Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » а в конце будет больно


а в конце будет больно

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

andrzej loss & athena baldwin
https://i.imgur.com/U0J6Onl.jpg https://i.imgur.com/FIdXJS4.jpg https://i.imgur.com/9DptBbx.jpg
february 2021

+2

2

лосс исподлобья смотрит пристально и надежнее запахивает пальто на своей груди — так люди закрывают окна и двери, чтобы сквозняк не гулял по дому и не раскидывал по комнатам дорогие сердцу открытки на день рождения. лосс знает, что если чувство — пуля, то все пули проходят его насквозь, и если слово — это оружие, то ножи по обыкновению летят с его стороны. лосс скрещивает руки на груди, как делает человек, продрогший до костей, — перед тем, как войти в помещение церкви, он закрывается от людей, и в этом жесте он не пытается от них спастись, но пытается спасти их всех от себя. лосс ненавидит похороны, потому что танцевать на могилах запрещено, что делает это мероприятие довольно утомительным и просто скучным. в конце концов, веселиться ему идет куда лучше — люди говорят, что когда он смеется, то всем кажется, будто чаша с солнечным светом вдруг стала переливаться через край.

солнца сегодня не обещали — вместо него по пожухлой траве стелется густой и липкий туман и маленькая церквушка при кладбище медленно тает в этой мутной взвеси, как трамадол в стакане с водкой. людям нравится такая погода в трагичные дни, люди склонны к мазохизму — эти самые люди просто обожают, когда что угодно нагнетает их драму до предела, за которым слезы сами по щекам хлынут. это, пожалуй, еще одна причина, по которой стоит держаться обособленно, — лосс не терпит, когда его одежда превращается в чей-то носовой платок.

лосс вхож в церковь как символ дурного происшествия. никаких утренних служб по воскресеньям, венчаний, крещений или приходов в рождество — он переступает порог храма только тогда, когда его приглашают на похороны, и не знает других молитв, кроме как за упокой, хотя с большим удовольствием за упокой безвременно погибшего выпил бы стакан бурбона в теперь осиротевшем заведении. люди, пришедшие для прощания, оскорбились бы, если бы услышали про такой подход, но лосс хорошо знает — сам покойный на своих похоронах скорее бы пил и безбожно ругался, поэтому почитание традиций важно не мертвому, это важно живым. живые, похожие на полутрупов, плавают по церковной зале в своих черных одеяниях, и так быстро темнеет в глазах, когда оказываешься внутри.

людей так много, что количество незнакомых лиц преобладает над количеством уже виданных, — покойник был человеком общительным и считался мировым другом. гости продолжают слетаться к церкви, как вороны, и будут жрать, что дают, много каркать и клевать землю со склоненными скорбными головами. лосс — тоже одна из этих ворон и поэтому он принимает вид печальный, сдержанно выказывает свои соболезнования сестрам и садится на дальнюю скамью. он исподлобья смотрит пристально и слушает: на похоронах не принято обсуждать причину смерти, но люди любопытны до смертельных последствий и до лосса временами доносится приглушенный шепот — передозировка, трамадол, таблетки и алкоголь. если недоговаривать — не равно лгать, то все слова безусловно правдивы. если же искать не правду, а истину, то причина смерти: анджей лосс, и истина не в вине, а в водке и двенадцати капсулах трамала — покойный банальности не любил, а любил покрепче.

смиренно молим тебя о душе раба твоего дирка малдера, которого ныне призвал ты от мира сего,
да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее во веки, но повелишь святым твоим ангелам
принять ее и ввести в райскую обитель, чтобы, веровавшая в тебя и на тебя уповавшая,
она не подверглась мучениям адовым, но получила вечное блаженство

лосс молитвы не слушает, ловит блики перед глазами и чувствует, как подступает приступ мигрени. маленькая округлая таблетка незаметно для всех исчезает во рту — он принимает ее, как просвирку после исповеди. лоссу исповедаться было бы очень кстати, однако из простой логики следует: чтобы сбросить грехи с души, для начала необходимо как минимум ее наличие.

лосс появляется на празднике, как первая искра, соскочившая к кончика бенгальского огонька, и лицо именинника зажигается тысячью новых искр на устах и маленькой искоркой нетерпеливого вопросительного ожидания в глазах. лосс улыбается мягко и лукаво, вкладывает в карман приятеля полупрозрачную желтую баночку с белыми капсулами, и говорит хитро, как кот: с днем рождения.

дирк малдер смешивает компании, грани ощущений, коктейли, лирику и алкоголь. лосс смешивается с толпой, как частица в мелкодисперсном растворе, и толпа выносит его из частного дома под радостные звуки фейерверков точно так же, как выносит из церкви к месту погребения под громовой удар колокола двумя днями позже.

лосс склоняет голову у могилы тяжело и трагично, вкладывает в скрещенные руки приятеля несколько желтых ирисов с белой ленточкой, и говорит тихо, как убитый горем человек: с днем смерти.

[nic]Andrzej Loss[/nic]
[sta]i prefer creative[/sta]
[ava]https://i.imgur.com/cIVRq4j.png[/ava]
[lz1]АНДЖЕЙ ЛОСС, 33 y.o.
profession: фармаколог[/lz1]

+2

3

афина ладони лодочкой складывает, дыханием пытается согреть похолодевшие кончики пальцев, словно великая мать вдохнуть новую жизнь стремится в маленькое обмякшее тело. самое время суеверий и старинных легенд. она поняла это в тот самый миг, когда подошвы туфель на невысоком каблуке коснулись промозглой кладбищенской земли. сердце к сердцу, прах к праху. так всегда говаривала бабушка, а мать любила повторять запоминающиеся её фразы. афина на плечи шарф накидывает, прикрывает голову, словно платком. чёрная ткань не греет, но спасает от ветра и случайных взглядов. помада красная скрывает бледность губ, макияж умело перекрывает бессонные ночи и пролитые слёзы.

она не улыбается, приветствуя немногочисленных знакомых, склоняет голову перед тем, как войти в церковь. не потому, что набожна, лишь из-за того, что бабушка с самого детства приучила уважать границы чужой веры и не выказывать без надобности своего скептицизма, когда всякий на этой земле на данный момент был уязвим. голос её тих, но мягок, оттого слова кажутся успокаивающими и одновременно полными скорби. болдуин лиц не различает, все они сливаются в одну безобразную маску, среди линий которых невозможно найти человеческие черты. афина терпит, борется с усталостью и желанием разрыдаться на беспочвенной основе. потому что скорбь и тоска по покойному вылились потоком слёз прошлой ночью и не спешили тревожить израненное сердце.

афина просто не любила похороны.

кто-то говорил с ней, на что девушка бездумно кивала, сохраняя на лице выражение скорбной покорности. кто-то заключал её в объятия, словно афина была одной из родственниц покойного и похоронила себя вместе с ним. чужие губы касались холодной кожи бледных рук через сеточку митенок. отовсюду доносился шелест голосов. люди горевали, но не скрывали лихорадочного любопытства. афина же знала — доигрался, добаловался. но молчала упорно. хотя сложно было поверить, что кто-то способен сейчас вытянуть из неё больше слов, чем девушка уже произнесла.

погода располагает утонуть в тоске и больше никогда не видеть света белого, а лишь мечтать о нём, когда достаточно лишь покинуть постель и раздвинуть тяжёлые шторы. туман зверем опасным стелился над поверхностью земли, путался под ногами, сбивался в клубы над тронутой утренней росой травой, которая на кладбище всегда была зелена настолько, что казалась искусственной. афина глаза потирала кончиком платка, где-то на краю сознания проклиная каждое «доброе утро», потому что ночь бессонная забрала даже намёк на радость. когда-то она любила утренние прогулки и клубы холодного тумана меж ног. только не сегодня. не сейчас, когда обстоятельства вытесняли всякую радость.

смотреть на множество лиц казалось непосильной задачей. розы кололи пальцы, однако это спасало её от лишних прикосновений. люди тянулись к ней, но притормаживали, завидев крючковатые шипы на стеблях цветов, которые покоились в изящных руках. кто-то из спутников вручил ей розы и слился с толпой. афина оказалась настолько подавленной, что и искать не собиралась. лишь плечами пожала да взор опустила, будто уже к молитве приготовилась. только бы весь этот процесс ускорился, пролетел незаметно, подобно приятному мгновению, которое, наоборот, часто хотелось удержать.

дирк малдер был шумным, грубым и суетливым, однако сумел стать для неё почти отцом, которого девушка с течением времени едва ли могла вспомнить, не приврав и не исказив потёртые фотокарточки воспоминаний. он никогда не пытался зайти дальше положенного, не пересекал начертанной афиной границы, отношением своим давая понять, что она стоит на одном уровне с дочерью, которых у него могло быть множество, учитывая беспорядочные связи. болдуин нашла в нём душевного человека, крепкое плечо и бескорыстного спонсора, который обещал появиться на премьере серьёзного фильма, потому что, по его словам, она подавала неплохие надежды.

афина молитв не слушала и сама не молилась. витала в своих мыслях, покачиваясь в лодке на волнах мелодичных причитаний, пока розы с колкими стеблями покоились на коленях, угрожая колготкам, а руки были сложены в молитвенном жесте.

смиренно.
печально.
прекрасно.

афина палец укалывает о растопыренные шипы, пропуская вперёд мужчину с жёлтыми ирисами. стоит в растерянности, пока один из спутников не выныривает из ниоткуда, перетягивая одеяло инициативы в свои руки. от одного вида бледного лица, которое всегда было румяным и украшалось широкой улыбкой перед взрывом хохота над какой-нибудь её глупостью, болдуин сковал благоговейный ужас перед той, что подарила дирку малдеру последний поцелуй.

да так и осталась стоять на месте, приросшая к земле подошвами туфель и прикованная взглядом к холодным рукам с жёлтыми ирисами.

+1

4

лосс складывает букет желтых ирисов на груди покойного и ничего не знает о том, что в древних легендах эти цветы были символом хороших вестей. лосс — это быть некстати, когда кстати приходится тысяча мыслей, среди которых не найдется ни одной социально приемлемой. лосс замирает над гробом приятеля, словно останавливается для немого прощания, словно между живым и мертвым человеком сейчас растворяется что-то трогательное, что никому нельзя дать подслушать. дирк малдер лежит в своем черном пиджаке, который надевал только по особым случаям, его глаза прикрыты, а лицо, такое спокойное и неподвижное, похоже на гипсовый слепок. не_кстати приходит мысль: малдер теперь выглядит таким скучным.

и никаких мне тебя будет очень не хватать
и никогда я обещаю вспоминать тебя
и не жаль что ты больше не с нами

лосс отходит от гроба и глаз бесстыжих не поднимает — смешивает под ногами липкую грязь, свежую почву и вырванную из земли клочьями траву. он продирается сквозь людское скопление подальше и вдруг руку вскидывает резко от пронзительного ощущения, останавливается, смотрит: как на кончике пальца зреет алая капелька крови, как стоит в черно-белом цвете одежды и своего лица девушка, словно восковая фигура, и нервно держит в руках букет кроваво-красных роз, позволяя колючим шипам под кожу вонзаться, собственную кровь растирая меж пальцев и оставляя на них мазки, похожие на акварель. лосс молча смотрит, словно система распознавания лиц включила принудительную перезагрузку, и палец к губам прикладывает, свежую рану зализывая по-собачьи, пока место укола жжется и теплым пламенем алеет на коже.

— ты какого черта здесь делаешь, приятель? — стихийная эмоциональность дирка малдера была способна поставить в тупик. лосс останавливается в дверях и смотрит внимательно, ожидая, что владелец сейчас попросит его из заведения как виновника произошедшей драки, но вместо этого малдер улыбается несдержанно и добродушно, из пестрых шуток выстраивает пулеметную очередь: — я еще не успел столько выпить, чтобы не помнить, как я отвез тебя в больницу. тебе ребра просто скотчем перемотали и выпустили? извини, но сколько ты платишь за свою медицинскую страховку?
— знаешь, пожалуй, даже больше, чем тем, кто сегодня отпиздил меня за долги. все в порядке, — своего нового знакомого лосс вознаграждает довольными улыбками за хорошее отношение, присаживаясь за барную стойку. — мне вкололи меж ребер анестезию и отпустили, а вот за скотчем я вернулся к тебе. сделаешь со льдом?
— да иди ты к черту, — дирк выглядит по-детски ошеломленно и просьбу пропускает мимо ушей. — я, кажется, до дрожи боюсь всяких… уколов, а ты так спокойно рассказываешь о том, как тебе иглы под ребра загоняли. послушай, ты вообще можешь себе представить, что я считаю, мол, в жизни стоит попробовать абсолютно все: пьяные тусовки, спонтанные путешествия, свингерские вечеринки, заказ проститутки, прыжок с парашютом, стритрейсинг… одним словом: все, но я клянусь тебе, я никогда не пробовал чего-то тяжелее травы или подростковой концертной дури, потому что один только вид иглы пугает меня до ужаса. представляешь?

дирк малдер опасных уколов больше не боится — кожа фарфоровая и обескровленная не заплачет кровью, когда зубастые шипы коснутся ее и станут кусаться озлобленно. дирк никогда не дарил девушкам розы, отдавая предпочтение цветам без колючек, но теперь готов принять на грудь букет свежих роз из рук одной из них. мысль не_кстати: иронично, карикатурно, колко.

— скорбь и правда ранит, — свои слова он еле слышно уронит под ноги и их же снова перемешает с грязью под подошвой, когда исчезнет среди множества других лиц, спрятавшись позади толпы. позади себя — не оставит ни объяснений, ни смысла, ни знаков, только девушку, которая так и будет стоять, обездвиженная и изувеченная в месиве из его слов и слякоти под туфлями. никаких манер — твердили в школе учителя, на самом деле всегда имея в виду то, что его манера им просто не по душе.

лосс чиркает зажигалкой и поджигает сигарету, пока сестры малдер поджигают лампаду на свежей могиле. все проходит обыкновенно — все это он уже видел на похоронах матери в первый раз. все проходит спокойно — все в целом просто проходит, это лосс знал еще с первого раза: люди, сейчас смертельно раненные и прячущие души за черными одеяниями, в следующий раз снова увидятся на чьем-то шумном дне рождения, и будут смеяться настолько громко, насколько тихо сейчас плачут, — для них все просто проходит. для него — все проходит тоже, но только мимо.

внезапно возникшее броуновское движение черных частиц в седом тумане вдруг напоминает о том, что на этом мероприятии запланирован еще вечер памяти в доме у покойного. лосс процеживает сигаретный дым сквозь зубы и окурок зарывает в землю носком испоганенной обуви — иногда люди склонны воздавать умершим памяти больше, чем живым, но память лосса так не работает: он помнит о том, что у него есть живая собака, которую необходимо кормить и выгуливать. черта с два — позвонит соседке и попросит позаниматься с собакой, пока он будет воздавать дань социуму и делать то, чего от него ждут окружающие. престарелая эдит, в конце концов, так стремится все еще не быть списанной, как просроченная индейка из гипермаркета, что с восторгом возьмется за любую поставленную задачу, а в отсутствие оной займется сбором сплетен про весь район — просто чтобы оставаться в гуще событий и сердце жизни. после звонка лосс вернется в реальность и обратит внимание на создавшуюся вокруг суету с рассадкой гостей по автомобилям.

— я могу кого-нибудь подбросить, если нужно, — подбрасывает вверх и кидает в людское скопление, кивая на черный автомобиль, припаркованный у храма. лосс предпочел бы поехать один, чтобы огородить себя от потенциально возможных стенаний и пьяных от слез разговоров, но вежливость — часть того образа, который годами выстраивался, как защитная крепость, и он с удовольствием замечает, что почти все уже нашли себе место. места себе никак не находят все те же: девушка с розами и бедная эмма малдер.

эмма малдер, заслышав приглашение, неловко и так резко подрывается с места, словно сейчас напугана, как мышь. она проплывает мимо, как грозовое облако, и похожа в своем длинном черном платье все еще на мышь, но скорее на летучую. лосс отмечает про себя, что ее короткое серебристое в пятницу было лучше, особенно когда лежало наспех сброшенное около прикроватной тумбочки. эмма весь день в глаза лоссу не смотрит, играет в незнакомку, заметно ускоряет шаг, обходя его, как страшное бедствие, и наверняка что-то мыслит о том, как плохо было безрассудно и импульсивно трахаться с лоссом, пока дыхание родного брата останавливалось за стенкой, но лосс хорошо помнит: эмма тоже дышала тяжело и неровно, на высоте эйфории захлебываясь. лосс украдкой провожает взглядом — на лице эммы толстый слой бледного крема, словно ее гримировал тот же танатолог, что и дирка, но даже через эту маску стыдливый румянец углями раскаленными тлеет, она держится как можно дальше и лосс не_кстати думает, что это забавно.

эмма смеется и палец к губам прикладывает — тише, но всплеск смеха снова поражает ее, как проказа, а слабый стон вырывается из груди маленькой птичкой, когда лосс губы прикладывает к пульсу на шее. эмма платье легкое сбрасывает, пританцовывая, и, кружась, не справляется с собственным вестибулярным аппаратом после выпитого шампанского, падает прямо в руки, наигранно отталкивает от себя и имитирует попытки высвободиться ровно настолько, чтобы ее свободу захотелось отобрать. эмма извивается вокруг чужой оси, как дикая лоза, движениями быстрыми волосы за спину сбрасывает, дышит часто, неравномерно, сбивчиво, прерываясь на глубокие стоны. эмма выгибается всем телом и уже не дышит — последний жадный вдох заблудился в грудной клетке и еще долго искал выход назад. на выходе кто-то из гостей спросил, куда запропастился дирк, — и тогда именинника нашли в соседней комнате без сознания. эмма выгибается всем телом, когда видит брата, брат уже не дышит. пустая баночка, ярко-желтая, стоит на комоде и заключает зловеще: все шестьсот миллиграмм промедола были приняты на душу. под несдержанные охи и вздохи, менее приятные на слух, чем охи и вздохи эммы пятнадцать минут назад, лосс прокрадывается к телу и заглядывает в стеклянные глаза дирка, в которых заключительные точки выставлены вместо зрачков. две точки — как двоеточие после слова recipe и перед наименованием опиоидного анальгетика. шесть чертовых сотен миллиграмм и это ничерта не промедол. лосс отшатывается и выглядит сбитым с толку, смотрит на застывшую толпу и выдает инструкций по недействительному рецепту: вызывайте скорую.

da. signa.

[nic]Andrzej Loss[/nic]
[sta]i prefer creative[/sta]
[ava]https://i.imgur.com/cIVRq4j.png[/ava]
[lz1]АНДЖЕЙ ЛОСС, 33 y.o.
profession: фармаколог[/lz1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » а в конце будет больно


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно