Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » emptiness on my face


emptiness on my face

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/iCGP9rZ.gif

https://i.imgur.com/d08ibKX.gif

Alan Bishop

&

Rebecca Moreau

октябрь 2021. Сакраменто.

каждый переживает утрату по-разному.

+2

2

Если спросить у Алана зачем он попёрся на этот кружок группы поддержки для переживающих утрату, он не сможет ответить внятно. Заставили. Задолбали. Вытрахали последние остатки психики своими нотациями на тему того, что это ему поможет. Поможет больше, чем бесконечно бухать и копать могилы одну за одной, доводя до состояния, когда даже думать становится физически больно, а тело впадает в кому ещё до того, как голова коснётся подушки. Он же проходил через это уже один раз. Ему знакомо это чувство тотального опустошения, про которое все говорят, что оно пройдёт. Что жизнь идёт дальше и пустота, согласно законам мироздания, сохранения энергии и всего прочего, рано или поздно будет заполнена. Чем-то другим. Только это всё чёртово плацебо. Таблетка, работающая исключительно на вере, что однажды всё пройдёт. Только вот не проходит. Есть пустоты, которые после своего образования более не способны к заполнению. У них отсутствует такая функция. Они превращаются в бездну. Голодную, всепожирающую. Сколько её не корми, она будет лишь поглощать и поглощать, но никогда не заполнится, даже на чёртов миллиметр. Бездонный кратер в душе. У него таких было два.
Кто бы что не говорил, человек не в состоянии излечиться после утраты. Это будто бы лишиться конечности. Можно заменить протезом в виде чего-то другого, найти новый смысл жить и просыпаться по утрам, но глобально всё это ничего не меняет. Это не исцеление. Это лишь игнорирование уже существующего с попыткой убедить себя в том, что вот эта дыра, прикрытая палками и листьями, стала частью ровной поверхности. Надёжна настолько, что на ней можно даже прыгать. Он ведь и сам когда-то хотел стать психологом. Втирать людям такую же дичь, что всё пройдёт, стоит лишь только постараться и переключиться на что-то другое. По глупой наивной юности верил в какой-то лучший мир и справедливость, в волшебство и исцеление. А потом будто бы понял эту жизнь, в которой нет ни радужных пони, ни магии, а из зелий только что-то в районе сорока градусов и выше, что хотя бы как-то действует. И смерть. Бишоп уже довольно неплохо изучил себя, людей, чужие чувства и убедился в том, что от выкапывания могил в целом пользы как-то больше, чем от душеспасительных бесед.
Это всё чушь. Слова про то, что время лечит. Время не имеет такой функции. Просто человек - создание такое, что привыкает ко всему. Любое продолжительное воздействие на человека обречено стать незаметным. Привычным. Если долго жить с регулярной ноющей болью, можно научиться её игнорировать. Не замечать. Время учит игнорировать воздействие - вот так будет правильнее.
Чего люди ищут в таких группах? Сочувствия? Чувствия причастности к чему-то большему? К некой псевдоэлитарной группе тех, кого личная трагедия и утрата разрушила до основания? Выговориться в обществе тех, кто лучше поймёт? Да, все понимают. И никому, по сути, нет дела, потому что каждый пришёл со своей трагедией. Каждый здесь тщетно лелеет собственную боль и психотравму. И каждый эгоистично надеется на то, что вот тот человек, который говорит хорошие и на первый взгляд даже вроде бы правильные слова, станет эдаким анальгетиком. Сосредоточится на них больше, чем на себе. Только люди по натуре своей эгоисты, как этого не отрицай, как с этим не спорь. Они идут сюда, сидеть на этих неудобных стульях не для того чтобы лечить, а чтобы лечиться. Но такого доктора среди присутствующих нет.
Бишоп прекрасно знаком со всем этим. Не в первый раз возвращается к дому, где больше никто не встретит, не скажет приветственных слов. Сначала родители и сёстры. Затем - жена и дочь. Он ведь никогда не просил многого. Просто быть счастливым в рамках того, что уже есть. Не стремился к большему, не испытывая проблем с тем, чтобы найти и осознать себя, своё место в этом мире. Но всё же как будто такого даже не достоин. Он перестал жаловаться. Какой смысл? Кому? В небесную канцелярию? Так там давно обед и никому нет дела до простых людишек. Он прекрасно знает симптоматику своей депрессии. Там ведь уже даже не болит. Уже как будто бы нечему. Со временем утихнет, а до тех пор просто занимать себя так, будто девять жизней и можно без проблем потратить парочку на переутомление.
Большую часть этого собрания он сидит спрятав лицо в ладони. Слишком устал для того, чтобы было как-то иначе. Просто слушает. Человек - существо такое, оно всё равно будет верить в лучшее, потому что куда без веры? Надеяться на чудо, потому что так иногда хочется ошибаться в собственных суждениях. Те случаи, когда ты буквально молишься тому, чтобы оказаться неправым и мир на самом деле лучше, чем он есть. А ты - просто идиот, который не замечал очевидного. Но нет, всё одно и то же.
Бишоп наконец-то поднимает голову, обводя всех осмысленным взглядом и встречает её. Человека, с которым из всех присутствующих, у него, вероятно, больше всего общего. Доктор Моро. Он хорошо запомнил её. Такой шанс представился дважды и, честно говоря, лучше бы у них не было поводов встречаться вовсе. Она тоже молчит. Алан прекрасно понимает. Чего тут вообще говорить-то? Никто из этих людей не в состоянии помочь. С таким же успехом можно говорить со стеной, только она не будет лицемерно говорить о том, как ей жаль тебя.
- Мистер Бишоп, Алан, может быть теперь ваша очередь? Расскажите свою историю. - Господи, такая чушь. Его история мало чем отличается от всех остальных. Они здесь все одинаковые. Свидетели смерти и горя.
- Не хочу. Нет смысла. Я тут посидел, послушал и...мне хватило. Знаете, хватило понять, что это всё не помогает. Тут одна часть упивается жалостью к себе и чувством вины, мечтая о том, чтобы поменяться местами с покойными. Вторая часть хочет похоронить себя рядом. Так что здесь ни помощи, ни спасения ждать не приходится. Мой совет: хотите умереть с горя? Умирайте. Хотите жить дальше? Живите. И давайте не будем играть в игру, где все как бы хотят друг другу помочь, потому что мы все заведомо знаем, что это всё чушь. Хорошего дня.
Он покидает зал, чуть пошатываясь. Не то от усталости, не то от того, что за последнее время будто бы опустошил целый алкомаркет. Тут уже и сам не разберёт. Прикуривая ещё до того, как выходит из помещения на свежий воздух. Ему не нравится играть во все эти лицемерные игры, его такому не учили. И психологом он был бы дерьмовым, если бы не бросил учёбу. Бредёт будто в забвении до ближайшего кафе. Бар рядом так притягателен, сулит алкогольную интоксикацию и потерю памяти за сумму в примерно пятьдесят баксов, если залиться самым дешёвым пойлом. Заманчиво. Но хочется хотя бы неудачную попытку сделать для возвращения к подобию нормальной жизни. Выпить кофе, например. Позавтракать. Когда он вообще в последний раз ел?
Он берёт сэндвич с тунцом и обычный капучино, занимая столик у окна, откидываясь в кресле и прикрывая глаза. Шум кафе помогает немного забыться, но в то же время не уснуть. Отвлечься на гегемонию из звуков, шумов, речей, сливающихся в один белый шум, где слов не разобрать. Сколько так сидит - даже непонятно толком. Не следил за временем. А потом вновь замечает её. Даже как-то обречённо усмехаясь происходящему.
- Что, док, тоже не зашла вся эта чушь?[SGN][/SGN][AVA]https://i.imgur.com/X6jOhQ5.png[/AVA][NIC]Alan Bishop[/NIC][STA]hey alan[/STA][LZ1]АЛАН БИШОП, 25 y.o.
profession: гробовщик
hey, becca.[/LZ1]

Отредактировано Steven Moore (2023-01-05 14:06:41)

+2

3

Отто кладет ей на стол брошюру какой-то группы поддержки для людей, потерявших близких, и это похоже на ультиматум. И на превышение должностных полномочий: доктор Лейсманн ее начальник, в первую очередь. Но его забота чем-то напоминает отеческую — как-то так вышло, что с первых дней работы в бюро взял над ней шефство. И это причина, по которой Бекка лишь молча поднимает на него глаза, а не говорит, что его ее личные проблемы не касаются. Под глазами залегли темные тени от недосыпа, не поддающиеся консилеру и тональному крему. Бессонница вернулась, но теперь у нее есть возможность играть до утра, не боясь потревожить соседей бесконечным повторением "Лунной сонаты".

— Ты либо туда идешь, либо я тебя насильно отправлю в отпуск, — он совсем не шутит, а оставаться в том доме, что они так тщательно выбирали и ремонтировали с Александром, целыми днями можно счесть за пытку. Бекка не думает, что ей поможет с горем хоть что-то: алкоголь, разговоры, таблетки — это лишь временные меры. Так засыпают дыры в асфальте щебнем, а после тот все равно выбивают колеса проезжающих автомобилей. Но почему-то окружающие вокруг думают, что ей нужно что-то еще, кроме вина по вечерам и бесконечной работы ради забытья. Друзья Александра так в принципе чуть ли не в лицо заявляют, что ее скорбь не настоящая. Наверное, ей стоило убиваться на похоронах сильнее, а не сжимать сухой платок с монограммой в уголке, когда-то принадлежавший мужу, в пальцах, потому что слез не было тоже. Только опустошение, засасывающее в себя любые эмоции. Это неправильно, видимо. На брошюре написан адрес. Время дописано рукой Отто. Это и есть ультиматум.

— Хорошо, — равнодушно соглашается, потому что это единственный способ заставить его отстать. Доктор Лейсманн, пусть и похож, когда улыбается, на добродушного седого старичка, умеет вцепиться так, что любой питбуль позавидует силе хватки. У нее все равно нет планов на вечер. У нее теперь в принципе нет планов на вечер, и выкупленная на весь сезон ложа в опере так и остается пустующей. Ходить туда без Александра кажется кощунством. И еще немного дело в том, что там не хочется встречаться с его друзьями: те еще во время похорон судачили за ее спиной, не могла ли она сама спровоцировать у него сердечный приступ, чтобы получить нехилое наследство. Кто, как не судебно-медицинский эксперт, должен знать, как обмануть правоохранительную систему? Она игнорировала их, как игнорировала все пересуды о ее схожести с первой женой Александра, вот только осадок остается до сих пор. Работа позволяет отвлекаться.

Ей не нравится эта идея с группой поддержки, но все равно туда идет. Кто-то друг с другом давно знаком, и они группками что-то обсуждают до начала. Руководитель собрания любезен и добр, а еще улыбается как-то слишком широко, что даже кажется подозрительным. Бекка лишь кивает, и лицо остается неподвижной маской, точно парез коснулся всех лицевых мышц, а не одной конкретной. Они тут вроде как должны поддерживать, а не осуждать, и потому она молчит все собрание, отказываясь взять слово: она ведь новенькая — это позволительно. Просто совершенно нечего сказать. Пальцы ловко складывают и расправляют тот самый шелковый платок с монограммой. От него уже почти не пахнет Александром, потому что везде и всюду таскает его с собой, но концентрироваться на нем приятнее, чем на чужой боли. Они тут все с радостью делятся своими душещипательными историями, которые не вызывают в ней никакого отклика. Пожалуй, может рассказать им истории из своей практики похуже. Герой одной из них сидит практически напротив и тоже молчит.

У нее хорошая память на лица, — можно сказать профессиональная — и отлично помнит и его, пусть большую часть собрания прикрывает то ладонями, словно ему невыносима своя мысль о том, чтобы смотреть на присутствующих. Бекка могла бы рассказать за него. Женщина, двадцать шесть лет, белая. Множественные переломы, кровоизлияние внутренних органов, ушиб головного мозга. Девочка, шесть лет, белая. Проломленный череп, переломы. Наверное, ему пришлось долго оттирать кровь с пола, когда в их доме закончили работать криминалисты. Но это не ее история, чтобы рассказывать. Ее история в том, как в один момент Александру стало плохо посреди ночи, а приехавшая скорая могла лишь диагностировать смерть. Его вскрывал сам доктор Лейсманн, потому что это малое, что он мог сделать. Обширный инфаркт: сердце закупорило тромбом. Такое бывает. В этом нет никакой мистики. Как и в деле об убийстве семьи Алана Бишопа [имя вспоминает тоже]: наркоманов, пытающихся найти денег на дозу, нашли быстро, а они и не пытались ничего отрицать. Бекка разглаживает складки на платке, все-таки поднимает голову, когда парень, о котором знает слишком много не по своей воли, разрождается агрессивной тирадой и просто выходит. Все смотрят ему вслед, а руководитель группы грустно вздыхает, но продолжает занятие.

— Простите, мне тоже нужно... — это самая длинная фраза, которую произносит с того момента, как приходит, но Бекка встает, забирая сумку. Здесь никто никого не держит, и наверняка и на нее повесят ярлык слишком сильного горя, когда проводят взглядами, но ей наплевать. Все кого-то теряют. Она видит это изо дня в день, приезжая на места преступлений, вскрывая тела, начинающие гнить, и подавая бумажные полотенца рыдающим на опознании супругам и родителям. Никакие разговоры не помогут — в словах парня, потерявшего из-за какой-то абсурдной случайности жену и дочь с месяц назад, есть смысл. В том, что он же после копал могилу для ее мужа, есть ирония.

Бекка заходит в ближайшее кафе, чтобы не идти домой. Это неправильно по отношению к Фидию, которому грустно и скучно в одиночестве, но стены дома в Мидтауне, представляющего, черт бы его побрал, историческую ценность, будто давят. Заказывает черный кофе и десерт. Сладкое может помочь поднять настроение. Чушь, но ей остается разве что вера в подобные глупости. И замечает, что садится за соседний стол с тем самым Аланом Бишопом. Но свободных мест больше нет, да и он выглядит так, словно слишком погружен в собственные мысли, потому Бекка остается ковырять ложечкой малиновый чизкейк. И едва заметно вздрагивает, когда к ней обращаются. Поднимает голову, убирая за ухо прядь волос.

— Ты же все правильно сказал, — пожимает плечами, не видя смысла отрицать очевидное. — Ничего не поможет. Ты просто в какой-то момент... — на несколько мгновений замолкает, пытаясь подобрать нужное слово, — смиряешься. Но это горе навсегда останется с тобой. И ты либо живешь с ним, либо умираешь, — сковыривает малиновый слой с куска чизкейка, чтобы чем-то занять себя. Есть не хочется на самом-то деле. — Если медицина не способна воскрешать умерших, разве смогут разговоры? — говорит совсем тихо, и вопрос звучит, как риторический. Она, как никто, знает, что смерть необратима. Увы, знание не всегда способствует принятию. Облизывает ложку. Наверное, ему может быть некомфортно вот так с ней разговаривать. Как напоминание о том, что случилось с его семьей. Бекка их помнит. У нее никогда не было проблем с тем, чтобы вскрывать детей, в отличие от некоторых коллег.

+2

4

Смирение. Какое-то будто бы слишком даже правильное слово. Ничего нельзя изменить. Можно лишь смотреть и беспомощно смотреть на то, как всё идёт прахом. Можно принимать всё происходящее, ожидая, когда это самое смирение настанет, когда исчезнут эти попытки в торговлю с эфемерными сущностями, а можно полететь следом, в ту же могилу, потому что жизнь не мила. Алан, согласно данной логике, должен был умереть дважды, но всё ещё жил. Среди этой бесконечной боли и злости, не то на себя, не то на абстрактных существ из мифов и легенд, будто бы даже находил слишком мерзкие для обычного человека в такой ситуации отблески облегчения, порождённые бесконечной усталостью. Всё ещё чертовски дерьмово, потому что он любил их всем сердцем, ценил так, как вообще в принципе это возможно, прекрасно осознав боль потери ещё до них, ценя радости каждого прожитого вместе дня. Всё это не происходит вовремя, к этому нельзя быть готовым, как бы ты не убеждал себя в том, что всё нормально, ты знаешь, что это не так. Никогда не бывает нормально, если ты испытывал чувства.
- Разговоры нужны для другого. Большинство людей, как ни странно, оплакивает не умерших. Они скорбят по собственным перспективам, которые оказались там же, в той же могиле. Оплакивают себя, нуждаясь в том, чтобы все переключились на них. Завалили вниманием. Эгоистично хотят умереть раньше, чтобы не проходить через всё это дерьмо. А кто-то просто показательно страдает, потому что так принято.
Ремарк писал о том, что разговоры о счастье - это так, минут на пять, не больше. Зато о том, как ты несчастен можно говорить ночами напролёт. Это очень точно отображает концепцию человеческого эгоизма и механики ментального мазохизма с целью найти себе спасателя. Надзирателя, который даст возможность быть слабым и возьмёт все проблемы на себя. Люди зачастую ищут не исцеления. Им не хочется работать над тем, чтобы уменьшить свою боль. Наоборот, гораздо проще жить тогда, когда кому-то тоже становится больно. Мысли о том, что ты не одинок в своих страданиях, утешают куда как лучше.
- Разговоры зачастую призваны навязать свою боль кому-то ещё. Переложить, так сказать, с больной головы на здоровую. Как бы обязуют человека рядом находить нужные и правильные слова, брать на себя ответственность и отрекаться от собственных проблем в угоду страдающему. Ничто же не поднимает настроение так, как осознание, что кому-то теперь хуже чем тебе, верно? - Он снова усмехается. Всё ещё не весело, но он пытается. Он не сильно хочет заражать ядом своей боли кого-то ещё. Он видел всё своими глазами. Он видел свою семью на столах для вскрытия. Помнит её слова сочувствия, которые для людей её профессии что-то вроде банального этикета. Помнит её, вскоре, у могилы собственного мужа. Будто бы по какой-то совершенно нелепой иронии жизнь дала им прожить и почувствовать боль другого человека на себе. Пусть даже мимолётно знакомого. Им вроде бы даже есть что обсуждать и чем делиться, но в то же время и нечем. Всё и так понятно.
Он видел разные похоронные процессии. Где-то люди были убиты горем. Где-то - искренне радовались тому, как закапывают покойного. Желали гореть в аду на прощание. Видел лицемерные склёзы и искреннюю боль, чувства ради галочки и безразличие. Сотни и тысячи оттенков боли, презрения, скорби и облегчения. Палитру эмоций от улыбки до ступора, от скуки до глаз, из которых вылился океан. Видел боль, жалость к себе, радость за то, что человек отмучился и ушёл в лучший мир. Влияние смерти само по себе зависит от верований и чувств, которые человек испытывает. И всё это никогда не однозначно. За радостными улыбками виднелась тяжёлая боль утраты, а за горькими слезами, которыми можно залить всё кладбище - прагматизм и радость. Все скорбят по-своему. Согласно собственным внутренним установкам и множеству различных факторов. Те же из них, кто в такие моменты ищет помощи, обычно нуждаются не конкретно в ней. Иногда он и сам невольно становился психологом для окружающих людей, нуждавшихся в том, чтобы хоть с кем-то поговорить. Вопросы были в основном одинаковые: что делать и как справиться с болью? И ответы, по большей части были одинаковые: жить дальше, а если не хочется, то прыгать в яму, он прикопает вместе с покойным. А с болью не справиться никак. Она сама со временем утихнет, если не возводить её на пьедестал и не посвящать ей всю свою жизнь.
Люди не всегда правильно понимают саму концепцию смерти. Скорее даже наоборот. Почти всегда не понимают. Это естественный процесс, он сопровождает нас с малых лет. К сожалению, он обременён тем, что люди формируют чувства и привязанности, будто бы замыкаясь на них. Со смертью близкого, возникает тупик, после которого кажется, что всё, конец, дальше пути нет. Но смерть призвана таким образом причинять не только боль.
- Десять лет назад я вернулся домой и застал лишь обломки после урагана. Пока я играл в баскетбол в другом штате, вся моя семья погибла. Болит, всё равно болит. Никуда всё это не девается, остаётся навсегда. Но если не зацикливаться, вспоминать ещё и то хорошее, что было, становится легче. Семейные застолья. Сёстры, которые прибегают в 12 ночи и просят помочь им с научным проектом. Мать, которая зимним вечером испекла яблочный пирог. Дочь, которая сделала свои первые шаги, а потом впервые назвала папой. Всего этого уже не будет, но разве это повод отрицать всё то хорошее что было и не возвращаться к нему? Смерть, в сущности, это не только про то, как жить после неё, но и для того, чтобы оглянуться назад и многое осознать. Да, так же уже не будет никогда. Будет как-то иначе. О чём вы скорбите, Ребекка? Были ли вы хотя бы один день счастливы с Александром? - Он почему-то запомнил это имя. Могилы и надписи на надгробных камнях для него уже давно слились воедино, не представляя интереса. Всё одно и то же. Но его он запомнил. Потому что человек, стоящий рядом с могилой, внезапно оказался лично для него каким-то особенным. Чуть более близким по духу и ситуации, чем все остальные. Принимал участие в этой трагедии.[SGN][/SGN][AVA]https://i.imgur.com/X6jOhQ5.png[/AVA][NIC]Alan Bishop[/NIC][STA]hey alan[/STA][LZ1]АЛАН БИШОП, 25 y.o.
profession: гробовщик
hey, becca.[/LZ1]

+2

5

Малина немного кислит на языке. Бекка не принуждает к разговору, и да в принципе они и не обязаны друг с другом говорить. Жуткие случайности, которым обязаны знакомством, похожи на кривую усмешку судьбы. На опознании он был спокоен и даже пытался шутить, хотя по лицу его жены было видно, что танатопрактику придется постараться, чтобы уложить тело в открытый гроб. Она, выбирая дерево для гроба мужа, не проронила ни слезинке, находясь гораздо ближе к кататонии, чем к истерике. Он хоронил Александра на свободном месте рядом с первой женой. Она с чрезвычайной аккуратностью зашивала Y-образ разрез на груди его дочери. Смерть и горе сближают ближе, чем увлекательная поездка на каруселях. Но ни к чему не обязывает. Бекка делает глоток кофе, и тот горчит. Дерьмовый кофе, хотя чем-то напоминает тот из торговых автоматов, который приходилось пить во время интернатуры. Бодрит. Прикладывает пальцы к керамическим бокам чашки, грея. Они у нее вечно мерзнут.

— Только если не видишь чужие страдания постоянно, — спокойно возражает. Она видела множество тех, кому хуже. И видит перед собой сейчас. Он знает, о чем говорит. И она знает. — Я вскрыла сотни трупов. Провела сотни опознаний. Есть много людей, которым хуже, чем мне, и я перестала воспринимать их страдания близко к сердцу. Любой врач скажет вам, что эмпатия хороша, когда не поставлена на поток, — смотреть ему в глаза почему-то кажется неловким, и она смотрит на свой раскуроченный ложкой чизкейк. Они так и продолжают говорить, сидя за разными столиками. Мимо них в проходе ходят люди, иногда скрывая друг друга на несколько секунд. — Тебе было хорошо от осознания, что не только ты потерял близкого? Когда после смерти родных приходили люди, заказывали гробы и выбирали места для могил. Это тебе помогало? — возможно, вопрос звучит слишком резко, но он сам сказал, что разговоры нужны для другого. Не для облегчения. Ей и не становится легче. Не после рассказа про его семью точно. Но отчего-то не выражает соболезнования, хотя сейчас те могли бы выйти искренними. Просто почему-то кажется, что все это будет лицемерием. Бекка знает, как правильно говорить с родственниками погибших, но за пределами работы эти знания не стоят и ломаного гроша.

У нее не дрожат руки, но слышать имя мужа из чужих уст то же самое, что выйти из теплого помещения под порывистый пронизывающий ветер. Берет холодная дрожь. Разговор начинает походить на то, что они должны были обсуждать во время занятия в группе поддержки. Говорить о том, что волнует. Искать хорошее в ужасной ситуации. Или ему нужно услышать о том, что кому-то хуже? Вне работы, когда приходится абстрагироваться — вряд ли механизмы защиты психики у гробовщиков сильно отличаются от механизмов защиты танатологов. Бекка медленно жует чизкейк, давая себе паузу, чтобы подумать над ответом. Это не обязательно, но она же сегодня в принципе выбралась с работы, чтобы поговорить. Какая разница, с кем? Не придется врать Отто слишком откровенно.

— По игре в четыре руки на рояле. Это совершенно особенное ощущение, когда есть с человек, с которым вам не нужны ноты или тренировки, чтобы просто... играть. Он очень любил музыку и отлично играл. Всегда мог подстроиться под мое настроение, выбирая что-то из Моцарта или Бетховена. Мне нравилось слушать, как он играет. Потому что это была не просто игра. Это был диалог. И... сложно объяснить. Но это ведь и есть эгоизм, не так ли? — мягко улыбается, но тут же быстро спохватывается, снова расслабляя мышцы лица, чтобы парез не выделялся. Ей не нравится демонстрировать его посторонним: давний и абсолютно лишенный логики комплекс. — Я ведь скучаю по тому, как он меня понимал. И принимал. Это тоже вид жалости к себе. Думать о пустом доме. О пустом месте на кровати справа. О совместных ужинах и походах в оперу. Этого уже никогда не будет у меня — не у него. Счастливые воспоминания эту пустоту тоже не заполнят, Алан, — снова отводит взгляд, устремляя тот в чашку с кофе, словно может увидеть в той что-то, что подскажет, как жить дальше. — Мой отец умер, когда мне было восемь. Просто однажды не вернулся домой. Автокатастрофа. Он был замечательным, и я люблю вспоминать хорошее о нем, но это ничерта не меняет, — сжимает чашку чуть сильнее положенного, а после выдыхает осторожно, расслабляя пальцы. Те у нее тренированные и сильные, хоть так со стороны сразу и скажешь.

— Зачем ты пришел на это собрание? Раз не видишь в нем смысла, а чужие беды не позволяют чувствовать себя лучше, —  облизывает ложечку, а после прокручивает в пальцах ложечку, пропуская под и над фалангами. Выходит ловко: тренировала мелкую моторику и так во время реабилитации. Делает это, чтобы просто занять руки. — И можно на "ты". К чему этот нелепый формализм, — хмыкает. Этого хватает и на работе, где сплошь доктора, детективы и офицеры. И множество других званий, прикручиваемых к фамилиям. Они не на работе: ни на его, ни на ее. По сути просто случайные собеседники в кафе, пытающиеся убить время, пока допивают свой кофе. Вселенские нелепости по-прежнему ни к чему не обязывают, но Бекка смотрит на него в ожидании ответа с любопытством. Почему нет?

+2

6

Они оба видели чужие страдания. Каждый день. Всю их гамму. Лишь разные аспекты, если вдуматься. Ребекка видела людей на первых этапах, когда первоначальный шок сменяется истерикой или ступором. Глухие слова о том, что да, это тот самый человек. Она видела как рушатся чужие миры и судьбы в этот момент. Алан видел обломки тех же миров. Обречённость, которая уже вступила в свои полные права, горе, которое приходило в момент осознания того, что всё кончено. Как будто пока гроб не начинают закапывать в землю, ещё есть самая маленькая надежда на то, что всё это - дурной сон. Чей-то злой розыгрыш и на самом деле всё хорошо. Всё это не по-настоящему. Он и сам будто ребёнок вёлся на это обманчивое чувство, позволяя себе самообман до тех пор, пока не настал черёд закапывать яму. Тогда-то он и сломался окончательно, испытав самое сильное чувство боли. Он видел как люди держатся на этапе организации, всё ещё пытаются, будто из последних сил. И видел как их срывает уже в самом конце, когда в чьей-то истории ставится жирная точка, намекающая на то, что продолжения дальше уже не будет.
- Нет. Осознание того, что кому-то так же хреново как мне или даже ещё хуже, не делает мне лучше. Даже на уровне самой концепции. В конечном счёте все мы по итогу возвращаемся в опустевшие дома. Такие же опустевшие. Это всё лишь говорит о том, что жизнь продолжается и мир не остановился. - Вряд ли она испытывала облегчение, вскрывая кого-то другого. Смотря на чужие слёзы. Хотя бы даже подобие радости от того, что ты не один в своей ситуации - удел социопатов и моральных уродов, которым чужое горе способно приносить облегчение. У людей их профессии рано или поздно наступает определённая профессиональная деформация. Чужая смерть - способ заработка. Рутинные будни, в которых люди становятся в некоторой степени обезличенными. Кто-то должен заниматься и таким. Всё это не приносит радости, но перестаёт казаться ужасным. Для неё чужая смерть - это что-то вроде сводки фактов: белая женщина, 40 лет, причина смерти - отрыв тромба в мозгу. Для него чужая смерть это место на карте. Гроб 190 на 80, лакированный дуб, белый сатин. Ряд 43, место 6. Это не приносит радости. Просто уже давно не прибавляет в боли, когда психика перестраивается и всё это не пропускается через себя. Чужие слёзы - дело привычное. Что он испытывал, когда видел её у могилы и хоронил её мужа? Возможно, будь он конченым уродом, злорадствовал бы от того, что она теперь в такой же ситуации. По факту - искренне сочувствовал на фоне того, что конкретно их связывает чуть больше, чем остальных.
- Мы все эгоисты. Даже те, кто утверждает обратное. В сущности, в этом даже нет ничего плохого, поскольку каждый живёт свою жизнь сам. И только за себя. И люди...которые живут для других, они тоже эгоисты. Не более чем красивый и бессмысленный акт великого самопожертвования, вся суть которого заключается в том, что его должны оценить другие. Накинуть бонусов в условную карму и пожалеть человека с тяжёлой судьбой. - Он видит её улыбку, когда она рассказывает о мёртвом муже. Вот в чём смысл разговоров. Не продолжать этот бесконечный парад из боли и отчаяния. Переключать внимание от того места, где болит на то, которое ещё цело. Он умудряется найти забавным то, что она скрывает улыбку не желая демонстрировать небольшой недостаток, который не делает её хуже.
Разговоры о смерти - штука сложная сама по себе. Весьма неоднозначная и непредсказуемая. Они должны помочь избавиться хотя бы от микродозы боли посредством её высвобождения. Кровопускание для психики, которое с одной стороны может иметь лечебный эффект, а с другой - добить окончательно, если человек говорит обо всём этом лишь для того, чтобы затем принять обратно. Пропустить через линзу, которая вместо того, чтобы рассеять, наоборот сконцентрирует в одной точке, тем самым усиливая эффект проникновения.
- Счастливые воспоминания не заполняют пустоту, всё верно. Её вообще ничего не заполняет как не пытайся. И со всем этим ужасом от того, что теперь не будет ничего как прежде, справиться тоже сложно. Счастливые воспоминания нужны для того, чтобы обращаться к ним в моменты, когда всё совсем плохо. Они не берутся из ниоткуда, они все из прошлого. И да, дальше так уже не будет. Этот факт тоже необходимо осознать и принять. Вопрос в том, что делать дальше. Зацикливаться на том, что было в прошлом или пытаться строить то самое другое в будущем. Если они есть, значит всё было не зря. Значит этот отрезок жизни не прожит впустую. Это не должно утешать, но я видел множество людей, которым даже вспомнить было нечего, а раз нечего вспоминать, то и вся эта скорбь и боль не имеют никакого смысла. - Счастливые воспоминания подобны старому фотоальбому. Просматривая его, люди обычно не жалеют о том, что сейчас не так. Осознают течение жизни и то, что всё поменялось с тех пор. Но неизменно улыбаются от того, насколько было хорошо тогда. Каждый прожитый день в некотором смысле подобен некрологу для каждого предыдущего. Каждая старая фотография - будто изображение на надгробном камне для прошлого. А каждый человек, который вспоминает о прошлом, которого больше не будет, так или иначе должен сделать выбор: остаться в нём, обрекая себя на дальнейшие страдания и продолжая упиваться тем, что закончилось что-то хорошее и важное, либо найти в себе силы идти дальше. Обращаться к прошлому как к вдохновению на что-то новое. Или объекту для сравнения с настоящим, тем самым мотивируя себя на что-то ещё. Эту концепцию многие тоже понимают неправильно, настолько сильно зацикливаясь на том, как было хорошо тогда, что не замечают хорошего теперь. И утешаясь тем, что раз сейчас хуже, то лучшие дни закончились ещё тогда, вместо того, чтобы искать то, что будет лучше.
- В наивной и глупой надежде на то, что всё таки может быть у кого-то есть волшебная таблетка от боли. Иногда очень хочется быть неправым в своих суждениях. - Бишоп отвечает на этот вопрос как-то подозрительно легко и без лишних раздумий. Да сам всё изначально понимал, но в моменты отчаяния почти любой человек готов верить в чудо, всех возможных богов и в то, что он может ошибаться. Наличие боли так или иначе заставляет искать средство избавления от оной. Но в мире ничего не поменялось. Средство только одно - время. И наличие внутренних сил для того, чтобы не зацикливаться, потому что иначе можно сойти с ума. Да, сейчас сложно. Ей. Ему. Острая боль, от которой никуда не деться. Через месяц станет легче. Через год или два - всё это превратится в те самые фотографии из старого альбома. Просто от того, что болит, всем хочется избавляться здесь и сейчас. - А ты? Раз уж ты говоришь, что я прав. - Он сдаётся и не выдерживает, пересаживаясь за её столик и теперь ведя разговор лицом к лицу. В пафосной картине беседы, находясь за разными столами, в самом деле мало интересного, хотя так и сохраняется ощущение того, что вы лишь попутчики, которые друг другу ничем не обязаны. Психологическая уловка, основанная скорее на своей простоте. Мало кто задумывается над тем, что в самом деле можно даже вот так, сидя лицом к лицу потом разойтись и больше никогда не увидеться. Всё остальное - вопрос удобства и психологического комфорта, но в их случае говорить о нём не приходится вовсе.[SGN][/SGN][AVA]https://i.imgur.com/X6jOhQ5.png[/AVA][NIC]Alan Bishop[/NIC][STA]hey alan[/STA][LZ1]АЛАН БИШОП, 25 y.o.
profession: гробовщик
hey, becca.[/LZ1]

+2

7

Он пересаживается к ней за столик, и Бекка инстинктивно убирает ноги под свой стул, чтобы избежать неловких соприкосновений. Теперь нет необходимости поворачивать голову, чтобы посмотреть на него, — достаточно просто поднять. Будто теперь разговор более обязывающий, чем когда они сидели за соседними столиками и могли в любой момент притвориться, что не знают друг друга. Знают. Возможно больше, чем их коллеги. А если не знают, то понимают. От этого понимание становится немного дурно. Это как случайно увидеть кого-то голым или зайти в ванную, когда та занята. Неловко от знания. Вдруг его хотели сохранить в секрете? Не понимает, хотела бы сохранить в секрете все о себе. Ей привычно скрывать многие факты, не распространяться, отстраняться. Но почему-то о том, что сейчас тревожит после смерти мужа, не может говорить с близкими. С мало знакомыми проще. Больше шансов, что они об этом забудут, обесценив и не придав толком значения. Потому отвечает, не ссылаясь на жутко важные дела, которые бы могли дать шанс уйти.

— Никаких надежд, — усмехается, но выходит как-то горько. Быть может, будь у нее надежда, что действительно существует волшебное средство от горя, было бы проще жить дальше и искать в происходящем хоть какой-то смысл. Но ей приходится просто терпеть в ожидании, когда психика приспособится и станет легче. Прошло слишком мало времени, чтобы можно было снова видеть хорошее в окружающем мире. — Мой начальник записал меня в группу. И сказал, что отстранит от работы, если я не пойду. Он... слишком много волнуется. Из-за переработок, — звучит так, словно ее начальник слишком много лезет в ее жизнь, раз позволяет себе такие выкрутасы. С другой стороны, она сама ему это позволяет. Их отношения и правда не исключительно рабочие, и потому иногда все становится слишком сложно. — Работа помогает не думать. Не гонять по голове все эти однотипные мысли и горькие воспоминания. А от усталости проще заснуть, — пожимает плечами. Кто не пытался убежать от неприятной действительности туда, где проще? Все через это проходят. Она ничерта не исключение.

— А ему не нравится, что я беру лишние смены, дежурства и постоянно остаюсь допоздна. Я полгода провела на реабилитации после операции на мозге, и теперь он не может перестать беспокоиться, — покачивает головой, снова принимаясь ковырять чизкейк, как ковыряет трупы, разбирая на составляющие. От общего к частному и обратно. — Думает, что я как-то неправильно скорблю. Что трудоголизм сделает только хуже, и все снова закончится больницей и очередной кистой от стресса. Наверное, ему кажется, что если я буду ходить в эту группу, то все наладится намного быстрее. Словно я всегда была той, кто уходит с работы аккурат после окончания рабочего дня, — тихо смеется, словно это какая-то жутко смешная шутка, и губы кривятся от смеха несимметрично. Бекка одергивает себя сама. Убирает за ухо волосы.

Год назад меня вызывали на осмотр тела близ гетто. Дурной район. Вечно либо перестрелки, либо передоз. Вышло так, что вместо осмотра пришлось опознать брата. Это ускорило дальнейшие процедуры, хоть и не упростило ситуацию. Со мной был мой муж, но я скорбела точно так же. Об этом сейчас никто не помнит. Им кажется, что я должна говорить. Вспоминать, плакать и убиваться. Или как там еще положено нести траур? Никогда не умела. В глазах его друзей я ужасная вдова. Корыстная, возможно, убийца, ведь он ни на что никогда не жаловался, — пальцы снова принимаются вращать ложечку, но теперь перекидывает ту в правую руку. Ей нет особой разницы, какой рукой и что делать. Просто орудовать скальпелем привычнее левой. — Людям очень нравится всех судить, исходя из собственных представлений о мире. Подгонять под шаблоны и рамки, чтобы не выделялись и не смущали своей непохожестью. Вдовы должны рыдать и носить черное. Дети непременно хорошо учиться. Влюбленные все делать вместе. Разнообразие мира их пугает, — замолкает, чтобы сделать глоток кофе. А после так и оставляет пальцы на керамических боках, пусть те и не такие горячие, как в начале.

— Ты тоже выделялся. На опознании. Абсолютно жестокая процедура, но ты пытался шутить. Тебе не нужны были платки или вода, чтобы прийти в себя. Это тоже может считаться неправильным. Не мною, — уточняет. — Я видела все возможные реакции на смерть. Однажды одна женщина принялась бить труп своего мужа, словно это могло его воскресить. Санитары еле оттащили. Хорошо, что аутопсию успели провести, — хмыкает, дергая одним уголком губ. — Групповая терапия такой же шаблон. Все думают, что если ты пойдешь и поговоришь с кем-то, кто в такой же ситуации, все изменится. Терапии есть для всего: алкоголиков, наркоманов, жертв насилия и бывших военных. Людям проще думать, что это панацея. Тогда есть надежда. А без надежды тяжко, не так ли? — снова отпивает кофе. — На что ты надеешься? Что со временем и правда станет легче? Если вспоминать хорошее, не зацикливаться, все осознать и принять. Если перетерпеть, — облизывает губы, снимая с ним привкус кофе. — Я вот надеюсь на это. Что наступит день, когда я перестану просыпаться с мыслями о том, что его нет. Когда буду вспоминать об этом хотя бы за завтраком, а не открывая глаза.

+2

8

- Скорбь - это понятие весьма абстрактное. Нет какой-то формулы правильной скорби. Как депрессия, выражение эмоций и прочее ментальное - всё оно зависит лишь от набора внутренних качеств человека, умения проявлять чувства и сформированной личности. Поэтому самый адекватный совет, который я могу дать в данной ситуации - слать нахер всех, кому кажется, что ты как-то не так скорбишь. - Это всё как-то слишком понятно. Работать для того, чтобы забыться. Не вступать во взаимодействие со своими внутренними демонами, которые побеждают как только ты даёшь слабину. И никакой надежды, совершенно верно. Надежда - это что-то для глупых, верящих во всякие сказки про волшебство. Для тех, кто в целом привык отрицать реальность, прячась за выдуманными декорациями. Надежда - это плацебо для наивных. К таким себя Бишоп не относил большую часть своей жизни, но в моменты особой боли сдавался. Как и, в общем-то, подавляющее большинство людей на этой планете, потому что боль, особенно психологического характера, выносить гораздо сложнее, нежели физическую. Душевные раны зачастую глубже и больнее. Они же и приводят людей, не так уж и редко, в какую-нибудь условную религию, в духовное предпринимательство, когда всё чаще начинаешь торговаться с небесами, на которых на самом-то деле пусто или к куда более приземлённым алкоголизму и суициду. Сам же Алан, с одной стороны, в общем-то даже вполне себе искренне верил в то, что после одной большой потери вторая просто не произойдёт. По каким-то законам теории вероятности и прочих штук, которые должны успокаивать. Другая его часть, очень мерзко и даже неправильно, будто бы делая его моральным уродом, испытывала облегчение от произошедшего, упираясь всё в тот же эгоизм. Потому что с другой стороны, его семья не распалась из-за усталости, взаимонепонимания, бесконечных скандалов и ненависти, выросшей на фоне попыток выжить и угодить всем. Оно всё закончилось вот так. Тупо, примитивно и, всё таки, более мерзко. Впору и чувство вины испытывать за то, что не был рядом и не защитил, но его не было. Этого чувства. Вся эта история будто по ошибке началась и по такой же ошибке закончилась.
- Сказал бы я, что бежать от всего этого не выход. Но только это будто бы и остаётся. Бежать до тех пор, пока не полегчает. Странная вера в то, что всё наладится быстрее если посещать места концентрации душевных страданий. Человеческая психика не так устроена. И по поводу пареза не парься. Он не делает тебя хуже. Если есть причины улыбаться, даже странные - это не повод себя одёргивать. - Последние фразы - это, конечно, почти полная бестактность и могло бы противоречить профессиональной этике, поскольку люди прорабатывают такие штуки едва ли не годами, но Алан так и не стал психологом. Не разочаровался в профессии, но как будто бы разочаровался в том, чего ожидал от неё. Да и обучение, вкупе с небольшой стипендией, семью бы не прокормили. Приоритеты у него в жизни серьёзно поменялись за эти несколько лет. В Бишопе вообще как-то довольно занятно уживались те зачатки психолога, которые он успел получить, помноженные на собственный жизненный опыт, местами нездоровый цинизм и умение говорить комплименты в каком-то самом беспардонном виде.
А ещё он умеет слушать. Чертовски внимательно слушает и про кисту, на автомате отмечая тот факт, что сама Ребекка считает себя абсолютно здоровой, что скорее всего даже соотносится с действительностью, рабочие связи, где начальник способен на проявление заботы и сочувствия, хотя и своеобразного, такого же бестактного, свойственного эдаким властителям и учителям, которые всегда знают как лучше для других. Она делится своими проблемами. Потеря брата, обвинение со стороны тех, до кого ей, по факту, не должно быть никакого дела. Эффект попутчика. Скорее всего она даже надеется на то, что они больше никогда не встретятся. Возможно и даже скорее всего именно так и будет. Бишопу в этом плане очень сильно нравился подход в фильме про Фореста Гампа. Сиди себе на скамейке, рассказывай свою историю, люди будут меняться, но разве есть большая разница в том, с кем ты делишься тем, что у тебя внутри? Он не сочувствует. Сочувствие к пережитым временам, которые остались в прошлом, лишь усугубляют старые травмы. Так же работает и с детьми: если ты реагируешь на то, что он упал или поцарапался, он гарантированно устроит тебе истерику. А если не реагировать, то вместо истерики ребёнок пойдёт заниматься своими делами, если ничего серьёзного. Но психологически всё это работает и на взрослых. Он не реагирует на некоторые вещи не потому что это удобно. Потому что на них просто не стоит реагировать. Это всё такие же факты как потеря семьи с его стороны. Сочувствие здесь не нужно. Уже всё прошло. Боль осталась, а остальное прошло.
- И зачем тогда обращать на это внимание? Что это за форма морального мазохизма, когда тебя волнует, что о тебе подумают другие? Люди что сейчас, что в средние века одинаковые, на подложке только технический прогресс и куча новых слов и веяний. В значении слова скорбь нет ничего про то, что она должна быть показательной. И скорбящий проживают свою боль для себя, а не для других. Кому не нравится - могут сходить по тому же пути, что и все остальные. - Она живёт. Он живёт. Умерла какая-то часть внутри, но не весь организм. Пока не умерло само ядро, организм будет продолжать жить, развиваться, идти вперёд. Состояние потери схоже с состоянием после операции: сначала больно, потом тяжело, спустя время и вовсе можно забыть, что она была. Скорбь - это один большой отходняк после операции по удалению того, что делало тебя счастливым.
- А как слёзы и истерики на опознании могут помочь? Ну...то есть не будет же такого, что ты увидишь тело любимого человека, начнёшь рыдать и бог наверху такой типа так, нет, верните его обратно, а то заебёт ещё слезами там, ну нахер, не будем связываться. Отдайте. - Алан действительно пытался шутить. Неизвестно, для неё, для себя, сознательно или это защитная реакция организма на стресс выстроилась таким вот образом. Сложно сказать. Тем не менее он всё равно был не в себе, потому что мир рухнул. Лишь потом, придя в пустой дом, он дал волю эмоциям. Выпускал гнев. В его случае гнев - это первая и последняя стадия принятия. Последующая депрессия - так, побочный эффект. Он научился с ней жить. Она не мешает вставать ему по утрам, идти на работу и делать то, что нужно делать. - Тяжко. - Он тоже крутит в руках чашку, затем отпивая из неё и опуская глаза куда-то вниз, будто бы рассматривая слишком интересную ручку или как кофе оставляет небольшой стекающий след. - Групповая терапия может работать, если всё это случается впервые. И если ты готов принимать чужую боль сильнее, чем свою. У нас с тобой это не впервые. И, не знаю как ты, а я всё таки убедился ещё раз в том, что я эгоист. - Не самые приятные выводы из ситуации, но почему-то как будто самые ожидаемые. Мир всё такой же. И ты всё такой же. Ничего не поменялось кроме того, что дома уже никто и не встретит. Но он долго думает над её вопросом. А на что он надеется в действительности? На что-то же надеется. Не бывает такого что ты делаешь какую-то совершенно абсурдную, что понятно сразу, вещь без надежды. В молчании проходят минуты. Они же всё равно никуда не торопятся, поэтому он ищет ответ. Потому что если не сейчас, то когда? - На то, что внутри осталось ещё что-то живое, что позволит жить дальше и чему-то радоваться. Это может звучать глупо и наивно, но...когда полицейские сказали, что моего дома и семьи больше нет, я думал о том, что всё, жизнь закончилась. А потом, спустя годы, я радовался тому, как дочь встречает с работы, если пришёл не слишком поздно. Как делится своими успехами, например. Или как она говорила "мам, тише, а то папу разбудим, он устал". Когда жена рассказывала про то, как её отметили на работе, дав незначительное, но повышение. Всё это даже не смотря на то, что мы ребёнка не планировали лет до тридцати, но уж как вышло. Местами было тяжело, хотелось психануть и всё бросить, но всё равно было чувство радости. Поэтому я надеюсь на то, что впереди будет ещё что-то такое, что заставит искренне улыбаться и чувствовать себя счастливым. Потому что если нет, то с тем же успехом я могу завтра идти на работу и копать могилу для себя. - Он всё таки улыбается, вспоминая счастливые дни с семьёй. Грустно, но улыбается. А потом переводит взгляд на Ребекку. - Это предел твоей надежды? Что просто перестанет болеть так сильно, что с этим можно будет жить?[SGN][/SGN][AVA]https://i.imgur.com/X6jOhQ5.png[/AVA][NIC]Alan Bishop[/NIC][STA]hey alan[/STA][LZ1]АЛАН БИШОП, 25 y.o.
profession: гробовщик
hey, becca.[/LZ1]

+2

9

Едва заметно дергается, когда он говорит про парез. И будто на несколько мгновений смотрит оледенелым взглядом. Это старая травма, как и стар комплекс, который с ней связан, и в ее реакции нет ничего рационального, но комплексы редко связаны с объективностью. Они про то, что ты видишь в зеркале не то, что хотел бы, и от этого чувствуешь себя некомфортно. Бекка чувствует себя некомфортно из-за воспоминаний, и если бы существовала операция, способная восстановить лицевой нерв, давно бы сделала. Но медицина не дошла до такого, а ей еще существенно повезло, что после того, как пробили голову, замкнуло только часть лица. Парез — напоминание о матери, всегда делающей на нем акцент; о том времени, когда, казалось, все шушукались за спиной; о нелепых попытках подобрать ей психотерапевта вплоть до принудительных посещений священника, словно отец Лоуренс — пожилой мужчина со светлыми живыми глазами — мог помочь подростку узреть божественную благодать в нападении и групповом изнасиловании. Высвобождает прядь волос, чтобы та падала на лицо с левой стороны, и это движение больше инстинктивно. Ей не нравится, когда люди замечают. И тем более, когда об этом говорят. Мать всегда говорила, что ее улыбка выглядит надменной, и стоит потренироваться улыбаться как-то иначе. Вместо тренировалась не улыбаться, а заодно и говорить с минимальным движением мимических мышц.

— Если бы можно было так легко не волноваться по поводу глупых мелочей, мир был бы проще. Но человеческая психика не так устроена, — отвечает ему его же словами, и выходит несколько жестко. Работа в полицейском участке приучила быть жесткой и порой даже непримиримой. Они говорят о потерях — не о более узких проблемах, и Бекка защищает личное, как умеет. — В таком случае, тебе должно быть легче. Раз не обращаешь внимание на сплетни и слухи. Как о тебе говорят за спиной, потому что не хватает смелости высказать все в глаза. Или когда за спиной жалеют, но будто упиваются осознанием, что все плохое произошло не с ними. Я проходила это задолго до смерти своего мужа. И последнее, чего я хочу, чтобы это повторялось, — пальцы на кружке напрягаются так, словно грозятся раздавить фарфор. Тот толстый — ничего общего с ажурным сервизом у нее дома. Вот тот и правда можно раздробить на осколки одним неосторожным движением. — Я не горжусь своим неумением плевать на окружающих. Это просто то, с чем мне приходится жить. Люди неидеальны. У каждого есть свои проблемы, — выпустив шипы, те сложно убрать обратно. Им нечего делить, особенно если учесть, что, скорее всего, никогда больше не встретятся, и Бекка делает глоток кофе, чтобы его пробирающая до мурашек горечь позволила сместить фокус. Пережитое насилие оставляет след, пусть ее мать и считает, что ей давно стоило отпустить произошедшее. Что бы она сказала, узнав об ориентации? Что все из-за того, что так и не прошла нормальный курс терапии в шестнадцать? Наверняка.

— Слезы и истерики иногда помогают. Когда психика не справляется. У всех свои механизмы преодоления, и чаще встречается тот, который отвечает за дальнейшую необходимость отпаивания водой, — всего лишь небольшое личное наблюдение. К чужому горю привыкаешь, начиная относиться больше с практическим или даже научным интересом. Прописанный в регламенте порядок общения с близкими умерших никоим образом этому не мешает. — Но, если честно, такие, как ты, на опознаниях мне нравятся больше. Это не так затягивает процесс, — звучит цинично, но цинизм в ее профессии такая же жизненная необходимость, как и набор скальпелей и анатомических ножей. — Как понимаешь, профессиональная деформация мало помогает развитию эмпатии, — легко ухмыляется, и ухмылку проще определить по звуку, чем по движению губ. Казалось бы, зачем уже пытаться прятать дефект, когда его внимательности и бестактности хватило для его обнаружения, но ей по-прежнему это кажется важным.

— А ты оптимист, да? — вскидывает на него взгляд, словно ответ будет написан прямо на лбу. Такого нет, и, в принципе, в желании видеть хоть что-то хорошее в будущем нет ничего зазорного. Скорее это вызывает некоторое восхищение, когда человека оказывается способен верить в то, что однажды будет счастье. Не просто существовать в молчаливом ожидании волшебного момента, когда выйдет просто чуть проще дышать. — Даже немного завидую, если честно. Какой смысл в радости, если ее потом у тебя отнимут? Это ведь то, что происходит постоянно. Как бег по кругу. Все мы в этом мире всего лишь белки, загнанные внутрь колеса. Думаешь, что встречаешь кого-то, с кем будешь счастлив, но все исчезает. Снова и снова. Так что да. Это предел моей надежды. Дождаться того момента, когда боль станет слабее, чтобы можно было ее игнорировать. Увы, не могу выкопать сама себе могилу, а если умру раньше матери, она превратит мои похороны в цирк. Да и кто-то должен присматривать за котом, — трет след от губной помады на боку кружки, и этот жест бездумный. Их все равно после будут мыть. — Не особенно внушительный список причин для жизни, не так ли? — взгляд у нее при этом грустный, но не отчаянно, а смиренно. Наверное, просто дает знать о себе усталость. Всепоглощающая, захватившая каждую клеточку тела. Требующая погрузиться в пучину депрессии и не двигаться неделями.

— И есть кое-что, что я еще должна сделать. Для мужа. Например, не угробить бизнес, который был ему важен. Это его наследие. То, что напоминает о нем. Не могу так просто все бросить, — хотя та часть ее, которая совершенно не разбирается в ресторанном деле, до сих пор сомневается, что из этого выйдет хоть что-то хорошее. Несмотря на отличных управленцев на местах, Александр многое предпочитал контролировать лично. У нее нет ни знаний, ни времени на это. — А у тебя есть то, что сохранил на память о своей семье? Ты же вроде не из тех, кто избавляется ото всех вещей во избежании болезненных воспоминаний.

+2

10

Никто не знает, как устроена человеческая психика. Даже те, кто утверждает обратное. Она, в сущности, является набором случайных реакций, но несомненно работает по определённым выделенным паттернам. Примерное поведение человека в той или иной ситуации можно предсказать лишь на основе статистики, но никогда наверняка, потому что различные защитные механизмы, гормоны и прочая сопутка в одной и той же ситуации могут выдавать совершенно противоположные результаты в зависимости от многих факторов. Поведенческие механизмы, порождённые импринтингом и наблюдениями. Страхи, комплексы, привычки, манеры. Все они работают достаточно достоверно в определённых условиях, близких к идеальным. Небольшой сбой в системе или внешнее влияние - всё сбивается. Попади в настроение и скажи человеку, что он красивый - он улыбнётся и, возможно, засмущается. Попади в другое настроение - тебе сломают лицо. Потеряй близкого внезапно в момент, когда всё хорошо - это будет чертовски больно. Потеряй близкого в состоянии, когда устал от всего, в том числе конкретно от него - получишь облегчение и груз с плеч. Скажи человеку во время разговора что-то неуместное, отличающееся от темы - переключишь его. Это даже забавно. Возможно, групповые терапии работали бы лучше, если бы люди, которые их ведут, занимались переключением и жонглированием человеческими эмоциями, а не давили постоянно на болевые точки, чтобы когда перестанут давить, складывалось ощущение, что болит чуть меньше.
Бишоп не знал анамнез человека напротив чтобы давать советы на тему того, как забить на то, что о тебе говорят другие. Там слишком много способов. И слишком много причин. Комплексы, психологические травмы из детства, ситуация, которая сильно повлияла. С таким нужно долго работать, хотеть что-то сделать. Случайно встреченный придурок такое не исправляет. - Люди как правило очень хорошо затыкаются, если общаться с ними на понятном им языке. Для этого, к сожалению, тоже нужен определённый характер и набор личных качеств, способствующих подобному. Оно будет повторяться, потому что люди, в целом, везде одинаковые. И будут делать всё то же самое до тех пор, пока им это позволяется. Знаешь, я вот, например, не сторонник насилия, но искренне считаю, что один точный удар в челюсть вполне способен заменить пару-тройку часов воспитательных бесед. Один раз проехаться по чьим-то болевым в ответ и тебя будут считать стервой. Но больше не полезут. Попробуй хотя бы раз, наберись смелости. Ну или не слушай советы постороннего чувака, который лезет в твою жизнь. - Алан даже улыбается, приподнимая руки в защитном жесте, мол я тут влезать и топтаться не собираюсь, поэтому поступай как хочешь. Всё равно мы выйдем за дверь и больше никогда не увидимся. Но советовал не с целью поучить жизни. Так, от чистого сердца. У него всегда было мало проблем с окружающими. Может потому что вырос в такой среде, где особо никто друг друга не задирал, может потому что умел находить подход к людям и в целом был довольно открыт. На фоне этого слишком много всего из тёмной стороны мира ему попросту было незнакомо. А как сложился путь других людей, приведший их к точке пересечения - вопрос ещё более сложный и без ответов.
- Слёзы и истерики, если это изначально не предрасположенность характера, призваны снять точки напряжения и барьеры. Та же самая плотина, которая защищает тебя от дерьма большую часть времени. Вопрос, где будет больше последствий от её прорыва. В целом да, работает, позволяя освободить немного места для чувств, но глубина этого водохранилища у каждого разная. Устраивать истерики нормально. Не устраивать, потому что не в силах - тоже. - Бишоп прекрасно понимает о чём говорит Ребекка, говорящая, что с ним как с клиентом проще. И да. Их профессия не способствует эмпатии. Всё становится рутиной и превращается в один нескончаемый конвейер из трупов, слёз и тысяч бесполезных слов. В любом случае впитывается на первых порах, когда ты приходишь в профессию и ещё не умеешь фильтровать, пропуская через себя. А потом неизменно черствеешь. Может поэтому он пытался шутить, на самом деле находясь в первобытном ужасе от того, что видел перед глазами. Может быть поэтому она, стоя на кладбище, не рыдала безутешно. Душа, которая постоянно контактирует со смертью, всё равно грубеет для того, чтобы защититься. А работники индустрии смерти, вероятно, самые лицемерные люди на земле. Просто большинство этого не замечает. И такое же большинство ожидает, что они будут вести себя так же, как обычные люди.
- Реалист, не принимающий концепцию бесконечного страдания. Оптимизм - это что-то для наивных, предпочитающих отрицать проблемы. - Он снова слушает её ответы. Через чур внимательно. На самом деле это помогает не думать ему о своих проблемах, здесь и сейчас будто бы включается другая его сущность. Эта сущность отвергает боль, предпочитая её игнорировать. Оставить на потом. Эта сущность задаёт слишком много вопросов. - А какой смысл жить, если вечно думаешь о том, что станет больно? Для чего это всё? Все мы - это лишь кучка атомов, в которых каким-то образом появилось самосознание. Мы приходим в эту жизнь без смысла, пока живём, ищем ответы, а потом уходим. Так же бессмысленно. Изначально вообще всё ничего не значит. Почему люди заводят домашних животных, зная, что через 5-10 лет они всё равно умрут? Если очень повезёт, то через 15. Все же знают, чем закончится этот дебильный аттракцион и не строят ложных надежд, потому что лекарства для бессмертия нет. Ты же не загоняешься каждый день, считая дни до смерти твоего кота, который ждёт тебя дома. Ты приходишь домой и радуешься тому, что этот балбес тебя встречает. Зачем всё это, если финал известен? Зачем заводить отношения, если все мы смертны? Иногда очень даже внезапно смертны. Ты смотришь на него и видишь не смерть. Что-то другое. Здесь и сейчас. Ну, иногда кучу дерьма посреди комнаты, куда ж без этого. Здесь и сейчас это существо тебя любит и вызывает у тебя эмоции. Положительные, отрицательные, не важно. В этом смысл, Ребекка. Принять тот факт, что больно будет всегда. По разным причинам. Лёгкий укол или разрушающий до основания шторм. Не важно. Если жить лишь в ожидании дерьма, то в какой-то момент можно почувствовать боль от того, что ты всю дорогу был ходячим мертвецом. Смысл всего аттракциона в том, чтобы в перерывах между болью испытывать что-то ещё. Хорошее. Никто не может скорбеть вечно, а если может, то это уже проблемы в голове. Но жить так, чтобы только и думать о том, что дальше будет опять больно, нет, увольте, лично мне не нравится. В конце-концов, в этом мире 8 ёбанных миллиардов людей. Разных. Подходящих тебе идеально или не подходящих вовсе. Лучше того, что было или хуже. Да не важно. Всё в итоге сводится к одному: хочешь ли ты жить в страхе, прячась по тёмным углам своей души, ожидая когда в очередной раз заболит или ты хочешь просто жить, приняв тот факт, что жизнь - это несправедливая сука, но иногда дающая пряник вместо кнута. - Алан никогда не игнорировал боль. Да, поддавался ей как и всякий человек. Да, принимал её. И прекрасно осознавал то, что от этой жизни не стоит ждать ничего хорошего просто так. Даже за маленькую крупицу этого хорошего подчас надо бороться из последних сил, в то время как соседу этого отгружают цистернами. Всё несправедливо. Всё не так. Просто он, возможно, тупо не любил сдаваться. Впереди будет ещё много дерьмовых дней, которые нужно будет прожить. И в эти дерьмовые дни надо будет вставать с кровати и что-то делать. Идеально не будет никогда. Если принять это, становится чуть легче. Он не оптимист. Оптимизм - это тупая слепая вера в то, что всё будет хорошо и принудительная радость в условиях пиздеца. Ой, мне оторвало руку. Ну это я ещё легко отделался, мог бы и не жить. Нет, это жесть. Полная жесть, с которой тебе придётся коротать свои дни. Он так не умел. Да не хотел просто. Корчиться от боли и от того, что всё плохо и жизнь его обделила - тоже не хотел. А потому просто смотрел на мир и видел его таким, какой он есть: из говна на радугу и обратно.
- Нет. - Он лишь пожимает плечами, задумавшись. Поднимает только ладонь, на пальце которой всё ещё находится обручальное кольцо. Не нашёл смысла его перевешивать согласно всем этим нелепым традициям. Какая вообще разница? - Грубо говоря, пара десятков фото. И всё. Когда родителей потерял, почти ничего не уцелело. А тут мы даже и не заморачивались. Как будто и нечего было хранить. - Допивая свой кофе, он подзывает официанта и заказывает ещё один, предпочитая не сидеть с пустой чашкой. - Это может прозвучать слишком жестоко, можешь даже дать мне за это по роже, но ему уже всё равно. Не плевать только тебе. Я не говорю, что это плохо. Вещи, которые имеют для тебя значение - важны. Безусловно. И плевать кто там что говорит вообще. Но в какой-то момент, не знаю, через полгода, год, задай себе вопрос: ты хочешь всё это продолжать? Оно делает тебя счастливой? Чужое наследие - это такая весьма занятная штука, которое мы, в попытках сохранить, иногда только портим. И иногда оно портит нас, потому что мы к нему не готовы. Не знаем что с ним делать. Будет здорово, если у тебя всё получится, но если почувствуешь, что не получается, даже не вздумай обвинять себя. Ты живёшь свою жизнь только за себя.[SGN][/SGN][AVA]https://i.imgur.com/X6jOhQ5.png[/AVA][NIC]Alan Bishop[/NIC][STA]hey alan[/STA][LZ1]АЛАН БИШОП, 25 y.o.
profession: гробовщик
hey, becca.[/LZ1]

+2

11

Если набраться смелости и дать отпор, тебя заклеймят стервой, но больше не полезут. Так говорит ее невольный собеседник, и Бекка думает, насколько он применяет этот совет к себе же. Судя по тому, как поднимает руки в защитном жесте, применяет? Они не заперты в пределах салона самолета, чтобы нельзя было уйти, но она остается. Возможно, потому что идти по-прежнему особенно и некуда. Да и Отто ведь хотел, чтобы она с кем-то поговорила? Вот и говорит. Сжимает и разжимает пальцы, чтобы снять лишнее напряжение. После операции проблема с неконтролируем перенапряжением усугубляется. Наверное, все дело в нервной системе. По крайней мере это не слишком мешает работе: если сводит спазмом одну руку, всегда можно переложить скальпель в другую. А может, и стоит уйти, но Алан Бишоп говорит много. Это тоже такая терапия для него? Нести всю эту чушь с таким видом, будто знает, как правильно жить. Проще думать о проблемах других? У Бекки дергается уголок губ в усмешке. Настолько знакомая ситуация, что реакции предопределены еще с детства. Оттого и ощущение раздражающего зуда под кожей, когда не знаешь, как бы так сесть, чтобы стало комфортно.

— Не могу понять, кого ты мне больше напоминаешь своими рассуждениями: мою мать или психотерапевта, — снова выходит жестко. Это потому, что внутри скапливается давнее безвыходное раздражение, абсурдное и бессмысленное, потому что в смерти Александра не виноват никто. Доктор Лейсманн нашел лишь возрастные изменения тканей и органов. Просто иногда люди умирают. Это неконтролируемый процесс, и от того невозможно злиться на кого-то конкретного. Сейчас ее раздражает этот чрезмерно уверенный в собственных суждениях гробовщик, и все становится несколько проще. По крайней мере она сама решает, когда может прекратить разговор и уйти. Но только снова мажет помадой керамический бок кружки, делая глоток. Заодно это походит на паузу, которую точно берет для раздумий над ответом на собственный вопрос. — Наверное, все же больше мать. Психотерапевт, по крайней мере, может дать мне рецепт на снотворное после душеспасительных речей, — даже не намек — удар в лоб. В ней достаточно прямолинейности, просто та обычно дает о себе знать во время очередной стычки с кем-нибудь из особенно самоуверенных детективов или заносчивых криминалистов. Алан Бишоп думает, что она не может быть стервой? Его совет звучал так, словно это его сделанный о ней вывод.

— Ей тоже кажется, что я слишком загоняюсь. Не могу с легкостью отпускать и забывать. Она пережила двух мужей, нескольких любовников, а теперь наверняка переживет и третьего мужа. Похоронит всех в рядок на кладбище, чтобы заходить к ним каждое воскресенье после службы. И, само собой, ронять скупые слезы, но так, чтобы тушь не растеклась. Зато ничего не омрачит радости от похода на массаж или в кино. Никаких сожалений и депрессии. Никакого страха. Лишь одно разочарование в виде детей, — усмехается, снова пытаясь предположить, насколько бы увеличился градус осуждения, узнай мать об ориентации. Кажется, после появления Александра, который был одним из тех немногих людей, способных дать отпор ее матери, научилась хоть немного держать язык за зубами. По крайней мере на семейных ужинах, когда кто-нибудь приезжал в другой город в гости. После смерти Айзека Кэролайн хотелось почувствовать больше контроля над жизнью дочери. Впрочем, с нее бы сталось заодно прикинуть, где найти место под еще одну могилу. На крайний случай всегда можно подкопать к ее отцу.

— Мне хватило попыток жить дальше, видеть хорошее и радоваться моментам, потому что так было правильно и нужно. Без какой-либо поблажки на то, что каждый имеет право гробить свою жизнь так, как он хочет. Если кто-то выбирает быть живым мертвецом, это его личное дело, разве нет? Кто-то выбирает прыгать с мостов. Кто-то убивать людей ради дозы. А кто-то копать могилы и препарировать чужие эмоции. Каждый живет так, как умеет. Или тебе кажется, что ты знаешь лучше? — осторожно растирает фаланги указательного пальца на левой руке. — Знаешь, в моей профессии нельзя делать выводов заранее. Ты можешь предположить, что, увидев труп с пулей во лбу, человек умер от огнестрельного ранения, но не будешь уверенным в этом, пока не разберешь тело на составные части. Может, стреляли в уже мертвеца? Делать быстрые выводы, основываясь на личном опыте, полезная функция, позволяющая не так сильно загружать мозг. Но иногда стоит его загрузить, — ухмылка выходит высокомерной, потому что парез выделяется явственнее. Он сказал, что тот не делает ее хуже. Еще один поставленный диагноз без предварительного сбора анамнеза.

— Я храню его наследие не для него. Так же, как ты носишь кольцо не ради жены или дочери, — вытаскивает цепочку со своим обручальным кольцом из-под одежды. Носила так еще до смерти Александра: просто было удобнее из-за работы. Возможно, тоже бы не снимала с пальца, имей такую привычку. По крайней мере это бы помогло избегать ненужных вопросов и взглядов. Или бы уверило друзей мужа в том, что она не настолько ужасная лицемерная тварь, как им кажется? — Все, что делают живые, это ради живых. Похороны, вскрытия, выбор обивки гроба, памятника и походы на кладбище. Мертвым плевать, что сделают с их телом. Мертвым плевать, от чего именно они умерли. Я хочу сохранить его бизнес, потому что он был ему важен. Потому что так я буду чувствовать, что он все еще рядом со мной. В цвете обоев ли или марке бокалов для шампанского, которые когда-то выбрал. Потому что я не могу делать правильные вещи. Радоваться, отпускать и наслаждаться жизнью. Я не прошу советов, как сделать так, чтобы мне жилось лучше. Но если у тебя есть такое большое стремление копаться в чужих головах, может, тебе стоит вернуться в группу? Расскажешь о том, что нужно принять факт того, что жизнь несправедлива. И что есть еще восемь миллиардов людей, из которых кто-то однажды тебе и подойдет. Или нет. И про страх не забудь упомянуть, — фыркает, допивая кофе. Ощущение и правда такое, как после разговора с матерью. Разве что той сложнее говорить в лицо жестокие вещи.

— Или размышления о том, насколько люди неправы в своем восприятии жизни, помогают тебе чувствовать себя лучше? Ты ведь нашел способ принять и двигаться дальше. Верить в лучшее, ждать хорошее и дальше там по основным тезисам концепции, отвергающей концепцию бесконечного страдания, — облизывает ложечку, предварительно снова сняв лишь малиновую прослойку с верхушки куска чизкейка. — Еще можешь написать методичку. Возможно, за нее все-таки тебе кто-то и даст по роже. Вполне заслуженно, между прочим. Агрессивное причинение добра ценится куда ниже попытки застрелить. В последней все же больше фундаментальной честности, — телефон вибрирует, оповещая о поступившем сообщении. Отто спрашивает, как у нее дела в группе. Бекка отвечает: "Хорошо", бросая взгляд на Алана Бишопа напротив. Ложь во спасение тоже ложь, но угрызений совести по этому поводу не испытывает. — Ты не спасешь тех, кто не хочет спасаться, Алан. Или зачем столько слов? Думаешь, после них я задумаюсь о твоей правоте?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Реальная жизнь » emptiness on my face


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно