничего не отвечая сестре. — Я не лезу в ваши отношения, Бойд, но так нельзя. С ней, и с нами тоже. Ты не стал общаться с нами — хорошо, мы знаем тебя. Ты не стал общаться с ней — почему? - Эмилия серьёзна сейчас, как никогда. Бойд знает лишь редкие моменты, когда она включает этот режим для того, чтобы вправить мозги, направить в верное русло всё происходящее, расставить по полкам. — Мы думали - ты погиб. Ты можешь себе представить, что это за мысли? Час, два, три — неважно. До тех пор, пока мы не увидели новости, мы думали, что тебя больше нет, Бойд. И она тоже так думала. - Эмилия срывается на крик в шёпоте, Конте чуть отводит взгляд в сторону. — Не будь эгоистом. - Через несколько секунд итальянец поворачивает голову в сторону Эмилии, кивнув ей, то ли в знак благодарности, то ли в знак того, что принимает её слова.

Я запутался. - Руки укладывает на стол, убирает тут же, потому что напоминает о Вероне, скрещенными пальцами подпирает подбородок. — Я не знаю, что делать. Она в опасности, вы в опасности, я в опасности. - Итальянец выдыхает, забирая Эмилию в объятия, и теперь уже точно в знак благодарности.
Я знаю точно, что тебе не нужно делать — не нужно отталкивать тех, кому ты дорог. Нам всем сейчас непросто, Бойд. Мы все думали, что потеряли тебя. Реальность оказалась не лучше, но ты хотя бы жив. Ты жив, Бойд.

Отец звонил. - Джимми нарушает тишину этого вечера, будто гром среди ясного неба. Бойд только кивает, продолжая курить на заднем дворе бара. Он не хочет поднимать эту тему, ему точно не до этого. — Он всё знает. - И в этот момент Конте выбрасывает сигарету, через секунду хватая брата за грудки, прижимая спиной к стене, что позади него.
Ты?
Отпусти меня.
Выдыхает. Отпуская лишь через пару секунд взглядов тет - а - тет.
Можешь хоть убить меня — тебе нужна помощь.
Сам справлюсь.
Заканчивай, Бойд. Ты знаешь, что он может помочь.
Я сказал: справлюсь сам.

Длинная ночь и несказанно звёздное небо. Конте идёт по дороге, периодически оглядываясь. Он в чёрном — будто сливаясь с ночью. В голове — только воспоминания; о том, как он развязывает её руки и ноги; о том, как она медлит, когда он просит её уйти только для того, чтобы спасти; о том, как подушечками пальцев, на ощупь ведёт по его скуле, ниже, по шее, плечу и по руке, забираясь в его ладонь — и только после этого уходит. Бойд помнит каждое слово, что говорил ей; помнит каждое её слово, что разливалось патокой внутри; помнит, как пахнут её волосы, и как она — пахнет гранатом; помнит, как прикуривает сигарету, помнит, как делает глоток кофе. А ещё он помнит дорогу до её дома. Ноги ведут его туда сами, а он даже не сопротивляется.

Она не заслужила этого взгляда.
Этих слов.
Этого холода, что бил ее наотмашь, пробираясь и по спине итальянца роем мурашек по позвоночнику.

Он не заслужил находиться здесь, за забором её дома; тем самым забором, что буквально пару недель назад он красил вместе с её малышнёй; тем самым, который стоит перейти — обволакивает теплом.
Он не заслужил даже её взгляда в свою сторону. Он понимает это, и хочет всё исправить, потому садится на крыльцо, доставая пачку сигарет из тёмного спортивного костюма. Закуривает одну. Взглядом по качелям, что впереди него. Воспоминаниями возвращаясь к их самому первому разговору здесь.
Подбирает толстовку поближе к телу, потому что на улице довольно прохладно.
Не решается звонить, не решается стучать, не решается ни на что, так и оставаясь сидеть на ступеньках крыльца, пока не выкурит сигарету.

Отредактировано Boyd Conte (2022-12-02 22:34:24)

+1

9

Подруги двигаются, пропуская тебя на сиденье рядом. Бросаешь скейт под ноги, захлопывая за собой дверь. С тобой пытаются вести диалог, но выходит только в одни ворота, — не отстреливаешь сейчас разговоры, взглядом упираясь в картинку за стеклом: вы быстро меняете однотипные домики пригорода на парковку супермаркета; друзья зовут с собой в магазин, ты едва заметно качаешь головой, силясь не послать их во всем чертям, если ещё хоть раз заговорят с тобой. Дверь захлопывается, тебя оставляют наедине.
Вот так.
Как ты и хотела, быть наедине с собственными мыслями, правда?
Возвращаться из раза в раз, — в его объятия.
Бросаться к нему, — костяшками пробивая дробь по поверхности входной двери.
Взглядом по его глазам, когда откроет.
Сигарету забирая из его губ, — потому что тебе нужнее сейчас.
Потому что не разобраться без затяжки.
Без горячительного, что набирают сейчас твои друзья, громко переговариваясь в предвкушении незабываемого вечера.
Кусаешь нижнюю, откидываясь на спинку сидения. Взглядом по салону машины, останавливаясь на своём отражении в зеркале заднего вида, — выглядишь, как дерьмо, — подбитая переносица, несколько ссадин, шрам на виске, ещё несколько на открытых участках шеи.
В школе ходили слухи о тебе, говорили, что ты была соучастницей преступления, что ты знала того, кто все совершил, что тебя едва ли не завербовали в шпионки или, ещё краше, — в орден иллюминатов, привлекая к участию во всемирном заговоре. Кто-то говорил, что ты погибла. Кто-то считал тебя пропавшей без вести. Кто-то считал, что ты обдолбалась и тебя закрыли в лечебнице. Весь этот шёпот преследовал тебя по пятам, следовало только перешагнуть порог школы. Взгляды в твою сторону, тихие обсуждения, перешептывания. «Я думал она мертва», слышала за спиной. «Я слышала, что ее держали под замком». Ходили слухи, слишком много, чтобы запоминать каждый из них, чтобы цепляться за них, пытаясь доказать свою невиновность.
Тебе стало резко плевать на все, что касается других людей. Их мнение о тебе — плод больного воображения. Если в новостях скажут, что тебя украли инопланетяне, они непременно поверят в эту откровенную чушь, лишь бы не напрягать собственные извилины.
Знаешь, сейчас это настоящая роскошь — пользоваться собственными мозгами. Твои друзья ими тоже редко пользовались, исправно кружась между двумя столбами — выпивкой и травой.
Похоже, что настал и твой черёд.

«Будешь?»
«Давай не дрейфь»
«Тебе полегчает»
«С чего ты решил, что ей должно полегчать, дубина?»
«Да ты посмотри на неё, живого места нет»
«На».
Перехватываешь косяк пальцами, отказываясь от зажигалки.
Не торопишься прикуривать, меланхолично прокручивая его меж пальцев.
Вы добрались до леса, когда солнце уже клонилось к закату. Свернули на проезжую тропу, по ней ещё минут десять, останавливаясь на поляне, где уже горел большой костёр, лилась выпивка и музыка разрывала динамики портативных колонок.
Коротким взглядом по тем, кого знала. Остальных — игнорируя.
Проходишь к самодельной стойке, где одноразовые пластиковые стаканчики с выпивкой на любой калибр. Все как в дешевом американском кино с поправкой на подростковую аудиторию.
Несколько парней пытались завести с тобой разговор — игнорируешь, уходя с их радаров, держась чуть поодаль. Взглядом — на поляну впереди. Там — пляски до упаду, косяк из рук в руки, девчонки — тоже по рукам, не останавливаясь на одном парне, веселясь от того, что любимы сейчас. Во всяком случае, им хочется в это верить.
И тебе тоже.
Хочется верить, что все это было не ошибкой.
Хочется прислушаться к своему сердцу, что трещит по швам, кровоточа.
Хочется найти его снова, сказать, что он ошибается, заставить его послушать себя.
Заставить забрать свои слова обратно.
Только вот, брошенное слово — не вернёшь.
Слово — ранит вживую; огнём по коже — стирая в пепел.
Первое его слово было — уходи.
Второе — никаких вместе. Выстрелом в упор.

Не замечаешь, как вокруг тебя снова собирается толпа. Что-то говорят, обсуждают, выпивают, смеются.
Ты — будто часть этого пьяного организма, просишь прикурить, поднося косяк к губам. Парень чиркает зажигалкой, подходя на шаг ближе, взглядом по твоему лицу, когда ты делаешь затяжку. Говорит тебе, что ты красивая, ладонью потянувшись к кудрям, что упали на лицо, хочет аккуратным движением их за ухо — уходишь, минуя встречи с его глазами. Просто уходишь, мягкой кошкой огибая его, — тебе это не нужно сейчас.
Затяжка — сладостью по всему телу.
Расслаблением, заставляя откинуть голову, взглядом уперевшись в звездное небо. Миллиарды ярких точек, в одно мгновение поглощенных дымом из недр грудной клетки.
Рёбра давят. Кажется, будто ты не в своём теле.
«Пойдём потанцуем?», снова голос, ладонь тянется к тебе, чтобы перехватить за запястье.
Увиливаешь, так вовремя, чтобы не дать ему соприкоснуться со своей кожей.
Не хочешь его чувствовать. Нет.
Не хочешь чувствовать ничего сейчас. Никаких чувств. Просто пустоту, окунаясь в неё, будто в зеркальную гладь ледяного озера.
Ничего и никого.
«Отъебись!», отмахиваешься от парня, поднимая скейт с земли. Случайно доской в его рёбра, заставляя отшатнуться от себя.
С десяток глаз на тебя, в искреннем непонимании, осуждении, и в ещё каких-то чувствах, которые ты не готова различать сегодня.
Парень подруги, кажется его зовут Нил, подскакивает к тебе с предложением подвезти до дому. Игнорируешь его просьбу, выходя с поляны на едва заметную тропу.
Музыка становится все дальше, дорога под ногами — витиеватой змейкой, взглядом цепляясь только за горящий кончик косяка, яркой точкой, будто маячком, способным вывести из любой передряги.
Ногами спотыкаешься о край асфальта, сигналом, что пора пересесть за скейт.
Доску бросаешь под ноги, залезая на неё со второго раза, наконец словив баланс. Под кайфом ты ещё не каталась на скейте, но это все дело практики.
Отталкиваешься ногой, быстро набирая скорость, скатываясь чуть вниз по дороге и после поднимаясь выше.
Едешь на скорости. Двумя ногами на скейте, глаза не отрывая от звездного неба. Такого красивого, будто ненастоящего даже. Будто все это было фальшивой постановкой, такой что способна вспыхнуть ярким пламенем от одного неосторожно брошенного окурка. Прямо так, щелчком отправляя косяк в сторону неба, будто в искренней попытке поджечь его, ты замечаешь, как его тлеющий кончик взрывается яркой точкой перед глазами, вспышкой подминая под собой все темное небо и оглушая громкий гулом, заставляя потерять равновесие, падая на землю.
Скрип шин по асфальту, треск древесины. Водитель выбегает, чтобы проверить твоё состояние. Что-то говорит, предлагает свою помощь, прикасается к твоей ладони в попытке поднять.
«Отвали», хрипишь, «Отвали от меня!», не до конца осознавая что происходит, ты цепляешься взглядом за свой скейт, разбитый надвое под колёсами его машины.
«Все произошло так быстро», не унимается тот. «Я не заметил тебя. Ты выехала слишком резко из-за поворота», тараторит, когда ты на коленях подползаешь под его тачку, чтобы осмотреть свой скейт, забирая две сломанные части в свои ладони.
«Давай я отвезу тебя в больницу. Ты, как, в порядке
«Ты сломал мой скейт», тихо, что тот едва ли расслышал. «Ты сломал мой скейт!!», повторяешь, резко поднимаясь на ноги и направляясь к мужчине. «ТЫ СЛОМАЛ МОЙ СКЕЙТ!!!», бросая деревяшки под ноги, толкаешь того в грудную клетку, заставляя отшатнуться от себя. «Ты сломал его!!!», ещё раз. «Сломал!!!!», сильным толчком от себя, чтобы не приближался больше.
Тот испугался, непременно.
Быстро возвращается за водительское, тараторя что-то под нос. Он хотел помочь, но вся его помочь закончилась сломанной доской под твоими ногами.
Жмёт на газ, уезжая.
Ты же — взглядом провожая его, грудной клеткой вздымаясь от злости, что переполняла.
Тебе никто не нужен, так?
Никто.
Никто.
НИКТО!!!
Носком ботинка по сломанному колесу, отправляя прямо лес, что безмолвной стеной и тысячью глаз — на тебя.
«Что ты смотришь?!», кричишь на него, когда с ветки срывается птица, чёрной тенью прокружив над тобой.
«Просто оставь меня».
«Оставь», падая на колени, сгребаешь сломанный скейт, прижимая к грудной клетке. С силой закрываешь глаза, силясь не плакать больше, не ронять ни одной слезы, не жалеть о случившемся.
Ты обещала себе, что справишься, девочка.
Ты обещала, что будешь сильной.

Поднимаешься, делая шаг вперёд.
Поднимаешься, не отпуская с рук сломанную доску.
Шаг за шагом, все ближе к дому, больше не обращая свой взгляд в коварные небеса.
Больше не теряя свой фокус.
Не позволяя себе потерять цель.

Здесь.
Забор твоего дома, краской, что давно высохла, но все ещё свежа в твоих воспоминаниях.
Здесь, качели, на которых вы сидели, когда он впервые пришёл к порогу твоего дома.
Здесь — его темная фигура, сидя на ступеньках, яркой вспышкой на кончике сигареты, освещая лицо.
Он, правда, здесь.
В пяти шагах от тебя, сливаясь с темнотой глубокой ночи.
Вздохом, — к нему навстречу. Двумя быстрыми шагами сокращая половину расстояния, но замедляюсь на третем, будто в нерешительности, замирая на доли мгновений.
Он здесь.
Сладостью внутри твоего сознания, вытесняя всю злость, что сковывала тело.
Он здесь.
Выпуская из рук деревянные обломки старого скейта, будто все обиды, что держала в себе, делаешь ещё один шаг, — медленный, аккуратный, взглядом цепляясь за его лицо, что по прежнему под плотной тенью бейсболки. Не хочешь, чтобы он прятался, сейчас.
Так сильно хочешь увидеть его лицо, сейчас.
Хочешь обнять его, пальцами по его коже, — лишь бы позволил.
Финальным шагом, разрушая ту стену, что была между, останавливаясь в предельной близости, прямо напротив, пальцами к его лицу, подушечками по скулам, аккуратно, мягкостью подтягивая его лицо чуть выше, чтобы посмотрел на тебя, чтобы увидел, осознал — он слишком дорог тебе, слишком важен для тебя, совершенно точно — слишком близок тебе.
Пальцами выше, от скул к щекам, мягкостью — к вискам, аккуратно, по свежим шрамам, подныривая под край бейсболки, чтобы движением вверх — освобождая его от неё, падая за его спину, вместе с капюшоном, что откинулся назад.
Слишком темно, чтобы кто-то рассмотрел его лицо.
Слишком темно даже для тебя, но ты отчаянно цепляешься зрачками за него, надеясь, что он простит тебе эту шалость.
Просто, ты слишком хочешь видеть его, ощущать под подушечками своих пальцев, аккуратно прощупывая новые шрамы на его лице, склоняясь — к нему навстречу, лбом к его лбу, мягко прикрывая глаза и вдыхая его запах. Без слов. Слова здесь излишни, когда невыносимо сильно, хочется просто — ощущать, запоминая каждое мгновение.

+1

10

Точно не знает, сколько он просидел здесь — не ступеньках возле её дома, медленно выкуривая сигарету, в задумчивости, во взгляде в одну точку, в размышлениях, что наконец обретают хоть какой - то смысл. Так странно, именно на пороге её дома он успокоился; позволил себе выдохнуть; позволил себе вспомнить тот самый день, когда пришёл к ней домой, чтобы предупредить об опасности, поговорить о серьёзных последствиях произошедшего; позволил себе вспомнить и тот день, когда дети окружили его со всех сторон, интересуясь, как его зовут, что он собрался здесь делать, и как Вероны не оказалось дома, и как, в конечном счете, они быстро доверились ему, даже стали помогать, а всё потому, что Миа уже была знакома с Бойдом, и она рассказала всем, что он — друг Вероны.
Губ итальянца касается горькая улыбка. Ему нравится вспоминать этот день. Нравится вспоминать, как Верона приветствует его по - итальянски, едва слышно, будто ему одному; как звонко целует в макушку брата, который очень возмущается по этому поводу, разводит руками с фразой о том, что эти девчонки только мешаются. Их разговор в её спальне. Взгляды. Прикосновения. Её искренний взгляд, такого Бойд никогда не видел. Ни один человек на этой планете так не смотрел на него. Даже его жена.

Затягивается крепче, поднимая взгляд, когда Верона пересекает порог дома.
Сердце заходится чёткими ударами в грудь, мол, смотри, Бойд, ты живой.
Сердце не обмануть. Можно сказать всё, что угодно; соврать, придумать, выдумать, но сердце не обманешь, его — выпрыгивает из груди, стоит ей оказаться рядом с ним.
Близко. Так, как не позволил ей часами ранее.
Близко. Так, как думал, что больше никогда не позволит.
Но сердце ведь не обманешь.

Ладонями касается её бедёр, когда она подходит к нему; обнимая, чуть придерживая её, чтобы не вздумала уходить. Больше никогда. Потому что он больше никогда не позволит себе говорить ей такое.

Удивляется.
Глубине её души — удивляется.
Тому, с какой лёгкостью она оставляет поломанный на две половины скейт; тому, что ей вообще не нужно никаких слов, чтобы подойти к нему так близко, как ей хочется; тому, в какой мягкости прикосновений она ведёт по его лицу — по ранам, ещё не зажившим, по шрамам, что обязательно останутся новыми метками на его лице.
Тому, насколько легко ей удаётся сделать так, чтобы он поддался её прикосновениям. Не останавливая ни одно из них. Поднимая лицо к ней, когда чуть приподнимает его за скулы. Находя в темноте её глаза, когда козырёк бейсболки, наконец, падает вниз, следом — капюшон. Ей так хотелось увидеть его, а ему больше не хотелось скрываться от неё.

Верона.

Наконец позволяя себе назвать её по имени.
Так боялся этого в баре, когда думал, что делает лучшее из того, что может. Когда думал лишь о том, как уберечь её; как сделать так, чтобы ей больше никогда и ничего не угрожало. Все эти мысли будто поглотили его, будто, кроме них ничего и не существовало больше. Ему так хотелось закрыться ото всех, что он забыл об одной простой истине, о которой напомнила ему его сестра.
Он не один. И не должен быть один.
Нельзя отталкивать тех, кто хочет помочь; кто хочет быть рядом, несмотря ни на что. Нельзя решать за других людей.
Нельзя врать самому себе.

Лбом к её лбу.
Едва слышным, охрипшим шёпотом по её губам. Руки уводя с бедёр к её пальцам, что ведут сейчас по его лицу, прижимая чуть крепче.
Прикрывая глаза, когда слегка поворачивается для того, чтобы коснуться в поцелуе её ладоней. Запястья; там, где тонкой, едва уловимой нитью бьётся пульс, задерживаясь этим прикосновением. Затем, снова находя её глаза.

Mi dispiace tanto per questo.

Ни одни слова, произнесённые сейчас не позволят ей забыть то, что он сказал ей до этого, но он хочет, чтобы она знала, как ему жаль.

Perdonami, per favore.

Притягивает её к себе, чуть двигаясь на лестнице в сторону, затем двигаясь снова к ней. Забирает её руку, крепко сплетаясь пальцами, накрывая сверху другой рукой, держа её крепче крепкого; губами по её виску, целуя несколько раз, так и застывая в тихих словах, что только между ними.

Забудь всё, что я сказал. Если можешь. Пожалуйста. Это чушь. Неправда. Слышишь?

Он прижимается губами к ней крепче, вдыхая запах её волос, чувствует неладное, но не собирается портить сейчас такой момент.

Прости меня. Я ужасно поступил. Ты мне нужна, Верона. Прости.

Будто принятием. Ему становится легче, когда он произносит вслух такую простую истину, что лежала на поверхности вот уже долгое время.
Она нужна ему. В искреннем взгляде, что прошибает его насквозь каждый раз.
В запахе граната, что сладостью разливается по всему его телу, стоит только вдохнуть аромат с её кожи.
В мягких прикосновениях, когда он за ними тянется, только бы поскорее ощутить.
В ударах сердца в грудную клетку, отбивая чечётку на рёбрах, потому что сердце не обманешь, что бы не произносили губы.

+1

11

Такая маленькая сейчас.
Крохотной точкой замирая, сосредоточением в его зрачках.
Будто звездным сиянием откуда-то с темного небосвода, маяком, что мелькает в пустоте, зовёт тебя, призывает, шепчет — «смотри».
Смотри, девочка.
Он рядом. Так близко к тебе, как ты не могла представить ещё секунду назад.
Смотри, крохотная.
Ощущай, как его пальцы на бёдрах останавливаются, не давая тебе возможности ускользнуть из его объятий, — не отпустит больше, никогда.
Смотри, сладкая.
Как его пальцы к твоим ладоням, что замирают на его лице, проскальзывая вниз. Накрывают сверху, прижимая ещё сильнее, давая понять — он сожалеет о сказанном, ему больно.
Больно так, как было тебе, стоило только покинуть бар в ваш последний разговор.
Больно так, что не передать словами, весь спектр чувств, что ты ловишь в его глазах — темных, будто глубокая ночь. Проваливаешься, склоняясь к нему сильнее, скрывая его лицо за своими кудрями, губами мягко скользнув по его, стоило ему только произнести слова сожаления.
Хочешь защитить его от всего мира. Хочешь помочь ему выйти из этой ситуации. Быть его маяком хочешь, таким, каким он является тебе. За которым ты готова бежать через горящий коридор, в кромешной вязкой тьме, проваливаясь в пропасть, чтобы — только к нему одному, быстрее с каждым разом.
«Все хорошо», улыбкой на губах. Все, правда, слишком хорошо сейчас, — даже прекрасно, чтобы ты подобрала другие слова. Он рядом, он совсем близко к тебе, он не уйдёт больше, не оставит тебя одну, никогда.
Тянешься к нему, присаживаясь рядом, ногами к его коленям, притягивая к себе чуть ближе. Будто маленькая крошка, которой так сильно необходимо ощутить его тепло рядом.
Безумно.
До одури.
Хочется.

Прикрываешь глаза, когда его губы у твоего виска. Пальцами сплетаясь с его, крепко сжимая. Чувствуя — он не разорвёт эту связь. Никогда больше. Веришь.
Ответно тянешься к нему, пальцами свободной руки по его скулам, подушечками вверх по коже, губами к уголку его губ, на финальном «прости» аккуратным поцелуем, с наслаждением прикрывая глаза и втягивая его запах, ведя кончиком носа по его коже.
Ещё.
Не способна сдержаться, когда все тело — ему навстречу, мягким соприкосновением, скользнув по его губам своими, накрывая в ласковом поцелуе.
Это не прощение, нет. Тебе не за что его прощать.
Это принятие. Его клятвы, что останется с тобой, будет рядом… твоим; будет твоим, правда?
«Бойд», срываясь в трепетный шёпот, лаской по его губам, лакомым прикосновением, не сразу отдаляясь, задерживаясь, будто смакуя его имя в соприкосновении ваших губ. До одури, сладко.
«Пойдём в дом», пальцами по его шрамам, аккуратно, в безумной мягкости, боясь навредить своим прикосновением к свежим ранам. «Пойдём», тихо-тихо в его губы, будто уговаривая больше себя, чем его, аккуратным поцелуем по его губам, следом — потянув за собой, вставая, пальцами не освобождая его ладонь, только сжимая сильнее.
Бейсболку с крыльца, подцепив пальцами, после — натянув ее на себя, проваливаясь кудрявой головой в ее объёме. «Мне идёт?», улыбаясь, смотришь на мужчину, шутя, наверное, не в самый подходящий момент, но рядом с ним тебе иначе — никак.
Тянешь за собой, открывая дверь ключом. Безумно хочешь обернуться, чтобы ещё раз его поцеловать, но вместе с тем — хочешь укрыть поскорее в своей обители, будто это единственное безопасное место на всей планете.
Два поворота, толкая вперёд, заводя его за собой. После — по небольшому коридору, что утопает в темноте, к узкой лестнице на второй этаж. Ты безошибочно ориентируешься в своём пространстве, с завязанными глазами способна спуститься со своей спальни на кухню и приготовить завтрак на всю семью, сейчас же — считая каждую ступеньку, что разделяет мгновение до и после, прежде чем пересечете порог твоей комнаты.
Третья, пятая, десятая, наконец достигая мягкого ковра, что заглушает стук тяжелых ботинков, хотя ты и без того старалась идти на цыпочках.
Ручку двери толкаешь от себя, проходя внутрь, но не торопясь включать свет. Ведёшь за собой итальянца, аккуратно закрывая за ним дверь. Кончиком носа по прослойке воздуха между — находя его, — скулы, подбородок, губы. Втягивая его запах, набирая грудной клеткой, под завязку. Скучала. До безумия сильно. «Я боялась», тихо шепчешь, неожиданно даже для самой себя. «Боялась, что ты погиб», сердцем обрываясь в эту же секунду, взгляд поднимая к его глазам, — таким ярким маяком для тебя в кромешной тьме.
«Я…», выдыхая в его губы, пытаешься подобрать правильные слова, «я хочу быть с тобой».
Хочешь быть его. Только его.
Клятвой на кончике языка замирая.
«Хочу быть с тобой, Бойд».

Отредактировано Verona Coppola (2022-12-05 01:55:12)

+2

12

Перестуками в грудной клетке, его сердце будто хочет поделиться чем - то очень важным — с её. Так отчаянно стучась, боясь, что его не услышат, не примут, оттолкнут. Оно заходится в ударах, словно дикий зверь, которого поместили в клетку. Громко, гулко, прорываясь к девчонке; только к её сердцу.
Взглядом по темноте её глаз, сплетаясь с чернотой этой ночи, прикрывая затем глаза, чем она ближе, тем сильнее, крепче зажмуриваясь, не в силах справиться со всем тем, что в его груди уже больше не помещается, не даёт ему покоя, не даёт ему спать по ночам, не в кошмары забирая, а в такую запретную сладость. Бойд не хочет оглядываться ни на что больше, потому что Верона к нему — притяжением. Притяжением такой силы, что невозможно не заметить, противиться ей невозможно. Он больше не хочет думать о том, как нужно поступить правильно.
Он сдаётся ей.
Её шёпоту, что по его губам вперемешку с поцелуями.
Её словам, о том, что всё хорошо; так хочется верить.
Её пальцам, что сплетаются с его, стоит ему только забрать её руку поближе к себе.
Сдаётся, поднимаясь за ней следом, когда она зовёт его в дом. Не задержится в задумчивости, только крепче в ответ сожмёт её руку своей.
Дом, погруженный в темноту встретит их теплом и тишиной, такими, которые боишься нарушить. Не расплетая рук, следом за Вероной ступает тяжёлым, но тихим шагом, скрываясь после в темноте её комнаты. Он был здесь единожды, но запомнил это место; запомнил, как её руки тянутся к ватным дискам, чтобы обработать раны, и как он перехватывает их у неё, чтобы сделать это самому — стать чуть ближе к ней; коснуться кожей её кожи. Как она в ответ на его историю прикасается к его грудной клетке, в заботе, сочувствии, в сожалении — так искренне, как никогда и никто, как может только она, и только её глаза он видел перед собой в тот момент. Даже прибежавшая Миа не смогла нарушить тот зрительный контакт между ними, ту связь, что едва заметно переплела их друг с другом впервые.

Верона не зажигает свет.
Они друг друга — на ощупь — чувствуют.
Итальянец прикрывает глаза, когда девчонка к нему — ближе близкого.
Губами по его коже, по еще не остывшим шрамам, что горячностью обжигают её поцелуи.
Так тихо. Доверяя ему такое сокровенное, что не стоит слышать всему миру; делясь с ним тем, что болит.
Конте проклинает себя её сильнее за то, что сделал несколькими часами ранее; за то, что прогнал её, за то, что не дал ничего сказать, за то, что сам молчал, не находя слов, за то, как обошёлся с ней, незаслуженно, выстрелом в упор добивая то, что и так кровоточило.

Прости.

Ещё миллион раз, если понадобится, ладонью от её пальцев ведя вверх, к плечу, крепче сжимая, по шее, тыльной стороной ладони, мягкостью проходя по её коже — нежностью, на которую только были способны его руки.

Я рядом, Верона.

Также тихо, теряя сейчас последние капли самообладания, целуя её, языком проводя по её губам; целуя так, как ещё не целовал её раньше; чувственно, медленно, заставляя её расслабиться в его руках. После — губами по поверхности её губ, чтобы ещё раз нарушить тишину. 

Я рядом. Совсем близко, чувствуешь?

Прижимаясь лбом к её лбу, допуская улыбку, что касается сейчас её губ. Ладони заводя за её спину, за поясницу прижимая к себе. Во мраке ночи так просто делиться тем, о чём думаешь больше всего на свете. Во мраке ночи не видно глаз, которые обязательно опустились бы в немой задумчивости, отводя взгляд от неё. Сейчас же, когда они так близко друг к другу, он может сказать ей, что его беспокоит, что у него на душе, последний раз решаясь на это, потому что то самое самообладание, что осталось последней каплей — улетучивается без возврата.

Верона.

Зовет её по имени, будто это единственная святыня, которая у него осталась.
Целует её губы, не в силах сдержаться; не в силах остановиться, чтобы снова уйти в отрицание. Он не может больше думать об этом, но должен сказать ей то, что тревожит его.

Ты нужна мне, очень нужна, слышишь? - Чтобы не думала, что может быть иначе, чтобы была уверена, что только это правда, что другой не существует. Он не хочет читать морали, нотации, задаваться вопросами, которые лежат на поверхности. — Но я боюсь… сделать что - то неправильно, - ладонями забирая её лицо, приподнимая к себе, не отдаляясь ни на один чёртов миллиметр, — у тебя впереди целая жизнь, ragazza. Я не хочу, чтобы ты страдала из - за меня. - Вопреки словам, не перестаёт её целовать, прикрывая глаза, ладонями с лица спускаясь по шее, по её спине, по пояснице — вниз к бёдрам, приподнимая её, ноги уводя к себе за пояс, впиваясь в её губы гораздо более настойчивым поцелуем, чем даже сам себе мог представить, кусая её за нижнюю губу, чуть оттягивая, следом проводя кончиком носа по её носу. — Не хочу привязывать тебя к себе. - Это, действительно, то, что он чувствует, то, что заставляет его сердце изнывать от чёртовой боли. То, на что он оглядывается, беспокоясь только за неё. То, что его посадят в тюрьму — безоговорочно, ни единого сомнения в том. Он не хочет, чтобы она думала, что её ждёт жизнь в ожидании. Жизнь, в которой он — напротив неё за стеклом, или за решёткой. Не такая жизнь ей нужна.

Вопреки этим словам, он не отталкивает её, наоборот — ближе, чем были.
Кончиком носа ведёт по её лицу, вдыхая запах, которого ему так не хватало, запоминая его, хотя и так знает каждую ноту.
Не отталкивает, нет.
Больше никогда этого не сделает, но считает своим чёртовым долгом поделиться с ней тем, что настолько тревожит всё его сознание.

+2

13

Невероятно близко.
Кончиком носа по его коже вести, губами лакомо поверх — в коротких поцелуях на самой поверхности, ловить его искреннее «прости», сердцем к нему навстречу, грудной клеткой нараспашку, телом прижимаясь ещё сильнее.
Запредельно близко.
Пальцами от его скул, ныряя за шею, лаской проглаживая по волосам, цепляешься за него, будто не веря, что он реальный, прямо здесь, в ничтожном миллиметре, тянется к тебе, перехватывая губы в поцелуе, ответно — к нему навстречу, в медленном, сладком, таком поцелуе, который ты ни с кем не делила, один на двоих, жаждой раскрывая губы, когда его язык по ним, пробуя тебя, смакуя жадным наслаждением, срывая с твоих губ тихий полустон — так просто, будто по нотам играя.
Нравится, девочка.
Тебе так нравится, что едва ли держишь себя на ногах, пальцами сильнее за него цепляясь, в жажде не покидать его объятий — больше никогда.
Нравится, сладкая.
Губами навстречу, — так жадно — не отпускаешь его, не желая расставаться с ним ни на секунду, ведёшь по ним, когда он говорит, перехватываешь верхнюю, отвлекая его, намеренно, играючи, дразня, будто отвечая на его вопрос «совсем близко, чувствуешь?», ты снова пробуешь его, губами перехватывая, смакуя каждое мгновение вашего сладкого единения, едва ли позволяя себе оторваться от него, не отпуская ни на миллиметр от себя. Чувствуешь.
Его тепло, сквозь кончики пальцев, жаром обжигая кожу.
Его поцелуи, жаждой на кончике языка.
Его касания, током по поверхности кожи.
Вдохи, что ты ловишь своими губами, выдохи забирая в поцелуях.
Каждую фразу, что произносит, в предельной близости к тебе, — током по прослойке воздуха между, — тянешь его ближе, требуя ещё.
Тихое «чувствую», срывается с твоих губ, настолько тихое, что едва слышное, по поверхности его губ скользя, каждой буквой — сладким соприкосновением, лакомым выдохом в его, замирая на несколько мгновений, таких необходимых для тебя сейчас. Чувствуешь.
Каждой клеткой своего тела, ощущаешь его. Под подушечками своих пальцев, с кожей соприкасаясь за его шеей; губами ведя по его, жаждой соскальзывая ниже, к подбородку, кончиком носа по щетине, мягким поцелуем по его скулам.
Он зовёт тебя и ты тянешься к нему навстречу, взглядом сквозь червоточину тёмной ночи, находя его зрачки так близко к своим, когда он забирает твоё лицо ладонями, направляя на себя твой взгляд.
«У тебя впереди целая жизнь»
«С тобой», выдохом, едва ли позволяя себе произнести, ловишь его губы на своих.
«Я не хочу, чтобы ты страдала»
«Я не стану», мягкостью отвечая, потянувшись к нему навстречу, перехватывая за нижнюю в лакомом поцелуе.
Чувствуешь, как его ладони скользнули ниже, по шее и спине, опускаясь вниз к бёдрам, так легко подхватывая, — пальцами за его плечи, крепче вжимаясь,  ноги скрепляя за его спиной, телом ещё сильнее — навстречу, — грудной клеткой прижимаясь к его; выше на несколько сантиметров, не отнимая своего лица от его, в такой сладкой предельной близости, поцелуй продлевая на несколько долгих мгновений, потянув его за собой — выше, чуть приподнимаясь на его руках, заставляя следовать за собой, так сильно желая ощутить его в этой нерушимой связи, что кончики мизинцев сплетает, ваши тела ещё крепче — немыслимым притяжением друг к другу. Не отпускаешь, пока не насытишься. А отпустив, тут же ловишь его губы обратно, в сладостный поцелуй, всем телом к нему навстречу, заставляя прижаться к стене, — глухим стуком, что вряд ли разбудит твоих младших, но тебе, правда, следует быть осторожней.
Нет. Лаской по его губам, наседая в поцелуях, едва ли отстраняясь, чтобы скатиться к уголку его губ, и следом — обратно его губы накрывая.
Вы связаны, чувствуешь это.
Тонкой нитью через все мироздание, судьбами, что так тесно переплетаются; ещё крепче хочешь.
Каждым поцелуем навстречу ему.
Каждым прикосновением, в жажде не останавливаясь.
Каждой секундой, сердцем обрываясь.
«Я хочу», тихо шепчешь, едва оторвавшись от его губ. «Хочу нас связать», крепче, чем он может себе представить.
«Хочу просыпаться с тобой по утрам»
«Хочу разделять с тобой завтрак»
«Хочу быть с тобой, Бойд», лаской скользя.
«Быть твоей», замирая напротив него, усмиряя в себе ту жажду, что срывает все тормоза.
«Я…», так тихо, что одними губами произносишь, будто стесняясь этого. «Я хочу, чтобы ты…», зрачками к его потянувшись, кончиками пальцев по его скулам. «Чтобы ты был первым у меня и…», подушечками замирая на коже, добавляя такое трепетное «… единственным».

+1

14

Итальянец всегда считал, что в его жизнь невозможно ворваться — привнести что - то, чего он никогда не испытывал. Он думал, что спокойное и размеренное её течение — его потолок. У него всегда всё было чётко продумано до мелочей, до каждого его шага, до каждого рабочего звонка, Конте привык всё держать в своих руках, руководя процессом так, как он планировал. В семейной жизни он придерживался того же принципа: размеренно, правильно, как запланировано. Несмотря на это, с ним не было скучно, отнюдь, но когда - то что - то шло не по плану это доставляло ему дискомфорт. Бойд привык к тому, чтобы всё было так, как он запланировал. Каждое его чувство, каждая его эмоция — объяснимы.
Были объяснимы.
До тех пор, пока в его жизнь не вошла кудрявая девчонка. Она не творила хаос, не пыталась разрушить всё и вся в его жизни. Она просто пришла.
И весь его чёткий, до безумия продуманный мир перевернулся с ног на голову.
Бойд не знает, что такое настоящая итальянская страсть; знает, что она спокойно себе жила в нём, но не проявлялась ни в какой мере, несмотря на то даже, что его жена была итальянкой. Мерное течение. Без крутых поворотов.
А потом случилась она, и все эти паттерны были будто расстреляны из той самой пушки, которую она в первый вечер держала в руках.
Конте ломало — его тянуло к ней так, как ни к кому в его жизни.
Ему хотелось касаться её.
Прятать спавшую прядь волос за ухо, когда она говорит.
Ему хотелось целовать её губы, без оглядки на что - либо.
Итальянец откровенно не понимал, что с ним происходило.
И только сейчас, держа её крепко в своих руках, он наконец понял.
Итальянская страсть, что спала все эти годы, наконец, проснулась; в радости от того, что её заметили. В радости от того, что юной кудрявой девчонке удалось пробудить в нём то, что не удавалось никому.

Бойд тянется губами к её губам, когда она чуть отдаляется — приподнимаясь выше прямо на его теле. Понимает, что не играет с ним в кошки - мышки, а хочет, чтобы они были ещё ближе, хочет, чтобы он тянулся к ней, минуя любые расстояния, и итальянец понимает это, как никто другой, от того — за ней, не задумываясь.
Упираясь в стену, Верону прижимая к ней спиной — больше не убежит.
Слышит её тихий, едва уловимый голос, что также правдиво делится с ним, как и он секундами ранее.
Даёт ей говорить, не перебивая поцелуями — только по шее, чуть прикусывая нежную кожу возле скулы.
Ему кажется, что у него кружится голова. Кажется, будто он был не готов к такому наплыву чувств, что сбивают с ног, в натуральном смысле.

Замирает.
Замирает, когда слышит, что она хочет, чтобы он был её —
е д и н с т в е н н ы м.
Дыхание — прочь.
Верону — осторожно отпускает, не отходя от неё ни на шаг, ни на миллиметр не сдвигаясь с места, лишь отпуская её вниз, на ноги.
Ладонью по её лицу, забираясь выше. Дотянуться до лампы на её столе, что придает мягкий, едва уловимый свет только для того, чтобы увидеть её глаза в этот момент.

С ним такого не было.
Он не был первым. И не был единственным, от того сейчас такая серьёзность во взгляде на девчонку.
Глаза в глаза — мгновение, нужное им обоим.
Ей — чтобы решиться на этот шаг,
ему — чтобы угомонить весь спектр чувств.
Его не пугает это, нисколько. Ни на грамм.
Сбитое дыхание, что на её губах.
Небрежный поцелуй в губы, будто клятвой на сказанном, даже глаз не прикрывая.
Пальцами забирает её руку, дотягиваясь до своей толстовки, цепляется за край вместе с ней. Ему хочется, чтобы она стянула ненужную вещь с его торса сама. Подталкивает её к этому. Толстовку вверх — бросая затем на край кровати. Майку Вероны — прочь. Ладонью от её шеи ведя вниз в мягком прикосновении к её коже. По грудной клетке, губами находя её губы, притягивая к себе поцелуем — мягким и спокойным, глубоким и сладким, забирая девчонку всю себе. Прикосновениями ниже, губами — также. Соскальзывая к её подбородку, чуть прикусывая, чтобы затем подняться глазами к её глазам, улыбнувшись лишь взглядом, поцелуями ниже, по шее, ключице, по грудной клетке, ускользая ниже.
Пальцами находя пуговицу на её джинсах, в мгновение — расстёгивая, змейку молнии — вниз. Спуская тугую джинсу, опускаясь перед ней на корточки, чтобы избавиться и от джинсов тоже. Не пугая её напором, не давая ни единой секунды для того, чтобы усомнилась в своих словах.
Поцелуями припадая к бёдрам, поднимаясь выше, по низу живота, выше, вырисовывая на её теле узоры из влажных поцелуев, пока не доберётся до губ, пока пальцами не найдёт застёжку на белье, расстёгивая, касания уводя по её телу дальше, позволяя ей самой избавиться от ненужной им сейчас детали, потому как помнит её шаг назад.
Сейчас — оставляя выбор.

+1

15

Так просто — одной только фразой всю почву из-под ног теряя, в одну секунду сбивая своё дыхание и забирая его, взгляд не отводя от его глаз, когда аккуратно опускает тебя на ноги, не отдаляясь ни на шаг.
Вот так, девочка.
Ловишь его ладонь на своём лице, мягко к ней кончиком носа, губами ласково накрывая, трепетным поцелуем, таким, что по коже отдаётся переменным током.
Вот так, сладкая.
Взглядом к нему возвращаясь, когда мягкий свет — по вашим лицам, что в сладкой близости друг к другу, замирая.
Вот так, маленькая.
Зрачками к его, соприкасаясь на самой поверхности. Не говоря ни слова больше, как будто время для слов было исчерпано, только взглядом к нему тянешься, телом ответно — чуть ближе, не в силах противостоять тому притяжению, что с головой накрывает.
Вот так, девочка.
Пальцами соприкасаясь с его, когда мягко забирает, потянув к своей толстовке. За край ее цепляешься, с двух сторон. Взглядом к его глазам поднимаясь, так сильно желая поддерживать сейчас эту связь. Ты уже срывала с него одежду, но в тот раз было  по-другому, правда? Не так трепетно, не так ласково, не так — сладостно, что волной по всему телу от одного только ощущения его рядом. От одного только осознания, что он будет твоим, а ты — его.
Тяни, девочка.                           
Тяни, сладкая.                       
Вверх — медленно и аккуратно, освобождая его от чёрной толстовки, отбрасывая себе под ноги; не глядя.
Только в его глаза, нерушимой связью, что на кончиках ресниц трепетом замирает.
Его ладони по твоему телу, вниз к кромке майки, и следом — вверх по талии, освобождая. Телом — ответно подаёшься навстречу, губами находя его, в той жажде, что на грани с ожесточенным трепетом, соприкасаясь; теряя своё дыхание и забирая его, находя в сладостном поцелуе единственный источник живительного эфира, не отдаляясь ни на миллиметр, только ближе к нему, сильнее прижимаясь, пальцами от его шеи к плечам, соскальзывая на спину, когда он спускается ниже, поцелуями по подбородку, мягким укусом, взглядом — к тебе, когда из твоих губ срывается сладостный полустон, — нравится.
Тебе так нравится, девочка.
Жаждой на кончике языка, грудной клеткой навстречу его прикосновениям, глаза прикрывая от наслаждения; до одури, нравится.
Пальцами по его спине и шее, подушечками мягко ныряя в волосы, лаской проглаживая, когда он спускается ниже, опускаясь перед тобой на корточки.
Взглядом к мужчине тянешься, грудной клеткой нараспашку, обрываясь со вдоха, когда тянет за пояс вниз, стягивая с тебя джинсу. Так просто и мягко, освобождая тебя от неё, что ты едва ли способна держать себя на ногах, когда его поцелуи по твоим бёдрам, выше поднимаясь, роем мурашек от каждого соприкосновения, дрожью по телу, нижнюю губу прикусывая, чтобы не дать сорваться сладостному полустону, — только в его губы хочешь.
Пальцами за его плечи, цепляясь в неукротимой жажде, когда становится все ближе, губами находишь его, целуя верхнюю, забирая следом в протяжный поцелуй, в то время как его пальцы за спиной расстёгивая замочек белья. Щелчком, раскрывая.
Выдохом в его губы, грудной клеткой вздымаясь. Зрачками к его потянувшись, сладко целуя верхнюю, будто в благодарность. Он даёт тебе выбор, даже сейчас, сгорая от жажды друг о друге, даёт тебе возможность самой совершить этот шаг — только к нему, навстречу.
Пальцами от его плеч к скулам, аккуратно по щетине, опускаясь ниже, переходя к себе на плечи, чтобы лямку вниз, сперва с одного, затем со второго плеча, взгляда не отнимая от глаз мужчины, — непреодолимо важно, — видеть его, ощущать, чувствовать, сейчас, его взгляд по себе, когда ты мягким движением, убирая белье с грудной клетки вниз, сбрасывая себе под ноги.
Сейчас, когда ты хочешь, чтобы он посмотрел на тебя, открываясь перед ним, как никогда и не перед кем.
Сейчас, когда губами раскрываешься, не находя воздуха в прослойке между, тянешься к нему, губами находя его, но целуя не сразу, всего секунду, проводя губами по его, полустоном в его губы срываясь, поцелуем после — в жажде накрывая.
Сейчас, сладкая.
Ладонями ниже по его телу, впервые соприкасаясь с такой долей нежности на грани жаркого трепета.
Вот так, по его коже, соскальзывая ниже, по торсу к низу живота, стараясь привнести в каждое прикосновение ту долю мягкости, на которую только была сейчас способна, губами — следом, к свежим ранам, что на теле заживающими рубцами, мягко накрывая каждый из них, целуя, задерживаясь на доли мгновений, будто надеясь таким образом излечить его тело быстрее, нежностью накрывая, сладостью в каждом прикосновении, следуя ниже, спускаясь пальцами к краю его штанов, чтобы потянуть ниже, кончиком носа по его коже, следуя за своими инстинктами, опускаясь перед ним, освобождая от спортивных штанов, как от последнего элемента одежды.
Замирая, не торопясь вставать. Взглядом по нему, губами потянувшись навстречу, мягко соприкасаясь с головкой, аккуратно, сладостно, до невозможности трепетно, чтобы после — подтянуться вверх, в непреодолимой жажде поймать его губы своими, лакомым шепотом «Бойд», сладостью соприкасаясь в протяжном поцелуе.

Отредактировано Verona Coppola (2022-12-08 00:46:37)

+1

16

Ни с чем не сравнимая искренность — это то, что может подкосить итальянца, сбивая с ног; не давая дышать полной грудью так, как он привык; это то, от чего у него может закружиться голова, потому что привык чувствовать в полном спектре; это то, что может убить его похлеще пули висок — убить и воскресить снова.
А когда искренность смешивается с её запахом — ему нечем крыть.
Конте не помнит, когда в последний раз его захватывали так собственные чувства.
И никогда — чужие.
Сейчас он готов поспорить: если бы за окном рушился бы дом за домом — он бы всё равно не смог оторваться от этой девчонки.
От её взгляда в его глаза снизу вверх, чуть приподнятые брови выражают искреннюю чистоту.
От её губ, что мягкостью проходят по каждому миллиметру его тела.
От касаний её пальцев, что по прежнему — разрядами тока по нему. Ещё сильнее, будто заставляя сердце стучать с новой, неведомой силой;
в новом — незнакомом ему ритме.
Тихие полустоны в его губы лишь усугубляют горячность его прикосновений к её телу.
Одежду — прочь.
Губами прикасается к её плечу, когда она стягивает одну лямку.
Запах сигарет вперемешку с гранатом. Оставляет печать поцелуя, ускальзывая к шее, и дальше — за ухо.
Поцелуем к другому плечу, тут же, когда она снова стягивает лямку вниз.
Запах марихуаны вперемешку с миндалём. Терпкий и грубый, когда вдыхает первые ноты, затем сладкий — когда смешивается с миндальным ароматом.
Кончиком носа забираясь глубже по её шее, заставляя вытягиваться, открывая ему миллиметры участков кожи.
Пальцами соскальзывает к его спортивным штанам, ускользая от него, присаживаясь на корточки, действуя, скорее, инстинктивно, чем привычно, что подкупает его еще сильнее, разжигая пожары внутри с неистовой силой. Заставляя его наклонить голову вниз, чтобы взглядом в её глаза.
Прикосновением губ выбивая из него шумный выдох.
Тише, Бойд, всего лишь касание; а его грубая кожа тела покрывается мурашками, перехватывая вдох, не пуская его в лёгкие.
Тянет её обратно к себе, за кончики пальцев, ведёт, впиваясь в губы поцелуем; вязким и сладким, теплым, мгновенно становящимся горячим в переплетении их прикосновений.
Иди ко мне.
Зовёт её едва слышно, хотя она и так слишком близко к нему, подсаживает на свой торс, уводя к кровати, приземляясь с едва проскальзывающей в этом жаре аккуратностью, укладывая её спиной, затем стягивая последний элемент одежды. Ладонь уводя вниз живота, пальцами соскальзывая ниже уверенным движением.
Губами впиваясь в её губы, кусая, оттягивая за нижнюю, чтобы затем спуститься поцелуями ниже, языком обводя упругую грудь, прикрывая глаза, цепляясь зубами, заставляя выгибаться к себе навстречу, чтобы после устроиться чуть удобнее, проникая в неё туговатым движением. Уверенным — чтобы чуть меньше болезненных ощущений, но это вряд ли, особенно в первые секунды, что покажутся ей вечностью.
Потерпи, моя маленькая.
Едва слышно, в её губы, когда после он впивается в них поцелуем, не закрывая глаз.
Замирая в ней, руками по обе стороны от её головы, проглаживая волосы.
Чуть назад, раскачивая скольжение, позволяя ей привыкнуть к новому чувству.
Снова в неё, контролируя частоту и силу, заботясь только о том, чтобы принести ей, как можно меньше болевых ощущений.
И только после того, как почувствует мягкое свободное движение, ускорит темп, ладонью чуть шире разводя её ноги.
Через секунду отдаляясь, чтобы перевернуться на кровати, упираясь локтем в поверхность, утягивая её за собой сверху, ногами по обе стороны от него, позволяя ей прочувствовать каждую секунду их движений вместе, но только так, как комфортнее ей самой, крепко держа её за бёдра, чуть приподнимая, затем снова возвращая медленными движениями в её теле, позволяя себе задержаться чуть дольше, чуть глубже, до основания задерживаясь в ней, пару секунд не позволяя никаких движений;
ни ей, ни себе.
Затем приподнимаясь, упираясь ладонью о кровать одной рукой, а другой продолжая держать её за бёдра, губами впиваясь в её грудную клетку.
Телом ближе к её телу — неразрывно.

+1

17

Вот так, девочка.
Жаждой сплетаясь в жадном поцелуе, не давая возможности отдалиться от себя, тогда как ваши тела — только ближе друг к другу, неразрывной связью, — такой, что сквозь кончики пальцев, тонкой дорожкой по его плечам, энергией, что лакомой дрожью ощущается на самой поверхности, проникая глубже, под кожу, к его грудной клетке, любовно оплетая ярое сердце и скользнув выше, чтобы через кончик языка на твой перейти, переменным током сквозь неразрывный поцелуй, сплетаясь ещё сильнее чем прежде, крепче телом к нему прижимаясь, когда подхватывает на руки, заставляя ногами перехватить его за пояс, крепко за спиной сцепляясь, губами к его, не отдаляясь ни на миг, лакомым шепотом по самой поверхности «voglio te», выдохом, что срывается с грудной клетки, когда так близко к нему, когда так немыслимо сладко, невыносимо лакомо, замирая у его лица, зрачками с его соприкасаясь; хочешь, до одури хочешь его, подтягиваясь чуть выше на его руках, перехватывая за верхнюю, потянув за собой, следом возвращаясь к его губам, жадностью накрывая, языком его находя, сплетаясь в сладостной жажде, чувствуя, как он опускает тебя на кровать, где холод простыней на контрасте с горячностью кожи — дрожью по ее поверхности.
Не сразу отпускаешь его.
Поцелуй продлевая настолько, насколько возможно, чувствуя, как его ладони вниз по телу, ныряя под мягкую ткань нижнего белья, замирая буквально на мгновение, давая тебе с лихвой прочувствовать этот сладостный момент, когда тонкая ткань медленно по бёдрам, ногам, через лодыжки, освобождая тебя, бросая ему навстречу, жарким выдохом в его губы, когда его ладонь по низу живота, ныряя меж бёдер.
Вот так, сладкая.
Жаждой на кончике языка замирая, сладостным выдохом в его губы, зрачками за его цепляясь.
Чуть шире, бёдрами раскрываясь перед ним, как велят тебе инстинкты, как хочешь этого ты, до безумия сильно, пальцами за его плечи, не отпуская от себя ни на миллиметр дальше.
Губами к его, в жажде соприкасаясь, так сладко и жадно, как никогда прежде, с наслаждением прикрывая глаза, когда за нижнюю тянет, уходя ниже, к грудной клетке, языком по коже, — сладостными мурашками от каждого соприкосновения, дрожью по телу, полустоном, что срывается с губ, едва ли способная себя сдерживать, — ему только навстречу выгибаясь, пальцами отпуская его плечи, ладонями опускаясь на простыни по обе стороны от себя, всем телом расслабляясь, за мгновение до того, как…
Губами раскрываясь в ярой нехватке воздуха.
Дыханием обрываясь, пальцами сильнее перехватывая простыни, сжимая в ладонях.
Взглядом к нему — единственной точкой сосредоточения, сжимая весь мир, находя его в расширенных зрачках мужчины.
Стоном, что срывается с губ, когда проникает ещё глубже.
Болью, на грани сладострастного наслаждения, ты теряешь себя в немыслимых ощущениях, что дрожью по всему телу, призывая двигаться к нему навстречу.
Глаза прикрывая, бёдрами — аккуратным толчком к нему, губами раскрываясь от сладостного наслаждения, едва ли слыша свой стон сейчас, только сердцебиение в висках, в унисон с его, не знаешь как, но — ощущаешь; связью, что нерушима меж вами; той связью, что плотнее тела друг к другу прижимая; той, что в поцелуях по твоему телу, прикосновениях к волосам, невероятной нежностью обдавая, призывая раскрыть себя ему, быть его только, сейчас и навеки.
Жаждой на губах раскрываясь, жарким стоном, когда мужчина подаётся назад, давая прочувствовать весь спектр сладострастных мурашек. Пальцами к его плечам возвращаясь, взглядом находя его глаза, с такой жадностью цепляясь за них, как за единственный источник мироздания. «Бойд», зовёшь его, шепотом переходящим в сладостный стон, грудной клеткой выгибаясь ему навстречу. Зовёшь так сладко, возбуждая в себе рой безудержного наслаждения; той сласти, что на кончике языка замирает, раскрываясь губами, в неутолимой жажде найти его, сплетаясь в жарком поцелуе.
Ещё.
Он — толчком вперёд, входя ещё глубже, пальцами за его плечи цепляешься, ноготками в кожу, когда прижимается, потянув его к себе ещё ближе, желая чтобы проник ещё глубже, аккуратным движением вперёд; принимая его в себя, бёдрами раскрываясь сильнее, стоном в его губы, не в силах позволить себе поцелуй сейчас, когда все естество, разрываясь на атомы.
Ещё.
Ускоряя темп, бёдра раскрывая шире.
Ещё.
Меняя расположение тел, желая чтобы ты прочувствовала сладостную жажду двух тел, жаркой связью друг в друге, направляя тебя, ладонями на бёдрах, чуть приподнимая, срывая стон с твоих губ, чтобы после — мягко опуститься; вот так, показывая тебе правила игры, хочешь сама?
Хочешь.
Грудной клеткой вздымаясь, сладким выдохом, взгляда с ним не разрывая.
Пальцами по его торсу, коготками входя в кожу, одновременно с мягким движением вперёд, когда ближе всего к его телу, но так сильно хочется — ещё.
Наслаждением по всему телу, источником с низа живота, прикусывая нижнюю губу, чуть откидывая голову назад, кудрями по плечам, скатываясь на обнаженную грудь, что вздымается вперёд — ему только навстречу.
Каждым движением — мягкостью, пропуская его глубже в себя.
Движением — дрожью по поверхности кожи, выгибаясь ему навстречу.
Движением — сладостным стоном, склоняясь к итальянцу, когда он в тебе — до предела, задерживаясь на несколько долгих мгновений, возводя в сладострастную бесконечность, губы раскрывая, но не способная сейчас на поцелуи, только воздух его забираешь, пальцами цепляясь за его плечи, когда он подтягивается к тебе, садясь на кровати, губами скатываясь к твоей грудной клетке.
Ещё.
Пальцами за его плечи, вжимаясь ноготками, скатываясь за спину крепкой хваткой.
Ещё.
Чуть ускоряя темп, сладостными стонами, губами у его уха замирая, кусая за мочку, оттягивая на себя, чуть приподнимаясь на коленях, пробуя, смакуя, растягивая мгновение на три гулких удара сердца, давая себе прочувствовать всю длину его плоти, не выходя до конца, не собираясь совершать такой ошибки, когда хотелось — только ему навстречу; давая возможность насладиться им сполна, заходясь дыханием, замирая ещё на одно мгновение, взглядом за его зрачки, не разрывая в момент когда возвращаешься обратно, мягко, до упора внедряясь.
Губами по его, вести по поверхности, рвано целуя, один раз, второй, третий, пальцами по его скулам, соскальзывая к подбородку, срываясь на стон в его кожу, чуть ускоряясь в движениях.

+1

18

Переплетаясь безумием и жаждой, жадностью и лаской, телами и губами, мягкостью и страстью, без оглядки на прошлое, без взглядов в будущее, только в настоящем концентрируясь сосредоточением чувств; новых, для неё, и для него — тоже.
Вся жизнь, что была у итальянца “до”, будто стирается из памяти, огромным ластиком проходясь по сознанию.
Эмоций — минимум.
Чувств — слишком мало.
Всё будто на автомате, когда знаешь каждое последующее действие.
Если ужин, то выдержанный в семь часов вечера, далеко друг напротив друга.
Если поцелуй, то быстрый в губы, ни на секунду не задерживаясь, не прикрывая глаз в наслаждении.
Если постель, то слишком обыденно и пресно.
Так ему кажется сейчас, не сравнивая нисколько, просто подводя черту, ту, что нужно было подвести уже давно. Ту, что помогла подвести эта кудрявая девчонка; без оглядки на её возраст, сейчас этих мыслей не найдёшь в его голове, сейчас только о том, насколько ей может быть хорошо в переплетении их тел.

Бойд не спешит.
И обязательно забирает её руку в свою, когда Верона сжимает простыни в попытке притупить боль.
Ему важно прочувствовать это вместе с ней. Уровень болезненности её ощущений. Он хочет, чтобы она выместила чёртов дискомфорт на его теле, потому забирается пальцами в её пальцы, позволяя сжимать крепче крепкого.
Вот так, ragazza. Давая ей понять только то, что он рядом, что не оставляет её один на один с пронзающей болью.

В момент замечает, как болезненные стоны сменяются страстными. Жгучими, когда выдыхает в его губы. Громкими, будто не существует никого, кроме них двоих. В запрокинутой голове, спадающими кудрями по её плечам — желанными. И не существует больше ничего. Они, действительно, будто остались вдвоём на какие - то минуты. Бойд не оглядывается на прошлое, в котором не пересекался с этими ощущениями, не заглядывает в будущее, в котором он точно сидит за решёткой; позволяя моменту просто быть.
Быть с ней.
Быть в ней.
Глубже, когда её тело оседает мягкостью на его поясе; до предела.
Она — зубами цепляется за его мочку, оттягивая, тут же сбиваясь стоном, что в разы громче, чем до этого; нравится. Ему, и ей, обоюдно.
Нравится; совпадая до микроэлементов.
Темпом подстраиваясь друг под друга, направляя её так, как нравится ему, наблюдая за тем, как изучает она то, что обязательно понравится ей ещё сильнее. Наслаждаясь её видом у него на коленях.
Задерживает её движение, когда её губы целует его — рвано. Так не пойдёт.
Губами впиваясь в неё глубоким поцелуем, цепляясь зубами за нижнюю губу, на этот раз чуть больнее, оттягивая на себя. Он и не знал, даже предположить себе не мог, что у него к ней — столько страсти, столько невысказанного, столько неудержимого, стоило лишь сорваться друг к другу ближе, чем можно было бы себе позволить днями ранее, и вот оно — рвётся наружу, будто хищный зверь, забывает, как дышать, и становится до дикости жадным до неё.
Чуть приподнимает её за бёдра, когда соскальзывает с её губ поцелуем, чуть сдвигается по кровати — ближе к краю, зацепившись за него рукой, как за точку опору.
Губами скользит по её шее, едва уловимыми укусами; ниже, к ключицам, кончиком носа проводя по влажному телу — испариной на них обоих. Чуть отклоняя Верону от себя, когда сдвигается к краю, ладонь перемещая на какой - то предмет мебель, что сбоку от них, цепляясь одной рукой, другой держа Верону за спину; ускоряя темп, размашистостью движений, ногами упираясь в пол, рукой контролируя её тело, губами и языком обводя грудь влажным неторопливым касанием. То перехватывая инициативу, то отдавая ей снова, чтобы в конечном счёте — совпасть. В аккуратности движений, будто в замедленной съёмке — так реагирует его сознание, когда на самом деле — воздух раскалён до предела, частота и сила их движения — до максимума, как и после — расслабление по всему телу, не торопясь покидать её; крепче сжимая её бёдра пальцами до красных полос впиваясь в кожу.

Тяжёлым дыханием по её губам.
Не перехватывая в поцелуй, просто проводя, тем же движением, что и она несколькими мгновениями ранее.
У Бойда будто яркие звёзды перед глазами. Могло и давление скакнуть в его - то возрасте, но отбрасывая шутки — это переизбыток чувств, незнакомый ранее. Адреналин в ином исполнении и содержании. Такой, с которым он даже и не знает, что делать, утопая в мякоти их ощущений.
Подтягивает Верону ближе к себе, затем покидая, понимая, что надо отдышаться, но не отдаляется от неё. Ладонью забираясь в чуть влажные волосы у корней. Лбом к её лбу, губами к её губам. Дыханием переплетаясь с её. Усталой едва заметной улыбкой прикасаясь к губам. Спустя лишь несколько минут приходя в себя, чувствуя, как удары сердца о её грудную клетку становятся гораздо более мерными.
Сходим в душ? Составь мне компанию.
Спрашивая куда - то в её губы, так и не думая открывать глаза, целуя наощупь.
Спрашивая, но в тот же момент не оставляя ни одного шанса для того, чтобы она отказалась.

+1

19

Сладостью на губах замирая, в мимолетном соприкосновении с его, когда он чуть задерживает тебя, прижимая ближе к себе, губами перехватывая твои, в жадном поцелуе, — вот так, сладкая; чувствуешь?
Жаром с низа живота, стоном в его губы, поцелуем на разрыв, жадностью обжигая друг друга, сладостью соприкасаясь, подушечками пальцев по его спине, расслабляясь в его крепких объятиях, всем телом — жаждой ему навстречу, всем своим естеством — только ближе, углубляя поцелуй, языками соприкасаясь, сливаясь мягкими прикосновениями, телами ещё ближе друг к другу, когда они уже — до предела; чувствуешь его внутри, сладостью по всему телу, дрожью на поверхности губ, когда отпускает их, давая сорваться сладостному стону; зрачками за его, цепляясь с непреодолимой жадностью, что на кончиках ресниц лёгкой вибрацией от каждого движения — ему навстречу, — мягкого и лакомого, передавая инициативу в твои руки, подстраиваясь под темп, который задаёшь; вот так, девочка; чувствуешь?
Пальцами сильнее в его кожу, ногтями проводя по спине вверх, возвращаясь обратно к плечами, чтобы перехватить поудобней, выпуская в кожу коготки.
Чувствуешь.
Жаром, что пронзает все тело, непреодолимым желанием — только к нему навстречу.
Сильнее.
Стоном срываясь, не замечая, как соскальзываете к краю кровати, не отдавая себе отчёт в действиях, не думая ни о чем сейчас, кроме того, как сильно желаешь быть — его.
До откровения сильно — только его хочешь быть.
Всем телом — сладостно, ему навстречу.
Грудной клеткой нараспашку — только к нему.
Обжигающей жаждой на кончиках ресниц — зрачками с его соприкасаясь, замирая в томном сладострастии, таком, что выдохи на стоны, срываясь в его губы, кожу, прослойку воздуха между раскаленными телами, теряя себя буквально на мгновение, проваливаясь в сладостный жар, от низа живота, вверх к грудной клетке, переменным током к раскрытым губам, срываясь на сладостный стон, который едва ли услышишь сейчас, когда все тело — в мягкости проваливается, сладостной негой растекаясь по дорожке из лакомых мурашек, вниз через ключицы, ныряя в грудную клетку, обхватывая сердце, мягким потоком по животу вниз, к точке соприкосновения — с его плотью, — ощущая тепло, что растекается внутри сладостной патокой, мягко возвращая тебя в реальность, позволяя ощутить собственное тело, что с эфира — в мягкость его прикосновений, притягивая чуть ближе к себе; вот так, сладкая; чувствуешь?
Легкую дрожь по всему телу.
Сладость на поверхности своих губ, потянувшись к его, не различая очертаний, скорее наугад — сперва соприкасаясь, мягкостью проводя по его губам и только после — аккуратным поцелуем, на самой поверхности, всем телом погружаясь в сладостное единение — одно на двоих, жаждой проводя по его губам, лакомо языком по верхней, чуть поддевая, рваное дыхание выравнивая, давая себе прочувствовать каждое прикосновение сейчас; кончиками пальцев по его плечам, мягко к шее поднимаясь, с двух сторон у его скул замирая, губами мягко его нижнюю забирая, ласково целуя, на контрасте с той лаской, что была минутой позже — на разрыве.
Чувствуешь.
Тепло, что внутри тебя приятной волной растекаясь, точкой сосредоточения в прикрытых от наслаждения глазах.
Чувствуешь.
Его внутри себя, лакомой волной, что дрожью пробивает по поверхности тела, стоит только сделать движение ему навстречу; попробовать, прочувствовать, замирая сладостным выдохом у его губ, плотнее к нему прижимаясь, не желая, чтобы покидал тебя так скоро, не говоря ни слова, только выдохом в его губы, мягкостью скользнув по поверхности.
Вот так, девочка.
Скатываясь губами к уголку его губ, лаской накрывая, чтобы после — вернуться к губам, накрывая своими в мягком поцелуе.
Вот так, сладкая.
Улыбкой с его соприкасаясь, губами скользя по его, в сладостной неге. Наслаждением, что на поверхности зрачков яркими огоньками, к его потянувшись, замирая напротив в предельной близости.
Смотри, девочка.
Ты — его.
Смотри, сладкая.
Он — весь твой.
Мягко киваешь ему, наконец отреагировав на предложение отведать душ, но предсказуемо не торопишься вставать, тешась таким сладостным сплетением двух тел.
Губами по его, поднимаясь выше, мягкими прикосновениями по его лицу, к щекам, кончику носа, выше, — чуть привставая, чтобы дотянуться к его глазам, аккуратно накрывая своими губами, мягкими поцелуями; на раз, два, три… — клятвой в каждом соприкосновении, — ты будешь рядом, будешь его, что бы ни случилось, что бы ни произошло.
Мягкостью снова к губам, улыбкой скользнув по ним, нежным поцелуем закрепляя на первый взгляд— своё ребячество, а на деле — свою клятву.
Вот так.
Аккуратно вставая, чувствуя резкий холод, стоило только оторваться своим телом от его. Пальцами сплетаясь с его, тянешь за собой, всего несколько шагов до двери в ванную комнату.
Там — включить приглушённый тёплый свет, подсветкой от зеркала. Считаешь, что этого достаточно.
Обернуться к итальянцу, на носочках — ступая сперва на его правую ногу, затем на левую, пальцами освобождая его ладонь, скользнув по грудной клетке и выше, ныряя за шею, будто замирая с ним в неподвижном танце, телом плотнее прижимаясь, не желая так надолго расставаться сейчас, когда хотелось — к нему только навстречу, жаждой накрывая все сознание.
Губами у его шеи замирая, голову расслабленно положив на плечо. «Бойд», тихо зовёшь его, и сейчас его имя звучит с твоих губ совершенно иначе, мягкостью пробивая, лаской на кончике языка. «Как думаешь», поднимаясь взглядом к его глазам. «Мы не сильно шумели?», веселой улыбкой замирая на губах, следом — смущенно прячась лицом в его плечо, тихонько смеясь.
Телом к нему сильнее, желая ощутить его всего. Улыбкой по его коже скользнув, нежно накрывая плечо поцелуями.
Чувствуешь, как сходишь с ума по нему. Сейчас, обнаженными телами соприкасаясь, в объятиях друг друга замирая, ты откровенно не задумываешься о том, разбудили ли твои стоны кого-то. Только одного хочешь — чтобы его объятия не прекращались, совершенно забыв о том чтобы включить воду, ты — всем телом к нему, нежностью накрывая.

+1

20

Бойд замирает в моменте, когда её губы ещё целуют его; ведут мягкими касаниями, и он не перебивает её, только ответно — касается. Одновременно целуя друг друга, из последних оставшихся сил, отдавая дыхание, забирая её. Усталой улыбкой по его губам, прикасаясь лицом к её лицу. Ему не хочется её отпускать. Хочется вести по её телу невесомо — грубыми пальцами, будто вместе с ней узнавая, что касаться можно иначе, что в касание можно вложить — многое.
Конте чуть наклоняет голову, рассматривая её так близко с нескрываемым удовольствием. Он где - то глубоко в своих мыслях будто бы, но там ни одной, кроме неё. Кроме её образа, что уже на подкорке, стирая воспоминания, в которых она едва дышащая сидит на стуле, со связанными руками и ногами; будто этого не было, будто это было не с ними. Будто всё придумано, драматичными красками по холсту.
Ничего этого не было, видишь, ragazza?
Растворилось, будто лёгкая дымка.
Ничего — до. Ничего — после.
Только этот момент.
Невесомость.
Гравитация.
Приятный вакуум, в который хочется проваливаться секунда за секундой.
Бойда накрывает с головой, и виной этому — её запах, что он собирает носом с её плеча, поднимаясь к шее, даже не скрывая того факта, что испытывает непередаваемый кайф. Касанием губ по шее завершает прикосновение.
Где - то отдалённо чувствует, как она поднимается, как зовёт его, как утягивает за собой, но он задержится буквально на несколько секунд, не отпуская её руки дотянется до отброшенных в сторону штанов, доставая оттуда зажигалку и одну сигарету из пачки, и затем по пятам — за Вероной, не отставая ни на шаг, не позволяя отдалиться ни на микромиллиметр, хоть она и не собирается. Руку прижимая к её животу, когда ступает позади.
Затем...
Конте наблюдает с интересом, как она приближается к нему, как её босые ступни наступают сначала на одну его ногу, затем на другую. Глазами — к её глазам, будто пытаясь найти там объяснение, но оно ему не нужно; во взгляде — восхищение, заинтересованность; принимает её, едва дыша, осторожно, словно самую огромную драгоценность в жизни. Ладонью ускользает по её спине, перехватывая пальцами сигарету, прижимая к себе аккуратно, но крепко, придерживая, не давая отклониться назад по инерции, хотя она и так цепляется пальцами за его плечи. В голове отрывки, как секундами ранее её ногти впивались под его кожу. В эту минуту совершенно иными касаниями. — Ты в порядке? - Едва слышно, находя глазами её глаза, беспокоясь, потому что понимает, насколько важный это был шаг. Для неё и для него — обоюдно.
Будто в забвении, когда взглядом ведёт по её лицу. На пару секунд руку уводит к своим губам, перехватывая сигарету, прикуривая другой рукой, зажигалку оставляя где - то на раковине.
Затянуться неспешно, пропуская дым в лёгкие, задерживаясь прежде, чем выдохнуть, взглядом по её глазам проходясь, опускаясь затем к губам;
выдохнуть дым тонкой струйкой в её губы, медленно, едва выдыхая;
поднести сигарету к её губам, чтобы затянулась, ощущая как ещё сильнее тяжелеет тело от удовольствия, затем расслабляясь; одержимый единственным желанием — чтобы расслабилась в его руках.
Затем гасит сигарету струйкой воды из крана в раковине, не хочет дымить сильнее, ведь одной затяжки достаточно для того, чтобы прочувствовать тот самый момент.

Улыбается, когда слышит её вопрос.
Рукой проводит по её лицу, от самого лба до скул, переходя на шею, чуть склоняется к ней, будто их кто - то может услышать.
Отрывками — первый болезненный стон, что он сорвал с её губ. Затем сладостью и наслаждением для его слуха — страстные, громкие, нисколько несдержанные; ему хотелось их слышать, раз за разом — ещё и ещё, не желая ни просить, ни делать так, чтобы её голос был чуть тише.

Думаю, ты перебудила весь дом, ragazza. Соседи бы обязательно вызвали полицию.

Бойд не шутит, но улыбается сейчас, довольно искренне, что в последние недели — редкость.
Чуть приподнимает её, чтобы сделать шаг в сторону душевой, вместе с ней, не давая ей отдаляться; каждым её движением к нему, понимая, что она хочет быть ближе, и он тоже — очень этого хочет.

Стягивает с её руки резинку для волос, забираясь ладонями в её волосы, медленно, попутно вдыхая всё тот же чуть горчащий, но сладковатый аромат. Затем собирает их наверху, включает душ, обдавая их обоих тёплой водой; по её плечам, затем проходя и рукой.

Верона.

Зовёт её, касаясь губами её губ в поцелуе, забирая ещё ближе к себе, переплетаясь губами ненасытнее, отрываясь проводя пальцами по её щеке.

Запах марихуаны тебе идёт, кажется, даже меня он пьянит. Только, пожалуйста, больше никогда не прикасайся к этому дерьму. Хорошо?

Он не хочет поучать её; не хочет ставить себя выше неё. В контексте лишь проскальзывающая забота.
В наркотиках лишь иллюзия счастья, очень не на долгое время.
Конте же хочет, чтобы Верона была счастлива искренне и всегда.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » когда комок где - то в горле — и кончились все слова


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно