Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » f**k you


f**k you

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

https://i.imgur.com/EeoYFpu.jpg
кит & руми

+4

2

На страницах детского альбома яркими красками рисуется утопия, какие-то слишком вытянутые тела, непропорциональные, неестественные выражения лиц застывших. У Кушель всегда получается выдумывать для себя новый мир, где все замечательно. И круг солнышка обводится желтым фломастером, закрашивается, выходя за края. Она не станет художником, Кит это чувствует интуитивно, но не может взгляд отвести. Девочка новым фломастером вырисовывает сказку, которая не наложится на реальность, не получится выкрутить ползунок прозрачности и сказать, что все правда в порядке. Потому что все не в порядке. Очевидный факт осколками режет кожу. Стеклянная стружка впивается так глубоко, что не вытащить и пинцетом. Зарастет новым слоем эпителия, станет частью организма. Кит научится с этим жить. Когда-нибудь – обязательно.

Кит смотрит за действиями ребенка, пока Бир нервно крутится вокруг него, привычно ласку выпрашивая задорным сопением. Его утопия – этот быт, но отравленная пилюля проглатывается и запивается новой порцией алкоголя, потому что привычное избавление от всех тягот Кит ищет на дне очередного стакана. Когда это не помогает, он плацебо кладет на язык. Яркая вспышка-картинка тает как сладкая вата. Медленно в кровь проникает гремучая смесь, последний подарок, чтобы рисунок стал неестественно ярким и реальность расплавилась под натиском жара от собственных мыслей. Кит заживо догорает в периметре дома родного, под взором дочери и под воем любимой собаки. У него хоровод ярких вспышек, пиротехническое шоу прямо перед глазами, пока Кушель отчего-то розовым цветом раскрашивает облачка.

Киту не грустно, не больно, совсем не досадно, ему просто никак. И это «просто» не вписывается в картинку реальности. Он слишком слаб для резких жестов, для странных инсинуаций, он слишком сильно привязан к Кушель. Кит выбирает медленный способ. Чтобы от каждого глотка ацетальдегид накапливался в печени, отравляя ее, а этиловый спирт способствовал гибели ее клеток. Его метафорический рак, его медленное гниение. Его избавление от мыслей химическим укусом тает на кончике языка. Кушель рисует очень красиво. Кушель станет самым известным художником сюрреализма. Она почему-то рисует зеленую собаку, а волосы на голове человека раскрашивает в красный. Это так необычно. И так красиво, что хочется стечь на пол, переместиться в рисунок. Стать частью чужого шедевра-фантазии, остаться памятью на альбомных листах. Кита мажет, искажаются мысли. Киту все еще не грустно, не больно, совсем не досадно. Ему все еще просто никак.

Кит громко кричит, нарочито нервно жестикулирует, ярость кусает за щеки, снимает все маски разом, избавляет от любых табу и запретов, навязывает иллюзию вседозволенности, раскрепощенность толкает на громкие фразы, риторика слишком губительна, куда губительнее мимика с жестами. Он становится ураганом, который уничтожает все дорогое, рубит с плеча резко и быстро, чтобы не мучиться. Зараженная плоть долой, догнивать будет где-то за пределами организма. Кит слишком легко с людьми сходится и слишком быстро их забывает. Забудет и это, пройдет, переболит, он излечится собственноручно, если чуть раньше себя не сведет в гроб. У него на лице застывает маска непонимания, он под градом стрел чужих фраз ощущает себя либо слишком глупым, либо слишком слепым. Но агрессия вымещается через удары, через крики, от которых голос срывается. Жестокие реплики выпадают из уст, разбиваются о поверхность пола. Кит по ним походит ботинками, превращая все сказанное в труху.

Бир поскуливает, Бир тянет высокие ноты, Кит не в силах отвести взгляд от листа под новым фломастером. Кушель бормочет себе под нос детские глупости, озвучивает рисунок, добавляя детали. Она рисует скандал, ссору и расставание, и ее первое полотно оживает, кинематографичной картинкой. Воспоминания словно записаны на сетчатку, в подкорку. Он не просил многого, если быть честным. Слова говорить через рот слишком сложно, куда проще повесить ярлык, заклеймить, надумать себе обиду и разозлиться впустую. Его плоть разрывают с цепи спущенные собаки ее злобных фраз и колких взглядов, Кит не метил в великомученики, но никогда не поймет смысл своих бесполезных страданий. Там, где мог бы решить ситуацию разговор, теперь поле выжженное и разруха. У Кита всегда импульсивность перекрывает здравомыслие. Загорелся сарай, загорится и хата, а вместе с ней пеплом станут все обитатели блядского дома под уже забытым адресом, обходимым теперь за километры. Каждый становится пылью и ветошью, но есть догма простая, глаголящая об отсутствии незаменимых. Рана затянется, пустота заполнится новым. Свято место пусто не бывает, но свято ли место, рожденное злобой и поганью?

Кит набок заваливается. Стены плывут, а матрас обвивает руками, запрещая шевелиться. У Кушель из фломастера вылетают яркие искры, она среди них танцует, держа Бир за лапки, выплясывает хоровод, пока ее отец гниет заживо, губами ловя горлышко какой_там_по_счету бутылки. Приближает свою неминуемую гибель, мешая серотонин с дофамином, чтобы словить экстаз и молча выйти в окно. Шагнуть за края, обнять пыль асфальта, хрустом костей знаменовать точку в истории. Но слишком давит на ноги ломота, не приподняться, слишком уж в сон клонит уют обстановки дома. Где обычно сопит мышонок, где обычно Данте пальцами водит по струнам, где обычно Бир лает как истеричка, где обычно Кушель звонко смеется, где обычно Руми пальцы вплетает в кудри, губами затылка касается, убаюкивает куда быстрее любой колыбельной. Его лечение от всех болезней, ремиссия, панацея, спасение от реальности, наркотик и алкоголь.

Кит стекает с подушки на пол, вязкая жидкость из бутылки стекает на пол. Бир лужу обнюхивает и чихает, не впечатлена пойлом хозяина. Кушель на отца смотрит, сюжет проговаривая, и лужу рядом с ним рисует пятном нефти на рыжем полу. Кит просто хочет спасения и готов всем богам сразу молиться о нисхождении ангела, который укутает крыльями и вознесет его к небесам. Из глаза скатывается слеза большого горя, смешивается соленая щепотка с травянистым отваром, убивающим печень. Он так и умрет здесь, его никто не найдет, он так и закончится, оставаясь рисунком в альбоме у дочери. Он не заслужил честного разговора, как может просить он о достойных проводах и похоронах?

Кит из прошлого с силой бьет кулаком по стене. У Кита из настоящего сбиты костяшки.
Кит из прошлого громко кричит. У Кита из настоящего голос сел, стал беззвучным.
Кит из прошлого топит себя в праведном гневе. Кит из настоящего чувствует чистое нихуя.
Кит из прошлого ничего не понимает. У Кита из настоящего нет сил даже думать об этом.
Кит из прошлого был так счастлив, почти вознесен до небес. Кита из настоящего давят к земле.

Он мешается с лужей. Он растекается. Тает и плавится. Он не существует в реальности. Его убили добили жестокими фразами, сказанными слишком поздно. Кит никогда не поймет, что мешало свои требования и недовольства озвучить раньше, но о прошлом глупо роптать, что же делать сейчас? Кит из прошлого жизнь излучал. Кит из настоящего дышит на ладан, губами хватаясь за горлышко бутылки, пытаясь последнюю каплю благоговейного яда причастием принять на язык. Кушель суетится, лист вырывая из альбома, смахивает детской ладошкой все фломастеры в сторону и перед полумертвым отцом встает, разворачивая свое полотно. Яркие вспышки перед глазами мешают понять смысловую нагрузку. Голубоватые завитушки Кит находит очаровательными.

Папочка, нравится?
Это прекрасно. Мне очень нравится. Нарисуешь еще что-нибудь для меня?

Пустота превращает его в черную дыру, засасывает в себя и матрас, и подушки, и несчастную Бир до кучи. Кит моргает и думает, лишь бы Кушель не зацепило. Однажды поймет, почему ее горе-отец зачах за пару часов. Проанализирует реплики злополучного скандала. Повторит на репите. Кушель, закрой ушки и выйди за дверь. Папе надо поговорить очень громко. Хлопок двери как выстрел в спину. Кит с пулей внутри мчится домой. Сжимает ладошку, торопится, пока дочь семенит по траве. Там, где ступила нога Кита – цветы жухнут, выжигается почва. Кушель это своей поступью исправляет, брызги оттенков оседают на выжженном пепелище. Папа, я не успеваю. Папа, куда мы спешим. Кит по-шекспировски, повернул глаза зрачками в душу, а там повсюду пятна черноты. Слизь липнет, не отмыться. Он растворяется, просачивается сквозь пол. Исчезнуть бы до появления соседей. Остаться памятью в чужих рисунках. А вместо эпитафии издевка:

Удачи ближним. Не прижился.

В нос бьет запах сладких персиков за секунду до поворота ключа. Запах шампуня с лесными ягодами. Это как звонок в службу спасения. Вызов в 911. Кит не может приподняться, он щекой вляпался в лужу разлитого вязкого яда, который Бир слизнуть побрезговала. У него яркий квадратик растаял на языке. Кит, кажется, видит апостола перед глазами. Ангела. Иисуса. Бога. Любое метафорическое спасительное нечто, прорывающееся к нему сквозь яркие вспышки. Кушель фломастер цвета весны берет в руки, рисует нового персонажа, все увиденное фиксирует рисунком, пока Кит безвольно голову запрокидывает, пытаясь сказать в свое оправдание жалкое и убогое:

– Чертовски хреновый день выдался.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » f**k you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно