Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » every me and every you


every me and every you

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

L & L
cuz there's nothing else to do, every me and every you
https://i.imgur.com/9TU0xED.png
аварийный выход на высоте 30 тысяч футов. иллюзия безопасности. (с) БК

+6

2

Резко дергая за плечо, мужчина в форме с балаклавой на лице, оттягивает женщину от мужского тела на полу. Солдат нарекает его Мухаммедом, потому что не знает, как его зовут и это не было важно за его жизни, не говоря уже о том, что сейчас это просто еще одно тело неизвестного. Второй солдат держит на прицеле еще одну женщину, та будет помладше. Орет ей: «успокойся». Её всхлип обрывается, так и застыв где-то между горлом и губами. У Мухаммеда конвульсивно дергается грудная клетка, женщина припадает к его груди, пытаясь услышать биение сердца. Солдат возле нее на ломаном арабском произносит: «Он мертв, женщина. Оставь.» Ее пальцы сминают край его грязной рубашки, а слезы скапывают на его застывшие белки глаз. Солдату становится мерзко от того как она отчаянно припадает к телу и целует восковую кожу. Он дергает её ещё раз за плечо, в этот раз сильнее. Легкое обессиленное тело женщины ударяется в стену рядом, позвонками сдирая верхний слой шпаклевки. Ничего из нее не выйдет, думает солдат и приказывает второму «бери эту и пошли». У младшей плечи опускаются, когда она пытается сделать шаг назад и упирается в стену за спиной, ее берет мелкая дрожь и солдат это чувствует, когда касается ее кисти. Он говорит: «Не бойся». Он говорит: «как тебя зовут?» Он говорит: «Айра, с нами ты в безопасности.» Она ему не верит, но кивает и делает несколько шагов вперед. Только что они убили её отца, сейчас ее мать просит взять ее вместо дочери, потом этой ночью этот же солдат заставит ее взять его член в рот, а второй посмеется над тем как она неуклюже это делает и уйдет громко хлопнув дверью, оставив ее один на один с тем, кто сейчас обещает ей безопасность. Айра доживет до утра, а вечером отцовским ножом разрежет себе яремные вены.

Старший лейтенант Коэн закрывает за собой дверь и идет в кабинет. Слышит еще как за дверью младший сержант приказывает «бери глубже» и ухмыляется. Думает – иногда надо радовать подчиненных, ими тогда гораздо легче управлять. Он хочет записать в табельный журнал ночной выезд и обезвреженного боевика в ходе операции. Мухаммед будет всего лишь неизвестным под номером. Коэн в темноте нащупывает включатель. Щелчок и по комнате ударяет свет от трех лампочек в разных углах. Коэн снимает перчатки и балаклаву, а затем устало опускает тело в мягкое кресло за столом. Ему кажется, что он начинает уставать от происходящего, но жизнь за пределами пугает больше, чем авиаудары или мины. Он спрашивает у себя: «Как ты будешь с этим жить, офицер Коэн?» Его голос перестает быть его. За него говорит Айра. Солдат резко выпрямляется в кресле и пытается понять откуда пришел звук. Долго искать не приходится, перед ним постает совершенно нагая молодая женщина. На шее у нее разрез, из него стекает кровь вниз по ключице, груди, застывает на соске и продолжает свой путь ниже каскадом по ребрам. Коэн резко встает со стула и пытается достать свой ствол из кобуры, но тот будто врос в свинью кожу.

Айра? Спрашивает.
Прекрати! Приказывает.
Айра, я убью тебя. Предупреждает.
Я убью тебя. Казнит.

Его рука сжимает её шею. Айра, не надо. Сжимает сильнее. Сильнее. Не надо!

Пальцы сминают край белого листа, на котором один за другим напечатаны вопросы с одними и теми же вариантами ответа.

Пользуясь данной шкалой, укажите, в какой степени вы согласны или не согласны с данным утверждением. Дайте только один ответ на каждое утверждение: «совершенно неверно», «иногда верно», «до некоторой степени верно», «верно», «совершенно верно».

“У меня нет чувства вины за все то, что я делал в прошлом”

Обводит «совершенно верно», отгоняя мысли о том, что ночью проснулся от очередного кошмара. Сны – это не чувство вины. Это просто сны. Мозг генерирует какое-то говно из прошлого и делает из этого истории. Иногда ему снится что-то веселое, иногда хоррор. Это нормально. Это нормально? Он не спросит у психоаналитика, потому что не хочет узнать ответа. Да даже если спросит. А как Вы считаете, мистер Рокуэлл? Это нормально? В голове возникает мистер Робертс, коротышка в очках за несколько косарей. Визит к нему 900 долларов в час, записаться сложнее чем к папе Римскому на индульгенцию. Но он спрашивает у Логана то, что тот мог спросить сам у себя. Откуда он сука знает нормально ли это? Это ты мне должен сказать, нормально или нет. Это ты учился в этих всех университетах, курсах, получал эти дипломы со стены. Да или нет. Да или нет? Логан смотрит опять на пять вариантов ответа и перечитывает вопрос:

“Мне снятся по ночам кошмары о том, что происходило со мной в реальности”

Обводит «верно».

Это ненормально. Он знает, что это ненормально. Но ему с этим жить. А жить иногда проще, когда ты не думаешь, что твой мозг с тобой попрощался. И никто тебе его обратно не вернет на место: ни этот хмырь за косарь/час, ни женщина с умиротворяющим голосом из бесплатного центра от государства. Никто кроме тебя не вернет тебе твои мозги на место. А ты не можешь. Ты стоишь посреди коридора, только что отдал эти чертовы листы А4 с тестом на ПТСР. И ты знаешь, что ты не можешь.

И от этого мерзко. И грустно. И злобно. И одиноко. Потому что ты в конечном итоге один на один с этим дерьмом. Ничто тебя не спасет. Даже больше, ты не заслуживаешь спасения. Но ты смирился. И это твой обезбол.

Логан накидывает куртку и смотрит в окно. На улице ливень, пока найдет камаро на паркинге – промокнет до нитки. Решает подождать и садится в коридоре. Знакомый голос разрезает черепушку похуже Миссисипской шкалы на ПТСР. Он поднимает голову и встречается с ней взглядом.

— Давно не виделись, Lollypop.

Отредактировано Logan Rockwell (2022-12-06 00:08:40)

+7

3

— Я не стану туда возвращаться!

Лотти вскрикивает и сбивает официанта, стоящего сзади. Звон бьющегося хрусталя раздаётся в ушах, она наступает на осколки и отшвыривает, попадающие под ноги в сторону.

Ее глаза крепко держатся за лицо отца, и ей все равно, что где-то позади нее кто-то пытается все исправить. Только хмыкает, недовольно одергивает, — Уберись отсюда, хорошо?

Не убери.
Уберись.

Иногда мусор — это и человек.

Бенджамин Войт смотрит на нее прямо, поджав тонкие губы. Она пожимает плечами, кривит рот.
— Не нравится? Хочешь снова сдать меня в дурку?
— Это рехаб.
— Дурка.
— Рехаб. И ты там уже была.
— А еще все твои знакомые хваленые знаменитости. Большинство из-за экстази и кокаина, да? Боишься и за меня?

Лотти знает, что да. Видит это по едва трясущимся рукам и по глазам, которые быстро бегают по ее лицу.  Он останавливается взглядом на руках, и она прикусывает губу неосознанно, будто от боли. Кровоподтёки только недавно ушли.

За долгие месяцы это первое короткое платье, из которого не видны следы.

Разъеби меня на куски.

— Ты агрессивная. И странно себя ведешь, и…
— Поэтому ты решил, что лучшим подарком на 22 года будет вместо наркотрипа — трип в лечебницу. Спасибо, пап.

Она разворачивается, отпихивает остатки бокала носком туфель и выходит из комнаты. Дверью не хлопает.

Внизу будет очень громко смеяться. Забудет про отца.

Они перестали разговаривать год назад.

Они перестали разговаривать, и она стала забывать, кем была. Войт затерялось и затерлось со временем, стала сильнее высвечиваться Векслер. Один мужчина, потом другой, потом въедаться так сильно, чтобы по всему телу были то порезы, то ссадины, то синяки. Погружаться в воду, только если достанешь дна, и после уже не иметь возможности выбраться на поверхность. Задыхаться. Тонуть. Резко выплыть, отчаянно жадно дышать, потом опускаться снова.
Заново.
И так на еще один круг, пока от кругов не начинает тошнить.

Она выбирается из их отношений с Логаном случайно, будто резко калейдоскоп перестал вращаться. Картинка сложилась, у нее в ожогах собственные руки. Она сжигала все вокруг себя таким ярким пламенем, что практически перестала видеть.

В тот день Ло уходит из дома так же, как когда-то из их квартиры с Рокуэллом - испытывая разочарование не в мужчине, а в себе.

— Шарлотта, вы считаете, что это были абьюзивные отношения?
Она смотрит на лучшего психотерапевта на Холмах и думает только о том, как хочется прострелить себе голову. Это был компромисс с отцом: ебись дальше с кем хочешь (ну то есть работай в сфере продюсерства по моим стопам), но посещай врача, если не готова пройти целый курс.
— Я считаю, что люблю, когда со мной бывают пожестче.

Лотта отводит в сторону глаза и пытается понять, насколько женщина права. Точнее, господи упаси, насколько в правильном направлении она идет. Что там дальше обычно по расписанию? Давайте поговорим о вашей матери? Не думаете ли вы, что потеря связи с отцом вызвала в вас острую потребность в том, чтобы найти ему замену? А какую роль для вас играет ваш муж?

Психотерапевт даже не успевает открыть рот, как она говорит: blah-blah-blah. Я не в настроении. Встретимся потом?

Конечно же, встретимся. Деньги решают всё.

Векслер уходит, потом возвращается, потом снова уходит.
Потом однажды мисс Эйбел поправляет свои очки от Celine и говорит: вам эти встречи абсолютно ни к чему. Вы меня не слушаете, да и я, признаться, не слушаю вас. Слышали про группы людей, страдающих ПТСР?

Лотти делает глоток кофе.
— Это как анонимные алкоголики или бывшие наркоманы?
— Типа того. Групповая терапия может пойти вам на пользу. С людьми, которые не будут встречать вас в мультибрендовых вещах.

Векслер пожимает плечами. Ей все равно.

Афиша сообщает, что они собираются в эту пятницу, район совершенно обычный. В последний месяц Лотти вообще забывает, как выглядит слово обычный. Забывает его цвет, оттенок, от него ощущения. Вся она — это Голливуд, роскошь и секс. В обычном есть место для этого?

Похуй.
Приезжает в пятницу, паркует новенький суперфаст (спасибо папочке, решил извиниться за радостные ее двадцать два) за углом и поднимается на нужный этаж. Ей всё равно, кто именно ее там встретит, и насколько она туда впишется.
Уже знает, что нет.

Это ведь всегда нет.

Что ей в конце концов здесь говорить? Здравствуйте, меня зовут Шарлотта Векслер. От богатой жизни я решила, что будет забавно сесть на порошок, а после в попытках соскочить — на адреналиновую иглу. Но этого было мало.
Всё время хотелось ещё.
И ещё.
И ещё.
Здесь есть бывшие наркоманы? Кайфа никогда не бывает много. Как и оргазмов. Мой бывший обеспечивал мне всё.

Он же обеспечивал узоры на теле, синяки и кровоподтеки. Контролировал телефон, мог изменить, увез. Или я уехала с ним. Я не знаю. Всё еще не могу достаточно трезво соображать.
У меня ПТСР? Или я просто ебанутая?
Или всё вместе?

Старые-добрые Джордан топчутся на месте. Лотта подходит. Делает вдох.

(Сшибает так сильно, что звон бьющегося хрусталя разрывает барабанные перепонки.
Вместо хрустальных бокалов — она)

Он говорит:
— Давно не виделись, Lollypop.

Она:
— Планировала увидеться с тобой в следующий раз в аду.

Сартр писал: ад — другие люди.

Дьявол сейчас перед ней.
(Что будет с ней?)

+7

4

Ты с самого начала зубришь истину – ты всего лишь развлечение где-то между одним педиковато выглядящим бой-тоем из Голливуда и другим. Такое себе сафари для богатых. Только одни покупают тигров, чтоб на заднем дворе их отстреливать прямиком с балкона своего особняка. А она выбирает его где-то в лучших каталогах ублюдков общества. Грубоватый мужик из низших слоев – чем не эксклюзив посреди сплошной гомоэротики на холмах Беверли Хиллз?

Шарлотта Векслер – дочь известного продюсера, возрастающая звезда-пизда.

Вот ее бывший, вот ее недавно теперешний, вот на ней висит ASAP Rocky, а вот там типичный голливудский скандал с рехабом. Снимки, газетные заголовки, обложки журналов – привычные атрибуты la vida loca в городе ангелов.

Сексуальная, богатая, проблемная. По классике попкультуры generation z.

Под обтягивающей майкой торчат соски, под улыбкой – вседозволенность. Она уже выиграла эту жизнь, все это понимают.

Пока он сам – по запросу ничего не найдено. Белая страница в поисковике. Бывший солдат. Уметь убивать людей – его главный скилл, где-то примерно за ним любовь к экстремальной езде (замена одной эйфории на другую) и неумение сдерживать свои эмоции. Чем богаты, тем и рады. Ничего за душой, ничего на перспективу, повышенный коэфициент на отсутствие завтрашнего дня. Заведомо провальный вариант. Это ощущается в нем на расстоянии, хоть и смешивается с дорогим парфюмом. Зарабатываешь, чтоб угнаться за жизнью, компенсируешь отсутствие ощущения реальности. По ошибке выживший, заживо гниющий, частично мертвый.

Если ты не фрик в ее мире, то кто?

— Сьеби, — Логан за барной стойкой допивает второй гинесс, мужик рядом доебывается: почему он на его девушку так посмотрел. Логан молчит, вообще не ебет о ком он, не ебет что такое «так посмотреть» и в целом ему хочется канцелярским ножом вырезать одну охеревшую из мозгов. У тебя есть канцелярский нож, мужик? На других он вообще не смотрит, бабам всем родом желает захлебнуться спермой где-то в подворотне на трасе. Ему не до твоей «особенной», понимаешь, дебил? Но раздражается, прессует челюсти, дергает верх носогубным треугольником. Какого хуя блять это чмо от него хочет? Даже если смотрел? И что? Все бабы одинаковые – рано или поздно истерят, сьебывают, находят другой рабочий хуй. Забывает осознанно и говорит вслух. Мужик оскорбляется. Потому что его не такая.

Ага, все они. Не такие.
Его тоже была не такая. С каким из своих педиков она спит сейчас?

И твоя тоже будет. Слышишь, мужик? Твоя тоже найдет на какой хуй присесть.

Мужик пытается его ударить, у Логана армейские рефлексы на месте, хоть и мозги поплавило как часы у Дали. Его кулак тактично дробит носовые кости Ромео пока локоть раз за разом по широкой амплитуде поднимается, чтоб в очередной раз опуститься ему на морду. Ещё. Ещё. Ещё. Кровь скапывает с пальцев. Ещё. Наконец-то кто-то его оттягивает. Он не слышит ни криков набрать 911, ни всхлипов этой самой «не такой» шлюхи. Фоновый шум, тоннельное зрение, сжатые кулаки. Давайте ещё! Это только начало, у него злости галлонами.

У Логана размывается картинка, плывет изображение, двое заламывают руки, а он по-звериному дергается вырваться. Зачем? Не знает. Не спрашивает себя. Ему надо. На физическом-моральном-психологическом уровнях надо. Ему хочется продолжать вечеринку. Бить-отхватывать-еще бить. Причинять боль, ощущать боль. Разрезать реальность гневом. Пока ты в этом - ты забываешь, что внутри пусто. А внутри пусто, тихо и зыбко.

Внутри без нее там – пустыня ебаная. Как он до этого докатился?

Стоп. От ее голоса по коже проходится мороз.

Он достаточно долго и методично вбивал себе в голову одну и ту же мысль, чтоб потом поверить – ты съезжаешь с катушек рядом с ней. Она для тебя и криптонит, и спасение. Со сломанной психикой это плохо работает. Раскачиваешься на раз два. На три уже не помнишь, как в отельном номере остаешься один, потому что во всем есть придел. В ее принадлежании тебе – тоже.

Ты не боишься пуль, смерти и ада. Но ты боишься ее.

Ее голос как яд – прошибает все барьеры, принуждает смотреть на нее как на добычу. Хотя кто охотник у них – спорный вопрос. Ты же его сама выбрала, да?

Сука. Ебучая сука. Что ты тут делаешь?

Хмыкает, улыбается, отводит взгляд мол оставь свои понты для тех кому сосешь. Выпрямляется в кресле и облизывает сухие губы.

— Извини, Векслер, я позапланово. Могу себе позволить не согласовывать сюда визиты с твоей свитой.

Хочется спросить, что она тут делает, не хочется получить ответ, что нашла себе в каталоге замену на еще одного ебанутого. С заменой себя на педиков – он согласен. С заменой себя на такого же морального урода – нет. О том, что она у него спрашивать не будет - предпочитает не думать.

Рокуэлл поднимается со стула и делает шаг в ее сторону, так ему нравится больше – смотреть на нее сверху.
— И что? Расскажешь, как живешь, бывшая? - с нажимом, привычно.
Охотник все таки он.

Отредактировано Logan Rockwell (2022-12-06 00:09:11)

+7

5

Она хочет сказать ему: свитой? Из тех, кто меня преследовал, только ты.

Но лишь улыбается (ехидно довольно) и сразу прикусывает язык.

В последний раз, когда так выебывалась, получила наотмашь по лицу и долго не могла загорать на солнце. Носила огромные винтажные диоровские очки, отмахивалась от назойливых папарацци.

В последний раз — не помнит, как хлопнула дверью в номере отеля, уехала и уже не возвращалась. Как уезжала, тоже не помнила. Вообще ничего. Словно выбралась из под толщи воды. 

Это был их общий последний раз.

В сейчас — она еще имеет остаточные воспоминания будто бы из другой жизни, но привкус боли остаётся у нее на губах.
(Впору сказать: хочешь — слижи)

— Конечно, как скажешь.

«Конечно, как скажешь» звучит равнодушно. Практически безразлично, и Ло прекрасно в курсе, что это его разозлит. Подденет, тронет, заставит дернуться на месте. Сре-а-ги-ро-вать. Он облизывает пересохшие губы, и ее глаза движутся вслед за его языком. Было так пиздецки приятно, когда этот язык оказывался глубоко у нее во рту. Еще приятнее — когда на ней.
Но еще больше — в ней.

Кивнуть, отвернуться. Достать телефон, чтобы загуглить еще какой-нибудь такой клуб страдающих ПТСР.

Что теперь она будет говорить на сеансе? Всем привет, меня зовут Шарлотта Векслер, психотерапевт считает, что у меня ПТСР из-за абьюзивных созависимых отношений, где бывший мог меня сначала ударить и в следующую минуту умолять о прощении. Кстати, он тоже тут сидит, вот, на соседнем стуле. Не хотите с ним познакомиться?

(Недавно зажившие шрамы в районе бедра начинают ныть.
Сначала боль тупая, почти незаметная. Лотта ее не чувствует.
Но с каждой секундой становится все сильней.

Она дёргается, выдавая шёпотом — блять — тряхнет ногой, не оборачиваясь к нему)

С папой они не виделись все с того же сраного дня рождения. Официант остался убирать осколки, Бенджамин Векслер покинул свое же здание, а Шарлотта (в свойственной исключительно себе манере избалованной капризной суки) разнесла там практически все.
Утром протянула в аудиозаписи отцу «извини, я, кажется, немного переборщила, но ничего страшного, да?», а после отключила связь.

Они так быстро и резко перестали общаться, что ей до сих пор было тяжело к этому привыкнуть.

Сначала ты теряешь мать, потому что нихуя ей не нужна, потом отца, потому что ему перед тобой стыдно, потом мужчину, которого любишь, а потом стоишь в убогом районе убогого городка перед убогой группой людей с отклонениями в менталке и вопрошаешь у неба: может быть, на самом деле, тут убогая только ты?

Поворачивается к Логану. Ебаный зверь. Сердце так противно делает кульбит, что ей хочется перерезать собственную глотку, ибо грозится добраться амплитудно и туда. Фыркает, но незаметно.

Ей страшно уйти. Но еще страшнее остаться.

У Ло есть привычка: если есть страх, то в него и идти.

«И что? Расскажешь, как живешь, бывшая?»

— Отлично, — когда она поворачивается, он стоит над ней, и так близко, что по телу проходят мурашки. Волк смотрит на свою дичь. Охотник смотрит на свою жертву. Что-то в ней откликается не болью, а ощущением кайфа, что-то снова приятно щекочет внутри — как перед очередной доза кокса после долгого перерыва.

(Это все он. Это все он. Это все он)

— Я отлично, — не ему, а себе, напоминает, — а ты?
Через секунду произносит твёрдо, — бывший.

Хочет тоже добавить в конце вопрос.

Ей говорят подруги: ты решила завести себе волчару? Выглядит заебись.
Заебись он был еще и на вкус, и на ощущения, и на умение сжимать запястья до синих разводов на них. Умел трахать так, чтобы после тяжело было стоять на ногах и поддерживать марафоны не только секса, но и любой другой физической нагрузки.

Лотта тоже про себя звала его волчарой. Именно в такой форме. Потому что он вгрызался, и больше всего грызть ему нравилось ее.
(Она по отведенной роли стонала. Протяжно, сдавленно, рвано — по-разному, тут как рвалось нутро)

Делает шаг вперед.
— А ты тут какими судьбами? — к черту все эти вежливые, как твои дела и что ты мне нового теперь расскажешь. Ничего. Потому что ничего нового нет. Дела — как у ломающегося наркомана, хочется, чтобы штырило, но при этом больше не хочешь собой рисковать.
Что ты тут делаешь — более важный вопрос.

Думает: что, тебе тоже нужно отойти от всего, что между нами было? Хмурится, но в глаза все равно смотрит прямо, не уводит взгляд. Показала бы ему сейчас на трезвую голову все те следы и шрамы, который он на ней оставил.

(Хотел, чтобы она всегда принадлежала только ему)
(Хотел, чтобы она всегда была связана только с ним)

(Теперь эта принадлежность сломала и его?)

Лотта смотрит в его зрачки, и пытается понять, что именно в них спрятано так глубоко, но видит только себя. Всегда одну лишь себя.

(Может, на тебе тоже остались следы?)

+7

6

Иногда ему хотелось разрезать эту ее едкую ухмылку перочинным ножом. Изуродовать ее кукольное личико так, чтоб потом она точно от него никуда не делась. Потому что кому она нужна без этого бейби фейса? Правильно, никому, кроме него. Однажды он говорит это ей в лицо, проводит пальцем по щеке и ловит ее дрожь. Зарывается носом в ее волосы, царапает своей щетиной ее щеку, вдыхает и просит расслабиться – он обещает, что ничего плохого ей не сделает, потому что любит. Как он может причинять ей боль?

Это четверг. В субботу у нее появляются новые ссадины. Потому что не надо его злить. И вот так ухмыляться. Векслер, ты забыла, что он тебе говорил? Что в следующий раз вместо пальца будет лезвие? Он не шутил, он никогда так не шутит.

Это суббота. В понедельник он просит у нее прощения, раз-два-три. Умоляет, склоняет перед ней голову, признается, что не может себя контролировать.

Прости, малышка, я такой идиот.

Но она вообще не так его поняла и на самом деле он хочет ей только лучшего. Он может дать ей лучшее. Ты ему веришь? Встань с ним на колени, глянь в глаза, ему действительно страшно тебя потерять. Только ты его держишь от того, чтоб он не сьехал совсем с катушек. Только у тебя есть власть над ним. Ни у кого больше. Никогда до, никогда после.

Останься, малышка, я изменюсь. (раз-два-три)

А потом она сука такая уходит. Нашла уже кто ее подберет. Наигралась. Сафари закончено, солдат сломался. Нахуя ей сломанный солдат, да? И никому он не нужен, ни ей, ни государству, ни на самом деле и себе. Себе особенно, потому что мерзко. Мерзко и от нее, и от себя и от того, что он не может просто пойти найти первую лучшую телку с классной жопой и трахать ее до того пока в голове не останется мыслей ни о чем. Алкоголь не помогает, езда на грани тоже, телки появляются и уходят (все не такие). Он не может пережить ее. Не то, что приходящие осознание какой он на самом деле уродец из цирка для фриков.

— Когда ты меня бросишь, я вышибу себе мозги.

Однажды говорит ей, лежа с ней у нее в квартире. Голые-усталые-счастливые. Они не вылезают из кровати уже третий день. Заказывают еду, ебутся, спят, смотрят выступления Билли Джоэла и опять ебутся. У них свой отдельный мир, своя вселенная. И там нету никого кроме них двоих. И им кайфово. И как же ему сука охеренно с ней. Он ловит себя на этой мысли, а потом на другой, что без нее вообще нету никакого смысла во всем том, что его окружает. И он говорит. Признается. Думает, что это забавно. Но она не смеется.

В коридоре тихо. Только что двое у ресепшена выясняли куда им надо пройти, женщина в метре от них по телефону обговаривала когда ей придет посылка, а мужик в кресле напротив играл в гонки на телефоне. А сейчас тихо. Он смотрит ей в глаза и все вокруг размывается. Царапает ее зрачки своим острым взглядом, изучает градиент цвета, оттенки, узоры. Когда-то он так делал, лежа с ней рядом. Потом говорил, что это самые красивые глаза, которые он когда-либо встречал. Сейчас его от них тошнит. Кто-то смотрит в них вместо него и его выворачивает от этого осознания.

Что ты делаешь в этих ебенях, Шарлотта «я пользуюсь только лучшим» Векслер?

Шумно глотает вязкую слюну, дышит неровно.

Однажды действительно пихает себе в рот ствол на парковке возле костко. Снимает с предохранителя, зажимает зубами железный корпус и пытается унять дрожь в руке. У тебя есть одна попытка, если не хочешь остаться овощем до конца дней. Одна ебаная попытка и все закончено. Некрасивая финалочка красивого кино – размазанные мозги на потолке его камаро. Это мог бы быть Тарантино, но слишком много соплей. Из-за баб в его фильмах не стреляются. Из-за баб – только убивают.

Кого он должен ради тебя убить, чтоб ты к нему вернулась? Может этого урода в себе?

Логан не нажимает на курок, потому что он на самом деле не хочет умирать. Он хочет, чтоб перестало болеть. Он хочет забыть, как сам причинял боль: на войне, ей, себе. Он хочет забыть, что сломанный он – а не все вокруг. Но ирония в том, что раненным лошадям стреляют в голову. Логан вспоминает об этом, когда ствол уже опущен. Хмыкает и начинает смеяться. Какой же он ебаный слабак.

А она равнодушная сука. Замечает, что в ее отношении можно пользовать любое прилагательное к существительному «сука». И вот уже от ебаной суки она стала равнодушной. От равнодушной, к какой? Однажды была феноменальной. Но это было в прошлой жизни. Там, где они делили космос на двоих. Их бесконечная вселенная схлопнулась. Теперь она ему говорит: «конечно, как скажешь».

С-у-к-а. Тянется между бороздами в мыслях и желваки ходят ходуном.

Раньше он бы ей показал, как работает его «как скажешь».

А сейчас. «Когда Вы понимаете, что закипаете – попробуйте сконцентрироваться на чем-то другом. Например, посчитайте сколько синих предметов в комнате. И Вы увидите, как эта волна становится пеной. Вы должны начинать брать под контроль свои эмоции, мистер Рокуэлл.»

Логан выдыхает, закрывает глаза на лишнюю секунду и делает шаг назад. Слишком близко. Ему нравится ее запах.

Думает, что советы психотерапевта полная хуйня – из синего в комнате только футболка на мужике, играющем на телефоне в свои долбанные жужжащие игрушки. Этот хер наоборот бесит его еще больше. Хочется запхать этот мобильник ему в горло и заставить проглотить. Его мозг генерирует картинку, в которой это все таки происходит. Мужик скрючивается под его натиском на кресле и сам начинает синеть. Вот, уже два синих предмета в комнате: футболка и его ебало. И Логана попускает.

— Нормально, — но какая ей разница, в ее мире таких как он не существует. В ее мире все ярко, красиво и все травматические опыты сводятся к переборам с порошком. Пиздуй в свой мир обратно, Векслер.

Логан знает, что она просто подыгрывает в эти вежливые пляски, которые он же сам и начал. Логан думает, что зря начинал. Логан хочет, чтоб это закончилось.
— Моя очередь подошла, — нет, я не хотел себе вышибить мозги из-за тебя в том числе. Нет. — Страна исполняет перед ветеранами долг.

И молчит, потому что осознает хуевую вещь для себя: его все так же тянет к ней.
Черт, вот дерьмо.

Отредактировано Logan Rockwell (2022-12-18 20:31:50)

+7

7

Он говорит ей: я вышибу себе мозги, если ты уйдёшь, — и она мысленно меняет «если» на «когда» и испытывает ужас в этот момент.

Лотти никогда никому не принадлежит и считает принадлежность фикцией как концепт.
Ей нравится поддаваться в сексе и подыгрывать во время прелюдий, но как есть — вот так — нет.

«Если» становится «когда», и от этого следом становится тошно, потому что быть виноватой ни в чьей смерти она не хочет.

Она хочет фана, чилла, хорошего секса. Хочет стонать погромче, не заморачиваться ни о вчера, ни о завтра и постоянно менять тачки. Хочет растягиваться на шезлонге, курить сигареты и отчитываться только самой себе.

Сначала ей кажется, что рядом с Логаном так все и будет.
Сначала.
И после наступает «потом».

Оно меняется так резко еще хуже, чем «если», потому что бьет наотмашь и со шлепком.

Это пятница? Или суббота? Или же воскресенье? Она не помнит, дни напоминают наркотический угар.
Сегодня он тебя бьет, завтра умоляет простить, послезавтра кричит, что это твоя вина. Потом что-то скажет о том, как не хочет причинять тебе боль и как на самом деле мечтает сделать тебя счастливой. В какой-то из дней скажет о семье и детях (ужас будет становиться лишь еще больше), потом предлагать выбрать вместе им имена. Вы набьете парные татуировки, которые, когда ты выберешься из этого бэдтрипа, будут все равно напоминать тебе о нем.

Ты живешь? Или в бреду?
Ты жила? Или в бреду?

Лотта смотрит на него.

Она смотрит на него долго, и мозг переводится в автоматический режим на рефлексах. Где-то срабатывает животный инстинкт: бежать навстречу, совсем не от. У нее все плохо с самосохранением, зато очень хорошо с поиском наслаждений. Это как остров сирен, вот только голову скорее она оторвет, а он? Он убьет.

Но жизнь в принципе убивает. Так что же, отказываться от него?

Где-то на фоне мелькает: мне отказываться от него?

Он делает шаг назад.
(Она думает: ловишь страх?)

Хочет заставить сделать его еще. Один за другом. Проверить опытным путем: он боится ее или хочет. Или все вместе? Но остаётся на месте. С одной ноги переминается на другую. Белые джорданы отбивают медленный ритм.

Он так над ней возвышается, что Лотти полностью погружается в тень. (Тьма — это про них. Как и вся темнота)

— Выглядишь неважно.
Это сарказм. Или же нет. Она улыбается ему, сейчас в первый раз, но вряд ли улыбку можно было назвать теплой. Не понимает еще, что испытывает — плохо анализирует все внутренние процессы. Снова теряется, кажется.

Или уже давно потерялась.

Вечное это «или», никакой однозначности.

Полгода назад она встретила Марка, Марк был когда-то Эленой. Говорил ей, как переосмыслил эту жизнь, как однажды проснулся и понял, что совершенно другой человек.

Она тогда слушала и пыталась не рассмеяться. Очередное веяние моды, попытка соответствовать повестке сегодняшнего дня. Но дни прошли, а он все еще Марк. А она Лотти. И неизвестно, кто из них на самом деле реальный человек. Кто из них более настоящий.

Сделать вдох. Потом выдох. Техника успокоения от ее психотерапевта: 4-7-8. Четыре секунды вдыхаешь, 7 — держишь воздух, 8 — выдыхаешь, и повторяешь заново, пока не заебешься настолько, чтобы забыть, что ебало тебя чуть раньше.
Прекрасно. Превосходно. Заебись.

Они пересекаются взглядами. Лотти считает: 4-7-8. 4-7-8.
Четыре.
Семь.
Восемь.

Логан выглядит, как пиздец. Она на него идет. И к нему.

«Моя очередь подошла. Страна исполняет перед ветеранами долг».

Однажды он и правда говорит ей о том, что делал и кем был. Очень вскользь, но так, что Лотти понимает — там много дерьма, и это дерьмо копится в нем, превращаясь в грунт. Может, засасывает его как в зыбучие пески, может, полностью его определяет на сегодня или вчера. Лотти ощущает на уровне своих инстинктов, но как и обычно считает это привлекательной чертой, чем отталкивающей.
Она не просто смотрит на него сквозь розовые очки. Ей похуй на них. Ей просто нравится, что он такой.

В ее жизни нет беспроблемных мужчин. В ее жизни нет мужчин, которые не успели бы переломать ни одну судьбу, так что ей, теперь воротить нос от других?

Но сейчас она вслушивается и ее мозг цепляет слово ветеран.
Ветеран?
Спрашивает вслух: ветеран?

Ветеран — то есть ты служил? То есть где? И когда?

Мир Лотты Векслер — это война за место под солнцем и обложки на Harper’s Bazaar или Vogue. Это отмена Канье и грядущая Баленсиаги, если он не придумает что-то. Это когда ты ставишь: выстрелит ли Blumarine как Diesel, или нечего от него ждать.

Вот ее война: клипы, секс, наркота.

Придуши меня посильнее, представь, что ты так справляешься со стрессом. Справься со мной — как со стрессом. Убей.

Логан — убьет.

(Вышибет себе мозги)
(Или ей)
(Или им вместе?)

— И что же, выбрал уже себе стул? — это ее перевернутое: ну что, мы идем туда вместе? Руку не предлагает. И не спрашивает, как он в целом и прочем. Если будет нужно, расскажет сам, хотя... кому это сейчас из них вообще может быть нужно?
Они же бывшие, да?
— Не ожидала тебя встретить здесь.

Более логично было бы где-нибудь на крыше высотки, потому что вместо дула пистолета в рот, он бы выбрал сигануть вниз. А она? А ей стало настолько скучно, что хотелось пройти по краю и, наконец, сорваться.

На последнем сеансе врач сказал, что она выбрала самый страшный наркотик из всех, которые пресытиться невозможно.
Адреналин.

Она сказала ей: однажды в своем бесконечном поиске нового способа его получить, вы умрете.

Лотти смотрела на нее, сидя в кожаном кресле, скрестив ноги, наклонилась ближе и ответила: давай.

Лотти движется к Логану ближе и неосознанно говорит:
    давай.

+5

8

Звонкий удар деревяного молотка по подставке, и он уже должен пол сотни тысяч идиоту из бара. Сам даже не помнит, как так произошло. Он сидел пил пиво, никого не трогал, пытался не выблевать душу бармену на форму.

Щелчок и он уже в наручниках, щелчок и закрывают граты в обезьяннике, щелчок и он уже в суде. Адвокат говорит: «продолжайте линию, что ничего не помните, вы ветеран, все знают, что вы пережили.»

Щелчок. Теперь настоящий. Он закуривает. Смотрит на упитанную рожу напротив. «Казински, поляк-еврей, умеет в это все» - так представляет его Дэнни с мастерской. У Дэнни три похода в суд и три оправдательных акта. «За Казински!» - пьют они в мастерской, когда Дэнни оправдывают, хоть он на самом деле трахал четырнадцатилетку.

А что Логан? Вел себя как мужик? Это состав преступления? Суки, да вы мне со своих налогов все платили, чтоб я так делал в ебаном Афгане. А теперь я сошедший с ума ветеран? Да б*ять нахуй идите и бывшую захватите, та тоже б*ядь превращала его в монстра в каждой ссоре по делу и без.

Нахуй. Идите. Все.

Переворачивает бумагу, которую ему выдают по итогу суда. Бабки на суд, бабки на ущерб, бабки на лечение. Все это п**хуй, пусть и придется отказаться на некоторое время от квартиры. По*х*й там и так слишком много воспоминаний, от них реально скоро мозги через уши вытекут. Так что это дерьмо к лучшему. Но в конце, будто плата за то, что срок условный, строчка - обязательное прохождение лечение посттравматического расстройства.

«Сук, что? Слышишь, Казински,» - резко дёргает толстяка за края его костюма - «я что б*ять псих нахуй?» Поляк быстро тараторит, что это обязательная программа, не знаю, как вас пропустили. Это у всех так. Логан вспоминает как бьётся железка о ряд зубов от тремора. И думает - это у всех так. Воспоминания о парковке возле костко перестают так резать сознание. Он не один такой. Таких ебанутый много. На секунду становится легче отпускает ткань и докуривает сигарету в пару затягов.

Значит, привет, я Логан Рокуэлл, у меня проблемы с головой потому что я их отрезал другим. Привет Логан, как приятно что мы не исламисты. Садись на этот стул. Добро пожаловать!

— Что? — она стоит напротив и спрашивает. «Ветеран?» В голове начинают двигаться шестерёнки, он думал что рассказывал, где-то между еблей и подрывом адреналина в крови. Когда хотел ей верить. Когда думал, что может ей верить. Она так красиво пела о том, как любит его. Выстанывала скорее. Выстанывала хорошо, ему хотелось думать, что не пиздит. И хотелось перестать пиздеть самому. «Знаешь, что я краду тачки, Векслер? Так вот, это не самое хуевое что ты обо мне можешь знать.»

Ловит в  ее глазах азарт (ему так кажется. А что кажется - то истина). Ты думаешь я шучу? Или думаешь, как это увлекательно что ебешься с таким конченым?

Ощущение, что он просто развлечение возвращается. Бьёт током по нервным узлам, сокращает мышцы. И его передёргивает. С**ука. Как он вообще додумался до того чтоб что-либо ей рассказывать? Он же обезьянка в контактном зоопарке для нее. Потрогала, поразвлекалась, пошла рассказала своим подругам. Типа очень советую, интересная программа, а вон тот вообще страшный. Но с ним весело.

Слышишь Рокуэлл с тобой просто было весело. До поры до времени.

Однажды смотришь как она перебирает вот так ногами и ждёт, когда у нее возьмут заказ в кофейне. Он смотрит на ее задницу, как она прикусывает губу, как она наклоняется вперёд, пытаясь понять где проебался продавец. Смотришь на нее, перекидывая во рту зубочистку и понимаешь отчётливо - тебе п*здец. И отчёт к нему стартует вот прямо сейчас пока мальчишка пишет на стаканчике - Лотти. А потом она возвращается и вы трещите о чём-то обычном. И где-то между этим упоминаешь, что служил и что изучил обе стороны закона. И на каждой свои риски.

Логан смотрит на нее и думает – а теперь ты мой риск. Самый стремный из возможных. Сильнее любых военных сводок. Ты однажды выстрелишь. Выстрелишь и уйдешь. Мертвая обезьяна - скучная обезьяна. А ему потом стекать кровью и обещать себе не верить больше сукам.

Как хорошо, что ты не знаешь всей правды. И никогда не узнаешь. На той парковке он понял, что хочет жить. Жить без тебя, Векслер. Спокойно, размеренно, жить.

— Я служил, да. Вроде рассказывал.

И смотрит на нее. Сует руки в карманы, ухмыляется.
Выгляжу паршиво, значит. Преследовал, значит. Лечишь мозги после меня, значит.

Да иди ты нахуй. На какой захочешь, у тебя там, наверное, еще выбор есть из этих твоих гламурных сложных "не таких как все" (твой типаж же?). Потому что ты. Ты выглядишь охуенно. С**ука, слишком охуенно.

Молчит.

Он не знает еще в какой он группе. Ему предлагали сегодня – он отказался. Он вообще не понимает нахуя ему туда ходить. Сны - это просто сны. Свою теперешнюю телку он не бьет. И тот мужик из бара просто сам нарвался, нехуй лезть под руку. С ним все нормально, ему ничего не надо. Все эти психотерапии для таких как вот она – нехуй делать, вот и ходит по психотерапевтам. Шарлатаны и богатые телки - перфект мэтч.

Молчит.

«Не ожидала тебя встретить здесь.»

Что тебе сказать? Он сам не ожидал, но иначе срок светит. Думает ответить, как есть, а потом вспоминает, что обезьянкой, с которой опасно и весело – он уже быть не хочет. Нахер.

— Обычное место для таких как я. Это не я на широн сюда приехал. Или что ты сейчас водишь?

Черт возьми, если приходится напоминать себе, что ненавидишь эту суку – это хуевый знак? Ему хочется сделать еще один шаг назад. Потом еще. И свалить нахер отсюда. А потом спросить у его личного цербера-насмотрщика, можно ли сменить центр. Отправиться в какие-то еще более темные ебеня и больше су*ка никогда. Никогда б*я*ть не видеть эти ебаные голубые глаза. Зае*бала.

Ты выглядишь охуенно, lollypop.
Тебе идет быть без меня.

— Я не в этой группе, выдыхай.
Она делает шаг, он остается стоять. Это игра на слабо?
Что же, он принимает вызов.

Давай.

Отредактировано Logan Rockwell (2022-12-18 20:32:36)

+5

9

Она хочет ему сказать: прости, я не соотносила одно с другим, но слова пропадают в пучине воды, и уже нет уверенности в том, что их правда нужно произносить вслух.

В пучине воды была она, были их чувства, были остаточные воспоминания — блеклыми пятнами и яркими порезами на теле, которые успели зажить.

Он всегда говорил: возможно, я хуже, чем ты себе меня представляешь.
Лотте было все равно, насколько он хуже. Лотте просто нравилось с ним вместе быть.

Пропадать. Умирать. Возрождаться. Repeat.

(Кто знал, что это может тебя убить?)

Ее аттракцион с детства — это беспорядочные связи и знакомства, которые заключают в себе возможность забраться еще выше. Миллионов мало, мы хотим миллиарды. Сотни тысяч подписчиков мало в инстаграме, мы метим дальше.
Мы бесконечно хотим продолжать веселье, плевать на других, но оставаться при этом одетыми в белые пальто, якобы это не мы решаем, это так сложилась жизнь, и это все происходит только по ее велению. Мы — элита, а все остальные где-то внизу. Кто виноват, что нам расти наверх проще?

Запусти карусель, пусть цвета сливаются в калейдоскопе. Если тебя начинает тошнить, ты идешь в верном направлении. Когда станет невозможно держать рвоту в себе — ты победил. Это жизнь в Эл-Эй, детка. Это теперь твоя жизнь.

Он на ней пятнами. Следами. И шрамами.
Кровоподтеками. Синяками.

Так выглядит первый слой.

Второй
поцелуями, объятиями и смешными словами. Хорошими шутками. Клевыми свиданиями.

Криками радости. И стонами. Громкими, будящими всю округу стонами. Шлепками. Чтобы до боли и сразу же — пика ее наслаждения. 

Третий слой никому неизвестен.

Психотерапевт никогда не спрашивает у нее на сеансах, что было в их отношениях хорошего, они вообще мало говорят.

Лотти в принципе  не любит разговаривать.

Давай ебашить и действовать, давай веселиться и трахаться, давай возьмем новую тачку, полетим на  другой конец света, давай просрем все деньги в казино или на что-то еще, только поменьше говори.

Кому нужны эти слова?

С Логаном мелькали важные изредка. Векслер — самые — всегда оставляла внутри.

«Обычное место для таких как я».
Она поднимает на него глаза.
— Правда? А это какие? — у него где-то на дне мелькает то ли обида, то ли злость. Ей даже кажется, горечь («А что кажется — истина»), хочется попробовать ее на вкус, слизать. И оставить себе.

Мелькает азарт.

Он никогда не спрашивал у нее, любит ли она его. Сжимал подбородок, целовал настойчиво в губы, и в ее голове мелькало ослепительным заревом, что это и есть любовь.

Третий слой.

Дистанция должна быть выстроена, чтобы не сгореть заживо. Их контакт всегда приводит исключительно к жертвам: мертвыми в сводке новостей значиться будут они оба, остальные — сопутствующий ущерб.
Но он так красив. Обросший, немного осунувшийся, тем не менее с более трезвым взглядом. Он бил ее по частям, сейчас бьет действительность, и ей хочется по привычке податься вперед, уткнуться, прижаться ближе к нему. Не делает ничего из этого. Уводит свои глаза.
Некоторые рефлексы настолько хорошо выработаны, что имеют привычку срабатывать и через год.

Трезвость рассудка у него явно не от нее. Значит, так ему лучше. Без нее.
Значит… Она с этим ничего не должна делать.
— Почему тогда ты здесь только сейчас?
За кадром: такие как ты разве не должны проходить реабилитацию гораздо раньше? За кадром: насколько сильно ты готов теперь прикладывать усилия, чтобы меня избегать, как раньше - преследовать?
За кадром: несущаяся машина между другими, их побеги от реальности, а после и друг от друга. Множество боли и следом любви.

Все еще третий слой.

— Не широн, — сужает глаза, но улыбается, — У меня новый спорткар, — подъеб игнорирует. Сюда не вписывается ее фигура, в ее окружение не вписывался он. Зуб за зуб? Довольно убого.
Кто виноват, что такова ее действительность? И приезжать в кварталы вроде этих, приезжать и жить в самом Сакраменто — для нее как вытягивать фант.

Приключение.

Может быть, Рокуэлл тоже был одним из них?

Когда она снова на него смотрит, задумывается: было бы ему больно? Или он ничего бы не испытал?
От этой мысли сейчас становится больно лишь ей.

«Я не в этой группе, выдыхай.»
Мимо проходят девушка с мужчиной. Два подростка едва за семнадцать. Еще один парень. Старик. Лотта стирает их образы сразу из памяти. Напротив нее тот, что вырезать не способна.

В груди ощущение, будто что-то до потери дыхания сдавливает. Ты пытаешься сделать вдох, но он обрывается.

— Окей.
Это окей в духе «пожалуйста, как хочешь», но потом имеет сраное продолжение: — Думаю, ты не расстроился.

Она его не обвиняет. Почти.
— Рада была встретиться.

Не знает, насколько именно это было правдой. У Векслер выходит еще один шаг невольно, осознания нет, просто движение. Волосы поправляет за ухо, прикусывает с внутренней стороны десну.
Только потом встречает глаза.

Это азарт?
Нет.
Ей не хочется с ним играть.

Машет ему рукой, когда ее группа заходит в один из кабинетов, и перед тем, как скрыться за дверью, все-таки оборачивается.
(Я вижу его в последний раз?)

Лотта загадывает:
«пусть он будет ждать меня здесь».

Она нащупывает, наконец, третий слой.

Отредактировано Lottie Vexler (2022-12-17 19:56:52)

+5

10

Солдат протягивает свой паспорт на пункте регистрации. Это проверка документов после посадки. На нем гражданская одежда и ничто в нем не выдает войну. Она осталась где-то там вместе с его молодостью, в рамках операции “страж свободы”, а потом погибла вместе с ним в том хамви, который был подорван в близи Кабула.

Старший лейтенант Коэн стоит прямо, с руками по швах пока работница авиалиний в малиновой форме, открывала его паспорт. Его постава – тоже привычка.

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты Америки, мистер Рокуэлл.

Старший лейтенант Коэн растворяется в воздухе, когда звучит его новая фамилия. Логан опускает плечи. Теперь он Логан Рокуэлл, ему больше не нужно держать строй.

Войны больше нет, ты гражданский. Повторяет себе каждый раз, когда кто-то открывает шампанское на празднике, а ему хочется дернуться к стене; когда на детском празднике лопается шар и инстинктивно пригибает шею; когда проезжает автомобиль с выхлопом и у него начинают трястись руки; когда Дэнни подходит сзади и хлопает его по плечу, и он ломает ему нос, не сумев вовремя себя остановить.

Логан что с тобой? Спрашивает друг/подружка на ночь/Дэнни в мастерской еще материт.
Что со мной? Спрашивает Логан у себя и не может найти ответа. На очевидные - закрывает глаза и пропускает мимо. Его ничто не может сломать, война тем более.

Там было хорошо, здесь тяжелее.
Здесь и сейчас жить спокойной жизнью – тяжелей.

И он пытается. Находит себя в том, что принуждает его хоть иногда чувствовать что-то. Адреналин в крови, нога вдавливает педаль газа, деньги после. Тебе не страшно? Загреметь за решетку, получить срок, возможно заплатить не только за теперешние грехи, а и за прошлые? Тебе не страшно. Потому что только так ты жив. Логану это надо. Он хочет ощущать жизнь здесь и сейчас. А без адреналина не может. Ему скучно, тошно и уныло. Он будто перепроходит эту жизнь в сотый раз и ему надоело. Но вот тут подваливает новый заказ, еще более сумасшедший чем прошлый и он загорается. И живет только в этих загораниях. От одних до вторых.

Пока не встречает ее.

В ее взгляде живое любопытство. Она смотрит на него так, будто раньше такого как он не встречала. Логану это тогда нравится. Ощущает себя особенным. Даже когда она приводит его однажды в свою тусовку, и он туда не вписывается, он не бесится, не пытается подыграть, не хочет менять расклад. Он не такой как это все ее окружение и это его забавит. Подшучивает, говорит – принесла немного гетеросексуальности в этот малиновый Париж (возможно ревнует, не признает). Сам себе верит, что он и вправду для нее особенный.

Это позже он придет к заключению, что на самом деле выделялся только тем, что был инопланетным зверьком для этих ребят (для нее в том числе). Они с такими редко пересекаются, а если даже да, то не замечают. Какая разница кто будет чинить их широн, верно?

А она заметила.
А он её не мог «не».

Шарлотта вошла в его жизнь кошачьей походкой, виляя задницей в коротких шортах. И вместе с ней игрушка, которую он перепроходил и называл это своей жизнью, стала вдруг непредсказуемой. Раньше он колол внутривенно адреналин, с ней перешел на более опасный наркотик – счастье. Теперь не было от и до, теперь было постоянно. Ему все еще нравилось искать грани и висеть на последних процентах жизни, но теперь он это делал не один.

— Ты моя partner in crime, Лотти-Ло, — растягивает бородатую улыбку, принуждает ее слегка задрать голову, поддевая ее за скулы своей рукой, — теперь это серьезно.

Он говорит «теперь это серьезно», но не подразумевает и не осознает.

Песочные часы еще не перевернулись. Тогда.
Последние писчинки упали вниз. Теперь.

«А это какие?»
- Среднестатистические.

Она не дура, она сама понимает, что является исключением из правил. Как раз то самое, которое это правило подтверждает. Такие как они хакнули обыденность. Ей не надо думать о том, что билеты на рейсы на праздники дороже, чем в обычные дни или что отпуск надо планировать, а не можно прямо сейчас запрыгнуть в приватный самолет и оказаться где угодно. Максимум, что от нее требует жизнь – это не ебнуться в депрессию и не записать себя в клуб двадцать семь. Остальное все уже за нее порешали чит коды.

Ты, Векслер, тот один процент, которому все остальные 99 завидуют и мечтают очутиться на твоем месте. Ты же это прекрасно знаешь.

Он смотрит на нее и вдруг осознает одну забавную хуйню – неужели ты тоже прошла уже эту жизнь?

То, что не может понять пока они вместе, вдруг доходит до него сейчас, когда они стоят посреди этого серого коридора и пытаются не ширнуться «их счастьем» опять.

Возможно, в этом и пойнт. Возможно, потому она делает к нему шаг и теперь опять в опасной близости?

Логан улыбается.

Слушает ее вопрос, слушает, что автомобиль у нее новый. Слушает как она прощается с ним. Говорит, что не хотел сюда идти, вот и затянул. Все еще не хочет упоминать о суде. Говорит ей «до встречи», игнорируя «прощай».

Значит ты в этих же условиях, что и я? В этом суть?
Ему надо проверить.

— Я передумал, могу еще попасть в эту группу?
Он хлопает ладонью по стойке рецепции и смотрит на женщину, которая собирается ему сказать: нет, занятие уже началось, возможно, в следующий вторник?
— Я пихнул себе ствол в рот на парковке у костко. Возможно, следующего вторника у меня нет.

Через минуту он садится на единственное свободное место, которое осталось.
Прямиком напротив нее.

Ну, что ж, сможешь потом еще раз сказать, что я тебя преследую, Векслер.
А пока, пока скажи мне – ты всетаки в той же игре что и я?

Отредактировано Logan Rockwell (2023-01-12 02:39:35)

+5

11

Последнее, что она скажет, прежде чем зайти внутрь: когда ты был среднестатическим, Рокуэлл?  
 
Логан Рокуэлл и правда не вписывался. Ни в глянцевую картинку ее окружения, ни в ее сногсшибательные апартаменты, ни в места, куда она его приводила, ни даже в тусовки, на которых они заявлялись когда-то вместе. 
Клубы, концерты, вещи – все было разительно другим, но этот контраст ей и нравился. 
 
Ей нравилось не то, что он был выделяющейся новой игрушкой, как могло ему показаться. А то, что он был иным. В принципе. По естеству. 
 
Возможно, еще ей нравилось его зверье. 
Возможно, как он на нее смотрел. 
 
Они находили общий язык (общие языки), и в этом был свой неповторимый кайф. Богатая девочка и горе-мужик? Нет. Лотта не видела в нем горе-мужика от слова совсем.

Это было то, что я хочу получить. И она получила. И получала, и было все равно, какой ущерб останется после нее, него или их. Главное — не отступить.

Весь мир сужался до двух точек — двух его глаз и обволакивающей темноты в них. Все остальное переставало иметь значение и функционировать в принципе. Могло существовать на фоне, задавать определенные обстоятельства, но роли не играло. Ничего не решало. Не было. Только он, его руки, его движения, его язык, их тела, они сами вместе. Только неутолимый голод, требование «еще» и больше, больше, больше, чтобы без остановки, пауз, даже мыслей не допускать об этом.

«Ты мой» произносит Шарлотта Векслер, залезая на него сверху, в два раза меньше его, но с очень острыми ногтями, которые впиваются ему в шею.
Это же она произносит, когда сдавленно стонет под ним меньше, чем через пять минут.

Мой-мой-мой преследует, сводит с ума, сбивает дыхание.
Мой.

Когда они стоят в коридоре перед терапевтической группой, и она видит снова его глаза напротив, понимает одну неприятную вещь: 
больше не твой.

Ощущение отсутствия принадлежности остро режет, проходясь лезвием по бедрам не хуже того, какое было у него в руках.

Она думает: хорошо.
Думает: да пожалуйста.
Думает: жалеешь себя, что связался со мной? О, даже не стану тратить свое время, чтобы с тобой поспорить.

Но на среднестатическом смеется, а потому бросает ему через плечо. Сев на неудобный деревянный стул, все еще будет помнить его тяжелый животный взгляд. Раньше после такого он ее трахал, потому что уводил за собой куда-нибудь в темное помещение. В сейчас... Сейчас его просто нет.

Ей все еще надо привыкнуть.

Она все еще пытается это сделать. Где-то между мыслями о нем посреди ночи, приятными воспоминаниями, которые резко прервутся другими, разительно отличающимися от них. Теми самыми, из-за которых пришлось в принципе сюда прийти.

— Вы все еще ищите адреналин? 
Лотта смотрит на психотерапевта лениво из полуприкрытых глаз.
Вы предложите мне разделить с вами дорожку кокаина? 
— Интересно, что вы видите только такую альтернативную замену.
Как и то, что я все еще не услышала ничего путного от вас.

А потом он садится напротив нее.

х х х

Звон по телу проходит настолько громко, будто был не звоном, а звуком набата. Она смотрит на него, и слова психотерапевта все больше затухают. Ей все равно, что здесь терапевтическая группа, все равно, что она должна говорить, его тело напротив нее, он сам напротив нее — одно движение, и он будет в ней. 

Лотти скучала по нему в себе. 

Иногда скучала по тем коротким разговорам, что у них были. 

Логан был опасностью, адреналином, сильнее любого наркотика, что она пробовала. От него ломало жестче, и отходняки после были тяжелее в несколько раз. 

Шарлотта облизывает губы, откидывается на спинку, закидывает одну ногу на другую. 

Теперь здесь становится интереснее. 
Теперь, может быть, она и правда будет говорить. 

Губами хочет ему сказать «разве ты не должен быть в другой группе?», но параллельно не хочет спугнуть. Это еще одна игра? Или они идут на новый круг?
Может, зверье не только он. 
Может, охотника среди них всегда было два. 

— Прошу всех представиться и дать короткую характеристику о себе. Можно всего три интересных факта. 

Лотта улыбается. У нее есть несколько вариантов, но выбирает самый простой из всех. 
Меня зовут Шарлотта Векслер, мне 22, я приехала сюда практически из Голливудских холмов, и мой бывший парень оставлял на мне красные следы. 

Не только красные. 
И не только следы. 

(За кадром то, что ее мать бросила их с отцом в ее 11, а отец так и не смог найти ей замену; за кадром, как Бенджамин Войт влезает в долги и скрывает это от дочери; как он договаривается на ее идиотский брак, который никому совершенно уже и не нужен; как она превращает свою жизнь в игру, с каждым уровнем находя развлечения посложнее. Чтобы больше всего можно было прочувствовать. Чтобы узнать, где та грань, когда ты, наконец, насыщаешься.
Чтобы скука закончилась.

За кадром остается один вопрос (он обобщает в себе абсолютно все): когда я начну жить?)

По его рукам пройдет разряд тока, а желваки напрягутся. Она это знает. Когда он начнет говорить, напряжение еще нарастет.
Иногда ты движешься в свой самый большой страх, чтобы его победить, а иногда —  просто не можешь по-другому.

Возможно, это группа и правда могла ей помочь. Смотря ему в глаза, высказать, наконец, всё. И не бояться, что вот сейчас он её убьет.

(В аду она тоже будет сидеть напротив него.
Или на нем)

[icon]https://imgur.com/GerZv6A.png[/icon]

+3

12

Не ведись (на нее, на себя?), выдохни. Раз, два, три. Смотри в окно, там больше не льет как из ведра. Можно ехать домой, продолжать жить своей жизнью. Это всего лишь короткий разговор в коридоре, ничего не значащий. Завтра забудешь, о чем говорили, послезавтра, что вообще встречались, через неделю равнодушно проведешь плечами на замечание друга из зала: «и ты ее трахал? Охуеть, что серьёзно?» (пальцы на глянцевой фотке в журнале).

Ну да, какая разница?

Ему бы хотелось, чтоб никакой. Но в грудной клетке мышца уже сокращалась чаще, по крови разгонялся аутоиммунный наркотик. Дверь в кабинет хлопнула, ее слова застряли в нем. «Когда ты был среднестатистическим?» Он думал, что для неё - всегда. Мало ли с кем она спала развлечения ради. Вчера он, завтра запасной дружок, послезавтра кто-то новый. Он так себя убедил. Было легче двигаться дальше.

Не преследовать, не ждать, не хотеть вернуть.

Ему надо прекращать разрушать. И начинать строить (и не рассуждать тупыми идиомами). Пытаться закрутить шурупы в мозгах и не искать где бы обдолбаться дозой ощущений.

Спокойно это хорошо.
Скучно это хорошо.
Монотонно это хорошо.

Тот самый Робертс, который 900 долларов/час, пристально на него смотрит, а потом выдает:
— Вы пробовали физически сказать “прощай” своему прошлому?
Они говорят о войне. Даже о ней проще рассказать, чем о его отношениях с одной малолеткой, воспоминания о которой разъедают мозг похуже серной кислоты. Отношения с Шарлоттой он прячет для себя и не хочет делиться.
— У вас есть предмет с вашего прошлого? Можно сжечь, порезать, выбросить.
— Как бабы истерички в фильмах делают?
— Мистер Рокуэлл, это может помочь.

На следующее утро Логан топчет газон возле прямоугольного с закругленными краями камня. Таких здесь много, это кладбище. Возле его - свежие цветы, мать заботится. Ему приятно и странно. За жизни он не помнит, чтоб та говорила, что любит его.

С войны у него ничего не осталось кроме жетонов. Их планировал подарить однажды Лотте, но не случилось. Когда попытался найти на этот раз, то убил пол дня и решил, что в приступе агрессии после ее ухода - выбросил. Но раз Робертс говорит, что надо прощаться, то он попробует. Так хотя бы платить шарлатану то бабло не кажется такой уж глупой затеей. Вдруг поможет?

Логан смотрит на могилу.
James Cohen 11.10.1989 – 08.21.2016.
Под ними надпись: любимый сын, отдавший свою жизнь за страну.
Ещё на секунду зависает на своем имени, вроде бы ничего нового, но одно дело сменить документы, другое - видеть свое имя на надгробие. Кривая ирония.

Ты умер, твои проблемы нет.

— Rest in peace, Cohen.
Два хлопка по камню и уходит. Ему неприятно.

По дороге домой сжигает их совместную фотку с Лоттой из бумажника. Если прощаться, то со всеми.

Этой же ночью ему опять снится Айра.

Ничего не меняется. Ее руки тянутся к его горлу.

Этим же утром
«Ты мой» эхом проносится, отбивается от стенок в черепашке и повторяется. Сдавливаешь челюсти. Теперь «твой» кто-то другой.

Отьебитесь. Обе. Слышите?

Никакие психологические практики не работают, Логан разбивает стеклянной кофейный столик после очередного – «просто попробуйте, Вам надо искать что поможет». Он слышал это не раз, не два, десятки раз. И нихуя. Нихуя не помогало.

Ощущения будто пытаешься подняться на скалу по выступающими камнями и только видишь свет – пальцы соскальзывают, и ты валишь назад в свободном падении. Удар. Лежишь на спине, дышать не можешь и закрываешь глаза. Еще раз, Логан. Еще раз.

Логан растягивается у себя дома на кровати, сжимает кулаки, смотрит в одну точку. Лихорадкой проходится дрожь по его телу. Ему опять снятся ебучие сны. Счастливые дни с Шарлоттой мешаются с кровью на руках и изувеченных тел вокруг. И то, и другое – вынимает из него его никчемную душу, вытряхивает и бросает ему под ноги. Он поднимает ее и опять карабкается вверх. Эти циклы повторяются. Когда сует ствол в рот – думает, что прекратится. Но не может. Потный палец соскальзывает с курка. Он не может.

В комнате тесно, стулья близко друг к другу, Логан может рассмотреть удивление между узорами синих глаз. В его - ищи огонь. Пока он сука опять бесповоротно в ней тонет, захлебывается, хочет.

Давай расскажи, как тебе было хуево со мной, – скрещивает руки на грудной клетке.
Расскажи, как принуждал спать со мной, - не отрываясь режет кривую линию от подбородка к шее.
Расскажи, что доебывал каждый раз как ты уходила, - сдавливает себе бицепс и жмет зубы вместе.
Расскажи блять все этим уебкам, они тебя пожалеют.

До нее доходит очередь, она встает, он проводит ее взглядом. У него задергается нервно нога. Что она скажет? Слушает, сопит, продолжает пасти глазами. Раз ты моя жертва, то будь ею до конца.

Она опускается. Он хочет спросить – почему ты не сказала, как есть?
Твой монстр перед тобой, ты можешь ему выплюнуть в лицо все что хочешь. Почему ты не сказала, как есть?

— Логан?
Спрашивает модератор. Он разворачивается в сторону звука. Откуда она знает его имя? Потом понимает, что сам писал его на наклейке и прицепил на футболку. Черным маркером Logan.

— Да, — извините пропускает, встает, — Я Логан. Я убивал людей, потом издевался над родными,— смотрит на Шарлотту. Правильно будет «над родной». — Потом меня это дерьмо догнало и теперь я здесь.

Привет, Логан. Теперь ты не один.
Ему кажется олухи не понимают кто здесь перед ними.

Он садится обратно на стул. Как легко оказывается признать, что ты ебучий урод. Как хреново, что это признание все еще ничего не меняет. Эта хуйня с терапией тоже не поможет – он уже знает. Близость к Шарлотте – неправильная. Понимает. Знает-понимает-трезво рассуждает. Но опять впивается в нее взглядом и все идет к чертям.

— Я выйду на минуту, — кидает модератору, когда та раздает листы для первого психологического упражнения. Обходит круг и цепляет плечо Лотты.

Пошли со мной.
В темноту.

Отредактировано Logan Rockwell (2022-12-28 00:53:45)

+3

13

Где-то в подсознании тебе говорит голос, что тебе абсолютно все равно. Настолько все равно, что даже следить за его движениями не стоит.

Но чем он оказывается ближе, тем дальше этот голос уходит. Затухает. Замолкает. И вконец пропадает.

Становится не важно ничего, что было до. Ты фокусируешься исключительно на сейчас.

В сейчас он сидит напротив нее, напрягает бицепс и у него едва не улетает в сторону челюсть. Он злится, и ей приятна эта злость, потому что вызвана она ей самой.  Потому что он испытывает это всё из-за нее.

Потому что ему не все равно (она читает это).

Потому что они пересекаются взглядами (она жаждет этого).

Потому что он зверь, и зверь, поймавший ее (признает).

Он делает шаг. Она делает следом другой.

Дыхание пропадает к собачьим чертям, стоит Логану подняться со стула. На фоне вода тихо капает из кулера, кто-то сжимает пластмассовый стаканчик. Будь они на терапии где-нибудь в ЛА в Беверли Хиллз, то в руках вместо этих иссиня безвкусных красных были бы хрустальные бокалы, наполненные либо шампанским, либо аперолем.  Мужчинам наливали бы виски. И вместо жестких стульев были бы приятные кожаные сиденья дизайнерских кресел, которые разработали специально для них.

Лотта обменяла это на встречу для «среднестатических людей».

Он хмыкает. Она думает, а не обменяла бы всё?

(Конечно же, нет.
Но ей хотелось, чтобы он был в её всё)

Рокуэлл говорит: «Я убивал людей, потом издевался над родными».
Говорит: «оно догнало меня, и я здесь».

Шарлотта тихо смеется, чтобы никто не услышал, ведь раньше это он догонял других. Он догонял, скручивал руки, вжимал и приватизировал, и делал это снова, и снова, и снова.
С ней.

А чтобы быть честной — ей — это нравилось. И они шли на новый круг. Где-то в списке родных могла значиться и она, и все еще значилось напоминание о том, кто он для нее, на собственном теле. Шрам, который не прошел, и сверху забитый чернилами в виде спирали. Он был красного цвета.

Как и все, что их окружало. Как они сами, их чувства, их мысли. Цвет крови был их личным цветом.

Ее глаза движутся за ним.

В прошлый раз, когда он признался, что убивал людей, ей не было страшно, потому что казалось чем-то совершенно далеким от реальности. Чем-то из его кошмарных снов, которые могли повторяться время от времени.

Сейчас она испытывает легкий холод, сковывающий руки, но при этом этот предательский,
           желанный,
                  любимый,
                             гадкий
                                     интерес.

Один раз отец все-таки спросит, что с ней было. Мимоходом, когда она приедет к нему узнать, что произошло с Чейсом и нужен ли теперь он ему. Ее отец уточняет: «все ли в порядке с тобой, Лолли-Ло?»

У Лолли-Ло по всему телу были узоры, которая она преднамеренно спрятала в это утро. Подбирала самое закрытое из гардероба, будто решила податься в ислам. Дрогнувший рот Бенджамин Войт не заметит, как и не заметит, что ее не было рядом около года, только спокойный выверенный взгляд.
Лотти скажет ему «Конечно, па. К чему столько переживаний? Наркоту я не брала. Окей?»

Окей.

Шрамы заболят сильней.

Потом он спросит еще, и она решит, что это из приличия и нежелания повторять то, что было недавно.

Решит, что он не хочет снова видеть неприятные заголовки желтой прессы в интернете. Все эти «Очередная nepo-baby: как далеко во вседозволенности позволит дойти своей дочери известный музыкальный продюсер Бенджамин Войт?»; «Неужели Шарлотта Векслер стала очередной жертвой наркозависимости? Ее отношения с французом потерпели крах?». После его смерти кто-то обсуждал, насколько Жорж ей был верен. То есть не был. То есть все решили, что и она была такой.

Ло облизывала в хищной улыбке зубы и отвечала: допустим.

В этот момент она обнажала свои клыки.

«Расслабься. В моей жизни больше нет наркоманов».
Он знает прекрасно, что весь Голливуд и вся музыкальная индустрия про наркоту, но кивает. Потому что больше она не Войт.

(У тебя нет более власти надо мной)

(У Шарлотты Векслер вседозволенность как главная черта по жизни в чистом нерафинированном виде. Горько глотать.
Но глотай)

— Сейчас мы приступим к важному упражнению, я попрошу всех выдохнуть и настроиться. А также — присмотритесь к вашим партнерам, людям, которые находятся рядом с вами. В ближайший час они будут вашими друзьями.

Модератор раздает листки, Логан кивает, берет один, а потом кладет его на стул и уходит. «Я на минуту».

Он уходит, задевает ее плечо и исчезает за дверью, пока она боится повернуться вслед.

Прежде чем понимает, уже встает.
Бросает:
— Извините, у меня важный звонок.
— Лотта..?
— Лотти, — с нажимом, — Очень важный звонок.

На повторе в голове красной линией движется «жди меня там жди меня там жди меня там».

Жди. Меня. Там.

(Осторожно: убьет)

Не помнит, как дошла до выхода, как повернула ручку, как закрыла за собой и начала двигаться по наитию куда-то в обратную сторону по коридору.

Что-то влечет.

У чего-то может быть имя, но она ему его не присваивает, потому что мозг выключается автоматически и все происходит под действием старых рефлексов. Животных инстинктов. Химии. Физике. Бог знает, чему еще, — ей феерически похуй, потому что он рядом, он здесь, он ждет ее.

А она так скучала по нему.

Завернуть за угол и увидеть ухмылку перед собой.
Вот он.
В темноте.

— Ну привет, — короткий вздох, — зверь.

« Не он ко мне, а я к нему —
       во тьму,
             во тьму,
                   во тьму »

[icon]https://imgur.com/GerZv6A.png[/icon]

Отредактировано Lottie Vexler (2023-01-05 18:18:53)

+3

14

Я убивал людей, а тебя в себе не могу. Иронично, правда?

Забрать жизнь несложно, иногда даже незаметно. Запуск ракет в несколько команд, обезличивание скупым названием «цель». Ближний бой — неизвестные мишени. Вот упал один, вот второй, а там воронка в земле и в пепел превращенные тела после пожара.

Единичные случаи запоминаются. Все остальное, как у Ремарка – статистика. Столько убитых, столько раненных, такая техника уничтожена. Сухо, по делу, в очередных сводках. Есть дни активнее, удачнее. Есть спокойнее, зовет их меланхоличными. Удачные дни для убийств как оксюморон. Разве должно везти приносить смерть? А бывает везет. И ты радуешься. Плюс один.

В прицеле видиши боевика, паренька лет двадцати, в руках у него велосипед. На багажнике – пластит (или еда, какая разница?). Сносишь его одним выстрелом. Гильза падает на пол. Поднимаешь голову от прицела, протираешь глаза и думаешь, что устал. Вздыхаешь и прячешь винтовку, позиция незащищенная, нужно двигаться дальше.

И больше никогда не вспоминаешь, что такое было. Смешивается с другими историями. Ты на войне уже сколько лет? Сам посчитать не можешь. Не помнишь, когда просто жрал бургер в забегаловке или включал консоль. Зато знаешь, что в ближайшие часы обязательно убьешь. Нажав курок, кнопку, полоснув лезвием по горлу.

Или тебя.

Это война. Такие правила. Либо ты, либо тебя.

У войны много правил. Честных и не очень. Но они есть и их легко соблюдать. Принцип простой, не хочешь сдохнуть – будешь. Любое бахвальство наказуемо, запасных жизней нет. Рестарт не нажмешь. Есть только один шанс и его надо использовать.

К этому приспосабливаешься. По привычке - завтра никогда нет.

Завтра никогда нет.

Но однажды оно наступает, ноги ступают на мирную землю. Ты внезапно для себя тонешь в шуме аэропорта, где проблемы людей на уровне «не могу найти терминал». Долгих долбанных десять лет ждал этого момента, чтоб не ощутить ничего.

Ебучая пустота. Черный экран. Сигнала нет.

Война для тебя физически заканчивается. Кевларовая каска не жмет больше голову, повезло вернуться без протеза вместо ноги. Живи и радуйся, ты смог. Миссия пройдена, собирай награды.

Но десятилетняя привычка остается. Уходи от шума, не поворачивайся спиной, всегда ищи запасной выход из здания. В комнате под чердаком на односпальной кровати с ветряком на потолке ты все еще поглощен свистом мин.

«Стэнли повесился» – высвечивается на экране. Хартли печатает следующее сообщение, Логан блокирует телефон и думает – счастливчик. Потом отбрасывает эту мысль, последующие тоже. Ведет торг с собой, договаривается, незаметно для него же по лицу стекают капли и застревают в бороде.

Жизнь - это хаос, и он стоит на самой людной улице огромного мегаполиса, не понимая, что здесь делать. Здесь нет четких чужих, четких своих. Есть ты и та бесшумная пустыня внутри. И ничего более.

Тихо. Тишина пугает. Рев мотора ее немного перебивает. Так узнаешь, что можно совладать с собой надавливая на газ. Когда к этому добавить опасности, почти чувствуешь себя нормально. Привычно. Вот это твое – завтра нет, возвращается и с этим лучше всего. Пилюля для больного мозга. Возвращение к тому к чему давно уже приспособился и знаешь, как себя вести.

У войны есть правило. Выжить. У этой его жизни такое же.

И это его держит вместе, не дает перешагнуть черту за которой либо смерть, либо безумие.

Логан выбирает выжить.

И существует на своеобразном автопилоте. Повыше басс, педаль газа в упор, маршрут без камер. Очередная угнанная тачка, очередная пачка нала, очередная обезличенная девка в постели. Он кормит свою пустоту адреналином и сексом. Как ему кажется нашел способ сосуществовать с собой.

Завтра нет, но сегодня охуенно. Месяц, второй, третий. На четвертый – все притирается. Есть друзья, есть деньги, есть бляди. Нету одного – смысла. Выживать без него все сложней, глаза цепляются за глок все чаще. Закончить. Все так просто закончить (кажется).

Где-то посреди инерции в сером градиенте, она перекидывает чупа-чупс на другую щеку и смотрит на него. Ярко розовая краска растекается по черно белому холсту где-то внутри его пустоты. Логан не понимает что происходит, но его тянет поближе к той, которая умеет жить.

Шарлотта не выживает, как он. Она горит. Она зажигает. Она искрит.

У войны есть правила. У этой его поствоенной жизни есть правила. С ней – правил нет. С ней он хочет этого ебучего завтра. Осознает не сразу, поначалу просто опускаешься в цвет с головой. Эмоции бурлят, желания возрастают, ощущения сносят все предыдущие убеждения. Границ нет, есть свобода.

Впервые за долгие года хочется жить.

Война в нем капитулирует перед ее голубыми глазами.

►►

В кадре серый коридор и его сутулая фигура напротив окна. За окном небо в серых тучах, оттенок белого ложится на его темную тень. Логан застывает, а потом резко оборачивается на шаги. Он узнает их и в следующей жизни.

— Я убивал людей, а тебя в себе не могу. Иронично, правда? — усмехается, делает шаг и собственнически (привычно) тянет ее за руку к себе.

Когда его губы касается ее – все вдруг кажется таким правильным, будто никак по-другому быть и не может. Логан не думает ни о сегодня, ни о вчера, ни о завтра. Нахер все, он просто хочет ее. Сейчас и навсегда.

Отредактировано Logan Rockwell (2023-01-12 18:21:00)

+3

15

Война для Лотты — это не больше, чем статистика в новостях.

Она не знает ни имен, ни национальностей погибших. Не обращает внимание на заголовки, в которых значится WAR, AFGHANISTAN, PEACE. Пролистывает, дальше будет Неделя моды в Париже или грядущие концерты исполнителей папиного продюсерского центра. Оно все сливается воедино и проматывается как яркие пятна на экране, потому что война — для нее — всего лишь классная тема для музыкальных клипов.

Взрывы смотрятся на экране эффектно. Залпы — на сцене — охуенно. Бит отбивается так жестко, что бьет на разрыв. Векслер бы сказала: «I’m fucking dying!», но со смертью это не имеет на самом деле ничего общего.

Фейерверки в честь ее дня рождения окрашивают небо в красный, и она думает, что красный — ее цвет.
(Никаких ассоциаций с кровью. Черт побери, никаких)

Фиолетовым мелькают пятна на ее теле. Сегодня утром она едва может вспомнить, где именно были контуры недавних уродливых синяков. Их оставлял Логан, их иногда оставляла она после, чтобы поддерживать вид.

Расползающийся иссиня-фиолетовый напоминает ей о нем.
(— Это твой бывший?
— Постоянный.
Когда все кровоподтёки пройдут, Шарлотта Векслер не узнает свое отражение.

Ей придется снова привыкать к нему)

Война была далекой и чем-то абстрактным в книгах. Она их мало читала. Смотрела и того меньше в фильмах.

В музыке — да. В музыке была война.

Ее война в первый раз — это когда француза не стало, и она оказалась одна. Сначала у его трупа, потом в рехабе, потом — в гребаном скучном Сакраменто, сводившим с ума.

Война против наркоты: попробуй выжить, когда жить не хочется. Когда тебе страшно откинуться подобно Жоржу, но без подсластителей вкуса еще страшнее встречать день за другим. 

Война против скуки: найди себе новое развлечение, которое позволит тебе здесь задержаться. Ходи по краю, заменяй кокаин адреналином побольше, каждый раз двигайся все дальше к отметке «пиздец», пока пиздец не придет.

Он наступил.

Она помнит, как он прикасается к ней.

х х х

У Логана внутри была война.

Не замечала долго, влекомая притяжением, но иногда ловила его приступы птср. Он скрывал, потом тянул недовольно сквозь зубы. Однажды сдавил ей так сильно больно горло во сне, что Лотта почти потеряла сознание. Когда очнулся, его трясло.

Векслер было страшно, но интересно. Опять. Таких у нее никогда не было.

Были наркоманы, были те, кто делал наркоманами других. Были те, кто трахал и мужиков, и телок, и ее между прочим после них. Были, кто не хотел трахать вообще никого, только ее одну. Кто признавался в любви, или кто признавался, что любви не существует. Знаменитости классом выше, знаменитости — ниже; те, кто знаменитостями мог управлять. Кто им платил или кто заставлял платить их.

А знающих войну — не было.
(с теми, кто хранил ее в себе — не было никогда)

Логан говорил про войну, пока она не понимала, о чем именно он говорит.

Сейчас видит ее отголоски в глазах и в жестах. Вот они — как он напрягается, сидя на стуле, как сужает глаза, как резко встает и выходит. У него тяжелая поступь, Лотти зовет ее про себя «медвежьей» и суровый взгляд, которым он пересекается с ей.

Отголоски чуть потускнели, но все еще в нем живут.

(Они стали тише, потому что ее не было рядом? Ей надо будет спросить. Ей надо спросить)

В ответ на его слова:
— Ты не находишь, что это все — забавно?
Она смеется.
— Терапия? Ты, я?
Мы с тобой здесь.
Где-то между ними снова мелькает искра. Не потухала все это время, просто каждый предпочел безопасное расстояние слишком опасной близости. 

Перед глазами снова ERROR 404 и WARNING.
Перед глазами снова синий экран.

Кэш обнулен? Нет. Кэш подзавязку заполнен, но это волнует разве что тех, кто испытывает страх.

В Лотте внутри снова предвкушение грядущего пиздеца, ей опять перестает быть скучно. Level up and getting high. Again.

Она делает к нему шаг.

(Он делает к ней два.
А потом три.

А потом его язык между ее губами, пробирается в рот и подчиняет ее себе)

Ее пальцы сжимают его предплечья, она целует жадно, делая короткий вздох. 

Мир вокруг сводится к удару набата.   
Мир вокруг — это он.

(В нем — война)
(Если она целует его, она делит эту войну на двоих)

+2

16

На двери справа зеленая лампа с белой надписью «Exit». Если он сделает два шага в сторону и пнет дверь, то никогда больше с ней не увидится.

Ей еще проще. Она может проигнорировать его попытки опять управлять ее действиями. Однажды она уже от этого контроля сбежала. Сейчас достаточно остаться.

Логан смотрит на дверь, крутит в руке сигарету. Пачка красного мальборо вместе с зажигалкой в заднем кармане джинс. Куртку он оставил в кабинете с групповушкой. Хуй с ней с курткой. Ха, и с групповушкой тоже.

Пни дверь и убирайся отсюда.

Так будет лучше для всех. (когда он начал думать о других?)

Дома ждет холодное пиво в холодильнике и такая же кровать. А еще чистые мозги. Рационально смотри на ситуацию – нельзя чинить то, что было вырвано из тебя и отдано другим.

«The subscriber you are trying to reach is out of coverage area. Please call back later.»

Раз за разом набирать номер, глотать абсент с горла и давить по челюстям, когда монотонный роботизированный голос автоответчика говорил одно и то же. Жидкость шпарит глотку, голос на громкоговорителе – барабанную перепонку.

Пусть лопнет к хуям. Он рад бы этого дерьма не слышать.

Later-later-later. Давит на экран, пиксели расходятся жижей.

И набирать еще раз. Еще раз. Еще. В голове кадры как эта subscriber уже сосет кому-то в благодарность за то, что этот благодетель забрал ее от него. Дыхание учащается, мобильник в руке нетактично дергается.

Трусануть головой. «сука, прекрати» – себе? ей? мычать в пустоту.

После очередных коротких гудков, сорваться на ноги и разбить нахер бутылку о стену в мотеле. Жидкость опустится по бумажным обоям зелеными ручьями. Цвет у абсента такой же как у этой лампы над дверью.

Два шага и обратно нырнуть в свою монотонность, с которой начал справляться. Свыкаться, врастать в нее. Войны больше нет, Лотты – тоже. А ты есть. И ты живешь.

Возможно завтра придет “подходящая женщина”, подарит планер на год в честь их n-месяца вместе, а потом приготовит ему ужин. И ему будет вкусно и “подходящая женщина” будет податливой и вместе с ней в доме появится уют.

А потом ему опять станет тошно, душно, липко. И от еды, и от свечей на столе и от того как от женщины напротив него несет корицей. Ее сладость отдает его горечью. Нормальность – признаком серости. Какой-то автор комикса с ним опять разрисует его жизнь серым карандашом.

Pow!

Может “подходящей женщины” и нет никакой, может в кровати просто меняются шлюхи, с каждым разом все чаще он платит за то, чтоб с ним спали. Не потому что не может найти бесплатно, а потому что не хочет. С деньгами проще. Есть такса, есть кеш и никаких привязанностей априори. Даже если выгибается красиво и выслушивает весь бред о его бывшей.

Рыночные отношения. С вывернутой душой наизнанку только в них и можешь. Все остальное кажется колким, дерет ему внутренности.

Он на самом деле не знал, что вот так все заканчивается, когда вмешиваются эти самые воспеваемые чувства. Песня на радио в пробке – начинает иметь смысл. Сопливый голос пидорка (не очередной твой хахаль, Векслер?) из динамиков затягивает о том, что ему кажется он ощущает. Это блять реально?

Он не знал, что может еще чувствовать.

В армии – это лишнее. А армия – это большая часть его сознательной жизни. Он научился жить с пустотой. Пустоте шла жестокость и армейский распорядок. Те пять лет на гражданке – как долгий отпуск перед очередным заходом. Если бы он мог вернуться – он бы вернулся.

Ему не нравилось жить, когда он не ощущал, что может умереть прямо сейчас.

Он все это знал о себе. В день знакомства с ней – тоже. Он знал, что ходячий смертник. Ему не надо было обматываться динамитом, чтоб убить себя и людей вокруг. Вся взрывчатка внутри. Попробуй только завести механизм и все к хуям.

По сути так и вышло.

Boom и зигзагом взрыв в сцене их знакомства. Вместо взрывчатки – краска. Его художественный рисунок жизни разрисовывается мазками. Разными. Цвет ее ссадин тоже там.

Ему кажется если он умудрился ее найти, то она никогда от него не уйдет. Не сможет. Она терпела все дерьмо, что он с ней делал, куда ей теперь? Она принадлежит ему. А он ей. В этом же вся суть?

Держись за меня, детка, и мы покорим мир.

Ты любишь ее как себя. Думаешь по крайней мере. Когда в очередной раз замахиваешься – знаешь, что преподносишь урок, ибо она не понимает по-другому. Она малолетняя соска из богатой семьи. Кто ее вообще мог научить жизни? Выросла в кукольном домике. А реальная жизнь ведь не такая. В реальной жизни много мразей.

Он покажет ей все, чтоб не показали другие.

Так она станет сильнее.

И она действительно станет. Но для того, чтоб уйти.

Логан стоит в коридоре крутит сигарету в руках и думает о том, что если он ее действительно когда-либо любил, то должен сейчас сделать эти долбанных два шага к этому гребанному иллюзорному выходу. Даже если этот аварийных выход на 30-ти тысячах футах по ощущениям. Разбиться к херам, чтоб не запустить механизм опять.

Он не переставал быть смертником. Она не перестала его поджигать.

А потом ее шаги. Сигарета прячется за ухом у него. Ни он не сделал те два шага. Ни она не осталась.

Она смеется, что-то спрашивает. Это забавно? Вся эта хуйня с центром? «Дохуя забавно», не знает успевает ли ей это сказать до того, как жмет к себе и больше не хочет вести диалог.

Их губы соприкасаются, сердце ебашит так, что глушит любые мысли. Языком по ее языку и все так будто ничего не было и ничего не имеет никакого веса. Весь смысл в ней, в нем и в том, что их тела опять соприкасаются (разве могло быть иначе?).

Логан пинает дверь к лестничной площадке, сжимая ее ладонь в своей. По лестнице вверх к выходу на крышу, пропускает вперед на ступеньку выше и теперь она немного ровняется с ним в росте. Ее губы опять на его губах. Руки опускаются на задницу, сжимает грубо, давит ее к себе. Языком цепляет ее резцы.

Он научился жить с пустотой, а сейчас она опять наполнялась ей. Огонь расплывался по телу. И ничего в мире не казалось таким правильным как ее дыхание, остывающее у него на губах где-то между очередным жадным порывом.

Ее хотелось сожрать, присвоить, подчинить. И все сейчас.

Поворачиваешь ее спиной к себе, спускаешь вниз ткань, оголяя ей задницу. Рука на плечо второй направляешь себя в нее. Резкое движение тазом, чтоб войти глубже. Вторая рука ей на рот.

— Цсс, тише, малышка.

Внизу кто-то открывает дверь и спускается вниз. Он давит ей на рот и не останавливаясь продолжает трахать, врезаясь бедрами ей в задницу. Шаги становятся тише, шлепки его тела о ее – чаще и громче. Рука сползает со рта ей на шею и сдавливает.

Пришло время напомнить ей чья она сука.

Отредактировано Logan Rockwell (2023-01-27 04:27:16)

+1

17

Игнорируй звонки.

Сначала подписываешь его контакт «не бери трубку, он снова сделает это», но пока все имя прокрутится, уже успеешь ее поднять.
Потом блокируешь.
Потом блокируешь везде, где можешь, и в разных социальных сетях. Блокируешь у друзей, с которыми вы когда-то вместе общались. И их тоже отправляешь в блок.

Блокируешь его в собственной голове (устраиваешь себе по жизни еще бОльший пиздец, чтобы легче было отвлечься).

Не даешь ему просматривать свой инстаграм, меняешь апартаменты (приходится из лучшего района переехать в тот, что слегка похуже), обновляешь тачку. Невольно обрываешь все, что может вас пересечь.

Тусовок становится еще меньше, потому что заебываешься всем объяснять, куда сама делась и куда делся он.
— С тобой все в порядке? Где твой хваленый зверь?
Хочется ответить «бросила», но бросаешь только: подох.

Подох, потому что все еще больно, и шмотки теперь закрывают все следы, что от него остались.

Так и приходится жить.
Хуево. Но жить.

Лотте требуется несколько месяцев, чтобы вспомнить, что такое - функционировать без него.
Что такое вообще — функционировать.

Как выглядит мир — оказывается, он не покрыт неоновой краской, и есть огромных спектр у окружающих тебя цветов.
Можно спокойно двигаться. Не нестись, не торопиться, не поворачивать резко на углах, рискуя разъебаться за поворотом в попытке почувствовать что-то еще к тому, что есть.
И не воспринимать день как отрезки между сексом и своими оргазмами.

Лотта широко раскрывает глаза.

От яркости реального света становится больно.

Ей вообще перманентно больно, но с болью тоже учишься жить.

— Насколько все было плохо? — это говорит ей малознакомый чувак из бара, когда Векслер откидывается на спинку высокого стула и обнажает лиловые следы на шее. Ее усталые глаза находят его. Ей все равно. Она хмыкает и пожимает плечами.

Никто их не видел из близких людей, потому что им нельзя показывать ничего.
Потому что они вознамерятся тебя спасти.

Но разве кому-то это под силу, если тебе нравится тонуть вновь и вновь? Захлебываться, погружаться под толщу воду, выплывать с трудом на поверхность и умирать опять и опять и опять, чтобы снова очнуться и пойти на новый круг.

Потому что в ту минуту, когда ты сделаешь следующий мирный вдох — в этом вдохе будет вся жизнь.

А есть градация у слова «плохо»?

Ее ломает так, как не ломало ни разу до от желания снюхать дорожку чистого кокаина.
Наркота была просто попыткой разнообразить скучные серые будни богатой мелкой пизды. Перед тобой весь мир, и этот мир стоит на коленях, пока ты решаешь, что сделаешь с ним. Все приедается. Деньги открывают любые двери. Попытка затмить мать в сознании отца трагически терпит фиаско, отношения обесценены как институт брака. В Голливуде и в тусовке лучших артистов моногамия умирает как вид и даже забываешь, что это за слово.

Наркотики не просто легализированы, наркотики — причина, по которой можно с тобой говорить.

У Лотты уже давно нет от них ломки.
От Логана — есть.

Плачет она из-за него всего дважды: когда уходит и когда понимает, что не может к нему вернуться.
Травма от насилия от любимых людей тоже может лечиться в реабилитационном центре, но Ло помнит свои ощущения в прошлый раз. Она думает, что справится сама, потому что, черт побери, весь мир у ее ног.

Весь мир у ее ног.
Она раздавит его, если что-то будет не так.

Не так — это триггер на клевые тусовки и короткие там пребывания, когда ты планируешь быть музыкальным продюсером. Не так — начинаешь судорожно увлекаться барабанами, и устанавливаешь себе их установку в апартаментах.
Не так — херачишь по ней в каком-то диком приступе то ли злости, то ли отчаяния. Не знаешь. Просто делаешь. Просто болит.

Выйди и улыбайся.
Сверкай. Блести. Мани всех.

Шарлотта Векслер вернулась в обойму, и с Чейсом они делают охуенный проект. Его имя снова становится популярным. Он — снова становится популярным.  Тот факт, что он принимает, а она чувствует полное равнодушие к таблеткам и дорожкам на столе заставляет ее задуматься, что именно происходит.

А потом думает: похуй. На все похуй. Просто херачь.

Через два месяца она берет у отца новый проект (проект — это люди. Всегда только они)

Лотта взъебывает все установки и культуру отмены. Ее тоже могли отменить, легкий способ вернуться — показать на себе отметки. Если так сделает, будут жалеть, а жалость она ненавидит, поэтому двигается так, как может.

Поэтому теперь она использует связи, а не только красивое лицо.
(Связи Роя — тоже берет в оборот)

Насколько все ломается, когда она видит его? Тяжело устоять от главного соблазна в собственной жизни.
Тяжело отказаться.
Тяжело даже понять, что это соблазн.

Лотта никогда так не воспринимала его.

Были его руки, его глаза напротив, его рвение, отчаяние, вся его сущность. Был этот зверь, он сводил ее с ума и приватизировал себе.

Наверное, если бы она могла не любить, она бы отказалась любить его.
Но не могла.

Он вжимает ее в себя, и ей не хочется больше выбираться из этих лап. Их языки сплетаются, быть в его объятиях значит быть на своем месте.
Целовать все жаднее, требовательнее. Целовать, прижимая его к себе. Где проходит черта между ней и между им — уже неизвестно. Лотти пропадает в ощущении и не задаёт никаких вопросов.
Не думает о прошлом.
Не загадывает будущее.
Настоящее — он.

Логан тянет ее за дверь, потом вверх по лестнице на крышу. Она бежит следом, он пропускает ее вперед, еще целует. И снова это чувство единственного верного пути.
Повернуться к нему спиной, похуй на одежду, похуй на то, что кто-то может услышать.
Почувствовать его в себе доминирует над всем остальным, вытесняет все остальное, и Ло прогибается так же, как и сотню раз до, чтобы он вошел.
Отзвук шлепков разносится по крыше, где-то на лестнице отдаются шаги, Логан берет ее жестко, и она отдается.
Отдается.

Ему она может отдать абсолютно всё.

Зубами вгрызается в ладонь, мычит жалобно, проскуливая, а потом переходит на стоны, стоит ему освободить ее рот. Его пальцы на ее хрупкой шее, из пухлых губ вырывается сдавленный хрип.

Ебаный лучший коктейль в ее жизни.

Она чувствует, как жар становится все больше, как ей хочется его еще более, и где-то между этим понимает, что не переставала любить.
Пытаться забыть — хуевая идея, если забыть приходится и себя, а отделить их друг от друга было практически невозможно.

Лотти вскрикивает. Коротко. Рвано. Вскрикивает, оборачиваясь к нему, чтобы он видел помутневшие резко глаза, и начинает содрогаться, кончая.

Где-то между дрожью тела и хрипа остаётся «я скучала по тебе».
(Она обязательно однажды это ему скажет)
(Завтра)
(Или сегодня ночью)
(Да, Зверь?)

Отредактировано Lottie Vexler (2023-02-01 08:19:41)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » every me and every you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно