Бойду 22.

Ах да, Бойду — двадцать два. Великое событие в резиденции Коллоуэй.

Бойду двадцать два, и это значит абсолютно ровным счетом ничего, не считая нервозность на протяжении всей недели до на лице Эндрю...
читать далее
СЕГОДНЯ В САКРАМЕНТО 16°C
• джек

[telegram: cavalcanti_sun]
• аарон

[telegram: wtf_deer]
• билли

[telegram: kellzyaba]
• мэри

[лс]
• уле

[telegram: silt_strider]
• амелия

[telegram: potos_flavus]
• джейден

[лс]
• дарси

[telegram: semilunaris]
• робин

[telegram: mashizinga]
• даст

[telegram: auiuiui]
• цезарь

[telegram: blyacat]
RPG TOP

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » небо без имени'


небо без имени'

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

конец сентября 2022

n-ск, простота российских вузов;

владислав константинович эльберг
ольга
романовна ратнер

https://i.imgur.com/hnA5xbp.png


если у чувств есть срок годности, то к чертям они вообще сдались изначально. застигая себя врасплох обязательствами прошлого, растаптывая зародившееся глухими шагами расстояния. холодом высказанного, безнадежностью молчания. равнодушие, взрывающееся с совершенной внезапностью - снова. смотришь в глаза, запрещая себе отзываться нутром - выискивая пустоту, заполняясь ею быстрее. глубже. сжимая кулаки разочарованием, туша пожары в раз - всего-то пару литров ледяной проточной воды. и никакого солнца. никакого потрескивающего безумия.

- попробуйте заново, ольга романовна. это никуда не годится.
- б е з у с л о в н о.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

Отредактировано Hargy Boydleen (2023-01-27 02:34:17)

+1

2

время беспощадно. оно стремительно несётся вперёд, оставляя в прошлом всё, что было небезразлично. что впивалось крючьями под самую кожу, прорывалось в сердце, минуя плотную костную ткань рёбер, и будоражило сознание. та летняя практика на берегу байкала осталась где-то далеко-далеко, словно на другой планете. шум волн в конце концов утих, как утихли и все волнения. краткосрочность отношений — почти курортный роман, с перерасчетом на летнюю практику у студентов. они вспыхнули и сразу погасли: по крайней мере, сейчас, когда за окном давно сентябрь расцвечивает яркими красками деревья, владу всё кажется именно так. он и оля — это что-то ненастоящее, совершенно невозможное. пустое, как пуста лужа под тонкой корочкой первого льда.

практика закончилась как-то слишком внезапно. между шутками, весёлыми и привычными переругиваниями и комментариями к чересчур серьёзным эссе ребят. ещё вчера они с лёлей сидели на кровати, прислонившись друг к другу плечами и коленями, читали вслух сочинения — она делала пометки карандашом на полях, а он цеплялся к каждой строчке и шутливо говорил, что это она их понаучила. а сейчас даже не пересекаются в коридорах. влад всего пару дней как вернулся из москвы. с дочерью и сыном. ему снова предлагали должность в одном из ведущих вузов страны. не декана, конечно, зав.кафедры. с прежним кабинетом, лекциями и возможностью брать дипломников. и он даже думал об этом несколько недель к ряду: вернуться к привычной стабильной жизни очень хотелось. снова пройтись по старым коридорам, поразглядывать уже выцветшие плакаты, спрятанные за стекло. маше и роде его триумфальное возвращение тоже пошло бы на пользу. но внезапно, в разговоре с уже совсем взрослой дочерью, оказалось, что вся его жизнь — там. за пределами столицы. в той квартире, куда они посылкой отправили две коробки с книгами и ещё одну с родиными вещами. в стенах того университета, где все его знают, как непроходимого и непрошибаемого консерватора и человека, который скорее наступит себе на горло, чем улыбнётся широко и непринуждённо.

в общем, владислав отказался. но задержался в москве ещё почти на целый месяц, чтобы уладить дела. уезжал весной в спешке, толком не успев ни с кем попрощаться. ссылка редко происходит по предварительному предупреждению. вот и его — просто выслали, сообщив конечный адрес парой скупых фраз. но теперь он уезжал окончательно. в ту, совсем другую жизнь. маша с энтузиазмом паковала оставшиеся в квартире с весны вещи и помогала матери. родя куксился и просился поехать с ними. но куда? в ту небольшую квартиру, выданную университетом? им просто-напросто негде было разместиться втроем. они и вдвоем с машей постоянно натыкались друг на друга и теснились, бесконечно теснились. родя, в конце концов, устроил скандал. с криками. обвинениями. где основное, конечно, что они его не любят. и не ценят даже на самую маленькую капельку. мальчик вдруг неожиданно решил примерить на себя роль ребёнка разведённых и не ладящих друг с другом родителей. эта роль ему очень понравилась, и он отказался её снимать. бесполезно было убеждать, что они все его любят. не любят: ведь не хотят забрать с собой. а у мамы новый муж и новый ребёнок, и он, родя, соринка в глазу, не больше. всё филфаковское образование оказалось бесполезным. и в итоге владислав разрешил сыну поехать с ним. черт с ней, с маленькой квартирой, не устаканенной жизнью и всем остальным. если роде, чтобы чувствовать себя счастливым, нужно уехать в ссылку вместе с отцом и сестрой, то ладно. сына влад любит и, господи, да не жаль ему той комнаты, которую они с машей гордо называли гостиной.

к началу учебного года они, конечно, не успели. опоздали почти на месяц. никто был не в курсе, когда влад сможет приступить к работе: он и сам бы не в курсе. ему нужно было столько сделать. перевезти детей. найти сыну школу. привыкнуть к новому-старому распорядку и научиться не перекладывать добрую часть домашних обязанностей на машу, только потому что она — девочка. первые недели они бесконечно спорили из-за всего подряд. кому мыть посуду, кому убирать со стола, кому выносить мусор, кому покупать хлеб. влад, как и десять лет назад, пытался решать всё миром. когда дети были маленькими, игрушки, из-за которых вспыхнула ссора, конфисковывались. когда стали старше, все домашние обязанности стали выполнять по очереди, чтобы никому не было обидно. так на кухонной стене появился график с заштрихованными квадратиками, а в коридоре на крючке ещё один ключ. родин. и среди этой всей суеты — самой что ни на есть обыкновенной — чат с лёлей незаметно задвинулся другими чатами. звонки затёрлись. у них у обоих своя жизнь. общая же осталась на байкале. слишком далеко, чтобы и здесь удерживать их в месте. но почему тогда в душе такая беспросветная пустота?

владислав константинович, здравствуйте! — ксюша улыбается, но как-то натянуто. — а мы вас сегодня не ждали! — видит, как она строчит там что-то в телефоне, не глядя. наверное, всему факультету докладывает, что начинается. вернулся и сейчас начнёт заставлять что-нибудь переделывать. без него утвердили новый план обучения по нескольким предметам и даже написали план следующей летней практики. теперь надо как-то сунуть ему это на подпись. так, чтобы не читал.
доброе утро, ксения. я действительно не предупредил, что выйду уже сегодня. но вот так получилось, — влад тоже улыбается как-то натянуто и открывает дверь в кабинет. оттуда тянет свежестью: может его и не было на рабочем месте, но кабинет ксюша регулярно проветривала. помнила, что он не любит застоявшийся воздух. а раз помнит, значит, не зря решил тут остаться? не возвращаться в родную и привычную москву, в бесконечную суету и пробки.
хотите, я принесу вам чай?
чтобы у вас было время посплетничать, пока я буду его пить? — он беззлобно подшучивает над ксюшей, не видя её лица. она осталась в приёмной.
я могу даже и без чая, вы же знаете, владислав константинович! так что, будете чай? — не дожидаясь ответа, ставит чайник и гремит кружками. это что же, может и даже скучали без него? владислав так погрузился в семейные проблемы, что и думать забыл об университете. он и сейчас с трудом пытается вникнуть в дела. на столе какие-то папки, ждущие, что он с ними разберётся. личные дела студентов, идущих на отчисление.
ксюша деловито расчищает стол и ставит кружку с дымящимся чаем. пододвигает тарелку с печеньем — его тоже откуда-то взяла. — давайте не буду ставить до конца недели никаких мероприятий? спокойно вольётесь в работу, — она кивает как будто сама себе и, не дожидаясь ответа, снова упархивает в приёмную. владислав медленно пьёт чай, смотрит в окно, за которым медленно планируют на землю бурые высохшие листы, и раздумывает, с чего будет удобно начать. он ведь и не знает, что происходило здесь весь месяц.
что происходил с  н е й.
владислав константинович, к вам ольга романовна. она вам все новости и расскажет, — чтобы сообщить это, ксюша даже звонит, хотя обычно просто кричит. дверь просто прикрыта, так что всё слышно. не готов он сейчас с ней встретиться. она, наверное, тоже. ксюшины происки? до неё дошли-таки летние сплетни и слухи? влад не знает, а потому продолжает смотреть на печальный осенний пейзаж за окном и медленно пить горячий чай. на самом деле, новости университета его интересуют мало. ему, на самом деле, страшно. встретиться с  н е й  и в глазах её увидеть, что те недели ему просто п р и с н и л и с ь. такое бывает.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

3

когда ратнер оповещает, что разошелся со своей пассией и ей необязательно жить в доме матери, лёля многозначительно присвистывает в зеркало заднего вида,
- что обычно делают бывшие жены в таких случаях?
- злорадствуют, потирая руки?
- а со стабильной психикой?
он смеется и говорит, что давно не видел ее такой с ч а с т л и в о й. легкой, трепетной, буквально лучезарной. лёля парирует, мол не смотри, допивая свой пулковский кофе, рассматривая мигающий экран смартфона сообщением эльберга с какими-то ироничными комментариями про первопрестольную. кожа переливается тонким загаром и ольхонский воздух словно еще витает где-то от шеи и до ключицы. практика очень медленно стирается в общее яркое воспоминание, но лёля слишком упрямо хранит его умиротворенно-спящее лицо по утру перед глазами. терпко выдыхая вкусом его губ. петербург меняется с бешеной скоростью и ратнер позволяет себе здесь все не узнавать, постепенно привыкая к шуму и толпам туристов, что обязательно мельтешат под ногами. до возвращения загорелого и счастливого вени каких-то пару дней, эти пару дней ей просто чтобы расслабиться и, возможно, решить какие-то важные, для сергея, вопросы. а потом театр с матерью и бывшей свекровью, бесконечный обмен новостями, летняя неугасающая суета. белых ночей нет, но ольга все равно не может привыкнуть к свету в девять вечера за окном. бывший муж попеременно нахваливает прекрасный английский сына, никакого акцента, свободное владение - гений. не иначе. еще бы, это ведь было главным условием жизни вени в провинции, а не в северной столице. они как-то хором при разводе решают, что последние классы школы и высшее образование вениамин сергеевич будет получать заграницей; английский по зуму с лучшими репетиторами и жизнь вдали от больших красочных городов, чтобы, не дай бог, не захотел остаться в россии, едва стукнет шестнадцать. лёля увозит сына в места своего детства, к природе и размеренному быту, который, может, потом, где-нибудь в европе, не даст сойти ему с ума от тоски. когда-то их просторная квартира на ваське, видовая, с неутихающей набережной лейтенанта шмидта, кажется лёле совершенно чужой сейчас, разве что засыпать в обнимку с сыном в гостинной на диване, пока он вымотанный, рассказывает об испании, о каких-то своих юных невинных впечатлениях, новых друзьях и посткроссинге - так уютно и привычно. они остаются до начала учебного года, сумасбродно наплевав на подготовку к его школе и ее работе. огромный город затягивает своими сетями, бесконечными событиями, ломающими любой график. в сентябре ольхонский воздух окончательно вымывается, не напоминая о себе вовсе.

лёля обжигается воспоминанием об эльберге, когда ксюша сообщает, что непонятно - вернется ли он из москвы - в один из первых сентябрьских разговоров, наливая ей кофе, выспрашивая, как там в питере, на байкале, да вообще в принципе. получая сухие комментарии, недоверчиво вглядываясь в уставшее лицо ольги, что не высыпается из-за первокурсников и вени, который решает внезапно заявить, что, возможно, в петербурге им было бы лучше. это происходит каждую осень. просто, обычно, не так громко и ярко. обычно: лёля не едет за ним к отцу, не живет там с ними целый насыщенный месяц. обычно лёля, просыпаясь как-то посреди ночи от леденящего холода и смутного кошмара, не натыкается на обезвоживающее одиночество. которое еще пару месяцев назад ее не страшило ни в каких смыслах, но выжглось июлем в объятиях влада. в какой-то из угасающих дней понимая, что пустоты между ними теперь больше, чем было до этой чертовой практики. ратнер так спокойно и быстро привыкает к мысли его не видеть. не чувствовать. и не слышать. сталкиваясь в кабинетах с коллегами, рассматривая лица, естественно, не отдохнувших, но все равно бодрых студентов. они как всегда окружают молниеносно, ошарашивая своими нескончаемыми вопросами, смелыми выводами, революционными предложениями. мир превращается в привычный. такой знакомый, стихающий на поворотах. как прошлой зимой, началом весны, где все знакомо и не полыхает разворачивающейся словесной войной. веня успокаивается старыми друзьями и дикой гимназической нагрузкой. ксюша выдергивает ее в бесконечную культурную и кулинарную программу по вечерам. конец сентября заворачивает их в серый махровый плед из классического уныния, не огорчающего даже, скорее, готовящего к резким холодам и обморочным попыткам искать тепло разве что у батареи. ратнер перечеркивает план диплома островского размашисто черной пастой

ксюша, секретарь деканата, [21.09.2022 10:20]
эльберг вышел на работу

лёля роняет ручку на исчерченный лист бумаги, не разбирая, о чем именно никита шутит в своей последней фразе, рассматривая как его научный руководитель ломает фундамент его великолепной работы. в аудиторию забегает парочка преподавателей филфака, выгоняя студентов своей панической атакой. в чате разворачивается филиал шоковой терапии, сменяющейся стендапом. быстро. без возможности уследить за сутью. коллеги как-то в миг решают, что знакомить декана с нынешним положением дел факультета нужно именно ольге романовне. и даже нет смысла задавать вопрос: почему?
они ведь были вместе на практике. все знают, как прекрасно та прошла. какие удивительные результаты. какие восхитительные впечатления. и ратнер ведь с эльбергом теперь л а д я т, ну почти. так рассказывает истфак. так настаивает ксюша. никто, на самом деле, просто не верит, что владислав константинович вернется в принципе, наворотив огромное количество нововведений. а отвечать, видимо, ей. жаль не перед богом, конечно. лёля трет глаза, понимая, что у нее никаких шансов. избежать встречи. убежать от себя. выдохнуть, подготовиться, попытаться предположить. ксюша строчит ей лично, мол нугдетыуже. как будто у филологического факультета нет большей радости, посмотреть, какая именно баталия развернется в кабинете декана в новом учебном году. ольге жаль их разочаровывать, но придется. собирая программы, какие-то работы, планы конференций, встречаясь с играющим взглядом ксюши в приемной. та, не скрывая, вся светится как чертова кремлевская елка, почти что как сама лёля, в июле. а июль был с л и ш к о м давно. ратнер качает головой, будто пытаясь спрятаться в широкий ворот свитера с головой.

она перестает думать о нем в середине августе, как-то само собой, ворохом архитектуры и улыбок вени. когда любое послевкусие ольхона прекращается, стоит только отгородиться обыденными делами и спорами. перестает натыкаться на него в воспоминаниях в сентябре, сталкиваясь с топорным осознанием, что, может, они и не увидятся больше. все так естественно. так правильно. это в юности строишь воздушные замки, мечтательно расписывая перспективы искусного будущего. когда тебе за тридцать, молчание превращается в завершение. теряя нить, когда все можно восстановить - запираешь дверь вовсе. она стоит перед дверью в его кабинет, чувствуя как неумолимо скатывается вниз стабильно-выверенная выдержка. она взрослая, она умеет справляться с эмоциями. распахивая приоткрытую дверь зябкостью, это простая схема: сесть на привычный стул, отвыкший от ее едких комментариев по поводу цикличного переделывания всего, положить бумаги перед ним, почти механически. делала так невероятное количество раз в марте. в апреле. в мае, - доброе утро, и с возвращением, - ничего не напоминает? она разве что не обращается к нему по имени, вообще ни в каком виде, словно это моментально и вдребезги все разрушит. поднимает глаза от папок с бумагами на него. глупо ведь сверлить взглядом поверхности, когда есть живое лицо. не осознавая вовсе, как оно может быть настолько знакомым и чужим одновременно. ты ведь уже ко всему привыкла, лёля, какие проблемы? - факультет заботливо решил, что весь ворох информации вам нужно рассказать прямо здесь и сейчас, как будто разовая акция избавит от детальности проверки в дальнейшем, -  у нее спокойный голос. как весной. как когда они рассказывали друг другу, что правильно, а что принципиально. блещущий своей отстраненностью, не позволяющий сердцу пробить слишком громкий удар прямиком по ребрам. лёля прикусывает нижнюю губу, пытаясь не скатываться в медленно заглатывающий ее болевой спазм. находя в его лице маячки из той же весны, не позволяя даже на секунду увидеть что-то из того, что закипало улыбкой на ее губах летом, - критиковать много, от общей учебной программы до декабрьского практикума, два новых ассистента на кафедрах, - молодых и рьяных, конечно же, - с чего хотите начать?

может с того, что ты, все еще, так глубоко внутри.
но какая теперь уже разница?

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

Отредактировано Hargy Boydleen (2023-01-27 09:04:37)

+1

4

влад узнаёт её ещё до того, как поворачивает голову на звук открываемой двери. лёля ступает едва слышно и легко, словно и не ступает вовсе, а летит в нескольких миллиметрах над скрипучими деревянными полами. эльберга так интересует надоевший и уже набивший оскомину пейзаж за окном, что оборачивается он не сразу, а лишь когда лёля здоровается. её голос мучительным эхом отзывается где-то в самой глубине грудной клетки. и, казалось бы, всё уже умерло, осталось где-то там, в песках байкала, согретых солнцем, но нет. поднимается, всколыхивается и тихо колет. дыхание на мгновение останавливается, сердце замирает. после — жизнь возвращается, а эльберг возвращается в этот мир.

за стенами кабинета снуют студенты, в приёмной сидит ксюша, которая наверняка не упустит ни одного слова из их разговора. ксюша любопытна, как мышка, что прячется в своей норке, наблюдая за кошкой. будь ксюша вместе с ними на практике, их отношения давно бы стали достоянием общественности. или не было никаких отношений? что было? просто мимолётный роман? невозможность прибиться к кому-то ещё? влад не знает и анализировать не пробует. анализ — это к студенческим работам и извечным вопросам “что хотел сказать автор”. а, может быть, автор ничего не хотел сказать? просто писал по велению души. вот и они: были вместе там, в далёкой сибири. а теперь изображают из себя коллег, которые никогда даже не касались руки, не то что не целовались в закрытой на замок комнате.

доброе утро, ольга романовна, — влад оборачивается к н е й, и сердце снова пропускает удар. всё такая же. красивая. немного, возможно, уставшая: осень, не до конца втянувшийся в трудовые будни организм. — садитесь, — взмахом руки, разрешая выбрать любой стул, какой понравится. раньше она всегда садилась подальше. на самый дальний край стола, чтобы смотреть ему прямо в глаза, но быть на безопасном расстоянии. словно он из тех, кто швыряется документами или степлерами. да хоть чем-нибудь. эльберг ни разу в жизни ни в кого и ничего не швырнул. да и руку не поднял. даже когда очень хотелось. эльберг не импульсивен и легко подавляет деструктивные эмоции.

у нас очень заботливый коллектив. а прислали вас, потому что вас не жалко? — он силится улыбнуться, но получается только ухмылка. та самая, ядовитая, весенняя. за лето в нём что-то неуловимо изменилось. успокоился. освоился как-то. и привык к тому, что вот это вот всё — теперь его дом. не москва, в которой он родился, вырос и прожил почти всю свою жизнь, а этот город, этот кабинет и эти люди. привыкнуть было несложно. освоиться — тоже. трудно было смириться. с тем, что выплюнули из-за неправильных политических взглядов. но здесь он больше ко двору, кажется. хотя и здесь вон ждут, что критиковать будет. не принимать. и, может быть, даже р у г а т ь с я.

или вы сами решили принять удар на себя? — интересуется, продолжая разглядывать её. нет, в ней тоже что-то решительно изменилось за лето. они потерялись оба. где-то между двумя столицами, детьми и семейными проблемами. так обычно люди и теряются, разъезжаясь. сначала пишут каждый день. потом через день. потом раз в неделю. а потом забывают. это природа человеческих отношений. — будете чай? — раз говорить им придётся много и долго, он совсем не против совместного чаепития. просит ксюшу принести ещё одну кружку с чаем и из вежливости не пьёт свой. он медленно остывает, от него уже больше не идёт парок. на улице принимается идти дождь. не летний, весело стучащий по карнизам, а унылый, осенний моросящий дождик. под таким не побегаешь по лужам. под таким только продрогнешь и возненавидишь весь мир.

расскажите мне про выпусников. всем нашли научного руководителя или кто-то остался не удел? уже конец сентября, уже должны быть утверждены темы, руководители и планы работ, — всё остальное он успеет покритиковать позже, когда ознакомится. и не поверхностно, а внимательно и придирчиво. эльберг не любит расхлябанность и халатность. раньше света постоянно спрашивала, почему он пошёл в филологи, а не в военные. ему бы солдатами на плацу командовать, а не детей учить. но это потому что она никогда не видела его в аудитории. детей, даже уже выросших, эльберг любит. и передавать им знания ему нравится. его взгляд снова натыкается на лёлю. встречается с её взглядом. и почему-то вспоминается то, как она писала шутливо заданное им эссе, сидя рядом на кровати. не разрешала подглядывать, а он всё пытался прочитать, заглянув под руку. позже он читал её работу вслух и разгадывал пасхалки, которых она наоставляла с лихвой. это ведь лёля, с ней по-другому не бывает.

он слушает её с каким-то отрешённым, потусторонним видом. словно плевать ему и на студентов, и на их выпускные квалификационные работы, и на ещё до сих пор не утверждённые планы и темы. а ему и действительно плевать. он вспоминает лето. вкус того молочного чая, заваренного по всем правилам; мягкие и холодные волны, лижущие ноги; утреннюю леность — они спали вместе, о чем не догадывался никто — из них бы вышли отличные конспирологи да разведчики. и всё сейчас — её голос, жесты, подача материала — кажутся ему ненастоящими, иллюзорными. он как будто спал и видел прекрасный сон, а потом его резко подняли и вернули в реальность. но сон так сильно проник в его голову, что теперь не понять: что всего лишь фантазия подсознания, а что — неподдельное настоящее. ему хочется остановить её, перебить и спросить: правда? то, что было между нами на байкале, правда? сам он уже не может это понять. влад вообще уже ничего не может понять, оттого даже и не пытается. маша любит говорить, что у него опыт, годы и фундаментальное понимание многих вещей. но маша одного не знает: никакой опыт не способен гарантировать успеха в области чувств.

оставьте мне список тех, у кого ещё нет руководителя и темы. и список выбранных тем оставьте тоже, некоторые темы названы весьма коряво, надо будет переделать, — и вот он снова критикует, включаясь как-то резко, словно по щелчку пальцев. ксюша в приёмной разговаривает с кем-то по телефону. а потом общается со студентами. эльберг отвлекается, ему сегодня особенно трудно сосредоточиться. может быть, потому что рядом сидит  о н а? и это  е ё  духами остро пахнет в кабинете. у неё губы на вкус, как клубничные леденцы. и это совершенно не то, о чем следует думать, когда пытаешься настроиться на работу. но он думает. и думает. и думает. о ней и о лете, куда уже нет возврата. а есть возврат к ним? неизвестно. отношения — не уравнение, но сейчас кажутся таковым. они не задают друг другу личных вопросов, играют во взрослость, ответственность и черт знает что ещё. эльберг пьёт свой уже порядком остывший чай и вдруг спрашивает: — вам нравится осень, ольга романовна? — кто-то из студентов пишет работу по пушкину. про очей очарование и “ в багрянец и золото одетые леса”. ему хочется обратно в безвозвратно ушедшее лето.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

5

максимально безоружно. когда сидишь в за пять лет выученном кабинете, знакомом и выверенном, просто сидишь, даже не пытаясь выстраивать вокруг себя стену непонимания. лёля не ищет, во что ей спрятаться, когда этот разговор и кабинет закончится. на сегодня. стоит только выйти за порог и темы сами собой переменятся, ксюша от разбора полета их с эльбергом диалога переключится на выходные. завтра вене двенадцать, празднуют в субботу с классическим размахом, когда папа почти.столичный успешный юрисконсульт. снятым квестом, отдельным столом для всех родителей и друзей семьи. с как обычным прилетом бабушек и дедушки, самого сергея - в общем, образцовая семья на выезде. ксюша все это, как всегда, организовывает - у нее особенная любовь к любым мероприятиям, у которых нет границ бюджета и воображения. лёля старательно закрывает глаза на то, что у них с веней есть личный чат с обсуждениями - такой мир - в двенадцать без гаджетов жизнь уже не имеет смысла, успокаивая себя, что он, хотя бы, тратит время в нем, в основном, на переписки с друзьями из других стран. игрушки тоже, но не так уж и глобально. вениамин сергеевич, как всегда, ходит важный и озабоченный, делая вид, что ему этот пересчет лет вообще ни к чему, но в тайне предвкушает, как повеселится с друзьями. лёля уже видит этот пренебрежительный взгляд, с которым будет выбирать сегодня конфеты, как будто заранее уже не продумал все. все просто. и если это не прятки в детях, то как ты умудрилась научиться такому красивому самообману за два месяца, а? на самом деле, ольга знает, что под давлением ксюши сдастся с первой же фразы, выбирая лучшую тактику заранее, отвлекаясь на реальность едва ли, - они просто свято верят, что серебряные пули меня не берут, - чай не хочет, не хочет вообще ничего, но плечи как-то сами собой пожимают согласием. может, просто потому что если ксюша хоть на секунду ворвется в кабинет, ей как будто бы станет легче сосредоточиться, та входит быстро и беззаботно, словно предугадывает все желания, работая на опережение. ставит перед ней фарфоровую чашку, два кусочка сахара на блюдце - и улыбается так ослепительно, игнорируя в ольге все признаки полумертвого состояния. ратнер считывает в ее зрачках вопрос за вопросом, но не станет же она прямо сейчас объяснять ей, как так вышло, что диалог сегодня предельно скучный, лучше не станет. как не улыбайся - ставки останутся без выигрыша, - спасибо, - то ли уходящей ксюше, то ли эльбергу. белые крупицы разбиваются о черную горячую жидкость. происходящее слабо похоже на их байкальские завтраки, где сидя друг от друга дальше, чем сейчас - пульсация электричества между просто-напросто становилась видимой. не смотреть, не говорить, полностью погружаясь в других собеседников, все равно всем нутром чувствовать, как именно он разворачивает обертку от конфеты. складывая прямые острые линии. поправляя манжеты привычной белой рубашки.

- дима, - тот самый, который потерялся, - и марта - выбрали темы по вашей кафедре, - лёля в упор игнорирует выбранную сферу исследования, не сопоставляя ни с одним из эссе на практике, ни со странными вопросами, которыми гафт ее иногда вводила в минутный ступор. ольга действительно ко всему привыкла, без сомнений. чужая вовлеченность - не ее дело, - преподаватели не распределяли их до вашего возвращения, если будете заинтересованы в руководстве. - серебряные пули ее, все-таки, берут. соленым воздухом озера шара-нур, к которому они едут под палящим солнцем со студентами, выискивая утраченную мифологию, сменяя привычную картинку байкальского берега горами. шелковистым шуршанием высокой травы и едва попадающихся лютиков - искрящихся золотом. касаясь друг друга взглядами через бесперебойную болтовню других вокруг. чтобы потом, под конец третьей недели, вернуться сюда глубокой ночью в д в о е м, рассматривая бесконечное усыпанное звездами небо, голова к голове, как тогда в рассветной тишине. слушая, как он тихим голосом и взмахом руки соединяет бледные точки в картинки - действительно совсем н е с л о ж н о. прячась в его объятиях, рассказывая ольхонские небылицы в ответ. о поездках ее юности, когда ни связи, ни такого излюбленного комфорта - старые-старые юрты и умирающие позабытые просторы. лёля аккуратно открывает папку с техническими заданиями по вкр, выискивая листы марты и димы, подталкивает к эльбергу - у нее, видимо, теперь степень по личному классицизму в движениях пальцев, - отчетность по сдаче первой главы назначена на двадцатые числа октября, - как будто тут кто-то что-то может назначать без его ведома, - если пересогласование тем и введения займет больше времени, то можем перенести на середину ноября, после конференции к ста девяностопятилетию «арапа петра великого», - юбилейный год смерти пушкина еще не закончился, но успевает порядком ей поднадоесть. просто странно себе признаться, что в сентябре заковывает себя им, чтобы, на самом деле, не возвращаться к владу в мыслях вообще. доводя себя до тех состояний бессилия, когда любая поверхность мягче древесины идеально подходит для внезапного сна. теперь эльберг здесь - сидит напротив нее - сколько не пытайся нырять в пушкина, уже не скроешься. игра закончилась. и если в декабре, все-таки, будут устраивать огромный столичный прием по результатам региональных конференций, то придется еще решать, кто поедет в эту чертову москву. студенты, преподаватели, и лёля, которая обязательно сбежит в отпуск куда-нибудь подальше в заснеженные деревни. без связи и комфорта. у нее теперь красочная аллергия на любые вузовские поездки. программа конференции рассекает воздухом, наслаиваясь на все те бумаги, которые уже почти мирно лежат перед деканом факультета в ожидании любой из возможных расправ. ольге заранее жаль преподавателей и не жаль себя совершенно; за что жалеть, когда так усердно глушишь любую дрожь, зарождающуюся под лопатками от его взгляда. чувствуя к а ж д ы й, не пытаясь их анализировать. забывая про чай, пряча ладони в мягкость рукавов свитера - ей дико холодно, но не свежестью кабинета. просто от бессознательного потока в висках, что реальность действительно такая простая. вот так смотреть на мужчину, от которого сводит легкие в вакууме, стараясь ничего не чувствовать. вообще ничего. избирая для себя правильный профессиональный путь рабочего равнодушия. они его сами выбрали. вместе. навсегда смывая воды байкала под душевой городской лейкой. тонкая россыпь изящных гематом исчезает нехотя и в последнюю очередь, но исчезает. а лёля, все еще, помнит каждую из. помнит срывающийся с его губ хрип.

любой ответ про осень станет обвинением без адресата.
- у меня нет привычки проявлять чувства к временам года, это выматывает, - ладонями впиваясь в мягкость шерсти так неосознанно, - но осень явно лучшая пора для творческих изысканий, - и страданий на любые из заданных тем. и ей не нужно озвучивать, что она, вообще-то, любит осень. хотя бы за то, что именно в ней появляется веня. а задолго до, всегда влюбленная в играющий аляпистыми красками сентябрь, освежающий после изнывающей жары, приоткрывающий завесу привычных будней, остающийся приятной улыбкой. в этом сентябре ей пусто. даже рядом с эльбергом. особенно рядом с ним. на ольхоне ей все было можно, потому что сама себе разрешила - ссылаясь на далекие расстояния и отброшенные вдаль приоритеты. в его кабинете, даже если себе разрешит, слишком быстро скатится в последствия, жесткими гранулами асфальта ждущими в самом низу - только прыгни. последствия, где у них дети, коллеги, моральный облик и весь вот этот традиционный скарб, который нужно нести на плечах, не проповедуя о свободе, - у маши тоже нет техзадания по выбранной весной теме, - е с т е с т в е н н о. словно он не знает о том, что его дочь, вместе с ним, была в москве, игнорируя начало учебного года и любые важные работы по вкр. в предполагаемых научруках, которых студенты традиционно вписывают в необходимые списки до сессии, ольга в какой-то из сентябрьских дней находит свою фамилию, выдыхая удивлением, теряя скурпулезную уверенность в миг. все, кто выбирал ее в мае, автоматически зачислялись на практику. <ратнер о.р.> дописана черной пастой и совершенно другим почерком, нежели весь остальной текст. признание ксюши почти мгновенно - ее рук дело по личной просьбе марии владиславовны эльберг: то ли в середине июля, то ли в начале августа. ольга тогда вспоминает скинутый звонок и прячет лицо в ладони, ссылаясь на то, что именно лишних проблем с деканатом ей не хватает для большей бодрости духа. сейчас этот лист тоже лежит перед владиславом константиновичем. сейчас у нее нет проблем. кроме той, что ей вдруг очень хочется выплеснуть этот чертов чай прямо ему в лицо, почти истерично выговаривая, как он не имеет права быть вот таким. отстраненным. погруженным в свои мысли. тактичным в голосе и глазах. имеет, конечно. но у нее все равно сводит скулы.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

Отредактировано Hargy Boydleen (2023-01-27 16:00:05)

+1

6

и всё-таки она изменилась. исчезло счастливое и отчасти беззаботное выражение лица, поникла улыбка, которая всегда подобно молнии вспыхивала на её губах. влад изучает её придирчиво, словно пытаясь понять: осталась ли в ольге романовне та лёля, что прижималась ночами. с грустью констатирует про себя. не осталась. растворилась в разлуке. у неё бывший муж, сын и всё остальное, что лежит в параллельном с ним мире. и больше нет пенящихся барашек, “смотри, это большая и малая медведицы”, рубашки, небрежно наброшенной ей на плечи и тайных взглядов за спинами преподавателей истфака. они здесь другие. хотя, на самом деле, всё те же. строгие, профессиональные, далёкие. и разве ж важно, что больше всего ему сейчас хочется обнять её крепко-крепко и поцеловать? разве ж важно, что он истосковался по ней так, что в душе больше ничего не осталось? ему как будто снова двадцать лет, и он безответно влюблён в девушку, которая никогда его не выберет. которая никогда на него даже не посмотрит. [ но она посмотрела, а позже у них родилось двое удивительных детей. себя в них эльберг, конечно, не узнает. слеп, как и большинство безумно любящих своих детей родителей ].

мы успеем к двадцатому октября, — спокойно и будто бы равнодушно. незачем тянуть до ноября. чем раньше ребята приступят, тем дольше, конечно, провозятся. эльберг бы с удовольствием сказал, что он в университете ничего не откладывал на великое “потом", делал всё вовремя и всегда всё успевал. но это будет неправда. он, как и все, дотягивал, а потом не спал в ночь, пытаясь уложиться в отведённый срок. вот и с докторской точно также получилось. последние правки вносил уже перед защитой. созванивался с коллегами, не давая им спать, третировал свету. родя был маленький, и он помнит, как вышел тогда в зал. в помятой и съехавшей с одного плеча пижаме, с растрёпанными волосами и сонно поинтересовался, а спать они сегодня будут вообще или нет. оказалось, они мешали. к тому же родя не любил, когда кто-то дома не спал. капризничал всегда. ему и сейчас подобное не нравится, но сейчас, по крайней мере, ночами не спит только маша. и то в отдельной комнате.

с мартой и димой я поговорю, с преподавателями тоже. спасибо, — кивает в знак подтверждения. может быть, и он возьмёт кого-нибудь из них. ребята способные. во всяком случае, ему так показалось во время практики. хотя он не то чтобы был особенно увлечён студентами. мир практики замкнулся на лёле. и значение тогда имела она одна. её голос, читающий лекции. её глаза, каждый раз ищущие и находящие его, сидящего позади студентов и пишущего в блокноте. влад слушал её лекции с удовольствием. ему просто нравился голос и степень её увлеченности тем, о чем говорит. сейчас увлеченности в её голосе нет. в нём нет даже привычной дерзости. ольга романовна усталая. измученная. сильнее, чем показалось, когда только перешагнула порог. на неё так действует осень? или о н?

его вопрос про осень она не игнорирует, и эльберг поднимает глаза от бумажных страниц. нет привычки проявлять чувства. как загнула. он хмыкает что-то невразумительное. серьёзно, ольга романовна? творческие изыскания, учёба, работа и всё остальное. влад любит осень за машу, рождённую в октябре. за те прекрасные и светлые чувства, которые появились, когда стоял под окнами роддома и смотрел на белый свёрток в руках светы. тогда был карантин и в роддом не пускали. совсем. все отцы прыгали под окнами, вычисляя палаты, а новоиспеченные матери улыбались во весь рот и сжимали в руках самое драгоценное. — мне осень всегда нравилась. самое моё любимое время года, — к осени эльберг ловко причисляет и декабрь. там родился родя. в общем-то основные причины привязываться к какому-то определенному времени года. но о детях эльберг не говорит, к чему, они ведь оба играют в профессионалов. хотя самая лучшая их игра, конечно, была летом. к профессионализму она не имела никакого отношения. и слава богу.

перед ним появляется новый листок, где напротив маши написана фамилии ольги. маша ему не говорила. она в принципе не особенно обсуждает с ним вопросы учебы. предупреждает о пересдачах, чтобы не доложил кто-то другой. рассказывает о плохих оценках. чтобы опять же не доложил кто-то другой. об успехах они не говорят никогда, словно он, владислав константинович, не оценит. и не похвалит. словно того и ждёт от неё. неправда. маша росла самым обычным ребёнком, в самой обычной семье. и мама с папой всегда приходили на её концерты в музыкальной школе и радовались каждому её успеху. в конце концов, она ведь их ребёнок, и радоваться за дочь больше, чем за себя, абсолютно нормальное явление. — я разрешил маше не возвращаться к началу учебного года, она нагонит. и в ближайшее время подойдет к вам, — это вам выделяется. на нём эльберг осекается. ему хочется снова говорить ей “ты”. и только ты. целовать её тонкие запястья и ту ямочку между ключицами. но он давит в себе порывы, вытесняет чувства. ведь не спросишь в лоб: что нас связывает, лёля? осталось ли что-то после разлуки, нагромождения вопросов, требующих решения, и его месячного отсутствия на кафедре? это глупость. невозможная глупость. а потому вопросы всё больше про работу. про студентов. хотя влад к маше всё-таки возвращается: — она мне не сказала, что захотела тебя в руководители, — задумчиво, лаская языком и губами простое и такое нужное “тебя”. — держи её в ежовых рукавицах: она любит тянуть до последнего, — ну и от кого это в ней, владислав константинович? он и сейчас не видит в этом себя.

что там ещё на повестке дня? два новых ассистента на кафедре? как обычно: мнут себя самыми умными, а на самом деле? — влад затыкает себе рот не так уж и интересующими его вопросами, лишь бы не говорить о личном. о личном можно говорить наедине. но не здесь, в кабинете, где их может услышать любой вошедший. где их может услышать ксюша, чьи ушки на макушке перманентно. — в любом случае, вырастим. доведём до ума, — и их кто-то воспитывал. делал из вчерашних студентов преподавателей. ответственных. взрослых. но эльберг всё ещё хочет говорить не об этом. он хочет говорить о  н е й. да вот только продолжает молчать, опасаясь, что ему всё-таки всё приснилось. и летняя практика, и голова к голове, и нежные полусонные поцелуи, что так приятно будили, и даже тот её открытый жёлтый сарафан. он рот себе затыкает: а хочется кричать.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

7

он взглядом в ее солнечное сплетение, а ей хочется вырвать из глотки: посмотри на меня. но не так. не вот этой своей фирменной безэмоциональностью, которой стены прошибать легче кувалды. посмотри, как смотрел тогда, словно никто вокруг не смог быть заметить разительной перемены. не смог бы, конечно, слишком противоестественно, чтобы поверить. если хочешь что-то спрятать, прячь у всех навиду с невозмутимым выражением чувств. люди сами потом обманутся, заплетая мысли в любые нити, кроме тех, которые сквозь лабиринт проведут к правде. правде, оставленной в простынях ольхонского дома. лёля впивается ногтями в ладонь, размашисто вовлекая себя в физическую боль, глуша мысленную. чувственную. связанную с тем, что у них много важной и нужной работы на двоих. все необходимо обсудить, заверить, получить озвученное согласие, чтобы потом отчитываться перед коллегами, мол сделала все возможное - шансов нет. и не улыбаться, единственным желанием сбежать домой под одеяло, кутаясь в нежность вениных мечтаний и ежечасные отсрочки проверки накопившихся работ, - не сомневаюсь, - сразу по всем пунктам, по всем витающим фразам. выучивать его голос заново. по слогам. ища июльские интонации все равно, как не стараясь себе запретить. нажимая, тщетно, на кнопки, ведущие к пресечению любых реакций. с каждой минутой убеждаясь, что у нее никакой возможности просто взять и расправиться навсегда с тем как подрагивают руки, сдерживая желание прикоснуться.

маша, конечно же, обязательно подойдет и, скорее всего, расскажет, почему, будучи одним из ярких представителей романо-германской кафедры, выбирает преподавателя из совершенно других параллелей литературы. и что она там собирается именно исследовать, предлагать, стирать и расписывать заново. в последний момент или заранее, совершенно неважно. маша как-то уже раз подходит к ней между лекций приятной поступью, уточнить по правкам к ее той самой курсовой. вполне естественным вопросом: мол зачем к ней, может лучше к оценивающему преподавателю, ольга романовна наталкивается на ухмыляющиеся и все понимающие глаза студентки третьего курса, которая, естественно, догадалась, чьи именно комментарии вынесли на обсуждение. и поэтому вопросы - к автору, а не к посреднику. в ответ почти не хочет сдаваться, но глаза у девочки - отцовские, и в апреле для ольги романовны ратнер это означает, что не пробьешь. не переубедишь. смысла ломаться нет. у эльбергов это, похоже, семейное - действовать на нее противоречиво-заманивающим образом. провоцируя на споры, не давая выбраться после. записывает ей потом несколько голосовых, выделяя спорные моменты, подчеркивая качество общего стержня работы и, лично для ратнер, прекрасные новые веяния оценочных суждений. сейчас - перспектива смотреть в глаза марии эльберг - подписать себе неукоснительный приговор на постоянные параллели с владом. даже если получится не пересекаться с ним лично, закрываясь огромным количеством важной работы. кто, как не дочь - ярко-красным полотном, раскаленным железом по нежной коже. уверенность в том, что у них мимики с жестами на двоих - одна и та же последовательность - почти безапелляционная. лёля вздрагивает, слыша внезапный переход. сваливаясь в непрекращающийся поток байкальских вод в своей голове прямо с этим неудобным стулом. кабинетом. громкостью дождя за старым деревянным окном. он то же самое тогда чувствовал? когда обратилась на ты, спрашивая про рассвет. впервые. и есть ли какая-то правильная формула, чтобы не воскрешать внутри все то, что так красиво и медитативно хоронилось последний месяц. с почестями, задержками дыхания на допустимое временное количество. отрезвляя. раз за разом. лёля не успевает сосредоточиться на хоть каком-нибудь ответе, он уводит ее в работу снова. так, наверное, правильно. и это бесит еще больше, чем если бы просто сухо отчитывал ее по привычным пунктам.

- прошлогодние аспиранты по нашим двум кафедрам, - библеистка и историк литературы, - дарья и андрей, в отчества еще не вдавалась, - где-то среди их мешающихся друг с другом голосов, папок с бумагами - два личных дела с прекрасными оценками, отзывами и рекомендациями. идеально вписывающиеся свежим росчерком в сложившийся коллектив, знакомые всем, а значит, не несущие собой никакой угрозы. наверное. у эльберга вряд ли было время до лета познакомиться с каждым выпускающимся аспирантом. зато теперь будет - хоть отбавляй. пусть знакомится, узнает, отчитывает, спорит. с ними. не с ней. лёля, все еще, внутри эхом вслушивается в кристальную чистоту его обращения. кипяток внутри закипает глотком остывшего чая. фарфор украдкой гремит о блюдце, оставляя словесной паузой еще каких-то пару секунд на передышку. как у тебя все просто, влад - хочешь говори - ты, хочешь гранитом закидывай едва видную щель в прошлое. так уж выходит, что у слов бесстрастно и пристрастно разница только в приставке, которой они швыряются в друг друга личным отношением. весной - равнодушной-брезгливостью, летом - пылающей чувствительностью, а сейчас. сейчас, видимо, попытками в кто кого переиграет в выдержке, кто быстрее сломается, выдаст суть. признаваясь или все отрицая, может, даже одновременно.
- ты уж точно д о в е д е ш ь до ума, - растянуто. каждую букву - смакуя и выделяя тем самым кипятком. проигрывает, явно. лёля всматривается в нюдового цвета лак на ногтях, у нее красивые длинные пальцы - на подушечках ровной росписью - придушить бы. ей безразмерно плевать на то, как это все выглядит, слышится, кажется. у нее нет великой цели остаться на пьедестале невовлеченности. подобный максимализм испарился еще до двадцати. ольгу романовну за это и любят - умение в прямолинейность, когда все катится к чертям. и снова чувствуешь. каждой клеткой. каждым нервным сглатыванием рабочего обсуждения. в конце концов, она уже отдала ему все запретное и сакральное, глуша стонами непрекращающееся желание, разве есть что-то крамольнее? - а можно мне какой-нибудь график, чтобы я просто понимала, когда мы обмениваемся официальными любезностями, а когда вдруг дергаем за рычаги личного? - подаваясь вперед, облокачиваясь о поверхность массивного стола. подбородок ложится на руку так плавно, каждым движением металлически. не моргая, высверливая в его переносице крохотную дыру, как от пули. серебряной, конечно же. тут ведь главное, кто в кого успеет выстрелить первым? - а то я, боюсь, у меня квалификации не хватит, чтобы самой справиться.

доцент, все-таки, куда уж до деканского кресла и рассудительности.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

+1

8

слова продолжают тонуть в тишине, повисающей между ними. они вроде бы и говорят, но только фразы эти ничего не значат. вялые, безжизненные, произносимые только для того, чтобы не молчать, сидя рядом друг с другом. летом им не нужно было ничем перекидываться. летом они молчали, и в этом молчании сквозило благословение. сейчас же молчание кажется неудобным. напряжённым. и каким-то очень болезненным. влад на неё и не смотрит почти, больше упираясь взглядом в бумаги. в списки какие-то. имена, фамилии, темы. он хотел бы отмотать время. и даже не туда, в их общее лето, а на весну. где ещё было никаких  м ы  и  н а с, а были только ольга романовна и владислав константинович. но увы, увы. и им всё-таки как-то придётся наладить общение. поговорить о том, что было, и что будет дальше. возможно ли вообще это дальше или каждый из них пойдет своей дорогой, в своё будущее, никак не связанное с другим. влад с бесконечной дотошностью задаёт вопросы самому себе, лезет в дебри и окончательно путается.

но в груди по-прежнему что-то ноет и просит. пальцы зудят от тактильного голода, от нестерпимого желания её коснуться. да вот только прикосновения сейчас неуместны, как неуместно это случайное “ты”, что сорвалось с губ так легко и просто. имена новых ассистентов вылетают из головы мгновенно, не задерживаясь там ни на мгновение. точно также оттуда вылетает и маша с её желанием учиться у ольги. дочку он расспросит позже, дома. и она будет смотреть на него с выражением бесконечного упрямства на лице, как будто он собирается запретить. да не собирается. она может выбрать любого руководителя, какого только захочет. только почему всё-таки ольга? что это, случайное совпадение или догадки взрослой дочери? слишком запутанно. и влад по-прежнему молчит, только пальцами касается листов бумаги, словно такие прикосновения способны утолить голод до н е ё.

вскидывает голову, встречается с ней глазами. он и её доведёт до ума. после десятой правки пыл в ней несколько поугаснет. решимость идти против проклятого министерства образования — тоже. они птицы подневольные, не им выбирать, чему и как учить вчерашних детей. только молодым преподавателям этого почему-то никак не понять, а владиславу константиновичу никак не объяснить. в результате они — молодые революционеры, а он — тиран и деспот с консервативными взглядами. владислав константинович даже не отрицает, что некоторые методики давно устарели, что некоторым, сидящим на верхушке, давно пора уступить дорогу тем, кто помоложе и пободрее. но против всё равно не идёт: а то того гляди и не сюда сошлют, а куда-нибудь ещё дальше. или и вовсе вытурят из образования. с власть имеющими лучше не заигрываться: вот это владислав константинович очень хорошо понял весной двадцать второго года.

нет никакого графика, ольга романовна, — пока лёля упирается подбородком в ладонь, влад упирается в её имя-отчество. наседает на него, выделяя голосом. интонацией. тембром. он просто задумался, ничего больше. всё личное осталось за дверями этого кабинета, не так ли? за пределами вуза даже, вот так будет правильнее. — то была случайность, прошу прощения, — ершится, выставляет колючки. точь-в-точь напуганный ёж. не тронь — уколет. не знает он, что с ней делать. о чем говорить с ней и как смотреть на неё. сейчас её глаза — совершенно стальные — буравят его так, что того и гляди по центру лба появится дырка. как от пулевого ранения. такие ещё любят показывать в кино. влад неловко как-то трёт это место, словно и правда ищет там прожжённую дыру. лёля продолжает смотреть. надави на неё — и вспылит. и, наверное, ему должно быть приятно, что в душевном раздрае находится сейчас не он один. но от этого почему-то не легче. и уж тем более не приятно. от этого никак. влад хватается за кружку с остывшим чаем, как за спасительную соломинку. чашка нагрелась и теперь приятно тёплая. он греет о неё застывшие пальцы и медленно облизывает в миг пересохшие губы. ну ведь глупо, глупо, глупо. всё это — чрезвычайно глупо. а в голову по-прежнему лезет лето и та её ослепительно-медленная улыбка, сердце от которой всегда замирало в восторге.

нам нужно поговорить, — спокойно, ставя кружку на блюдце. она тихонько стучит. влад говорит таким тоном, словно не они сейчас разговаривают. словно не они сейчас сидят так близко, что можно, не наклоняясь, почувствовать запах её духов. — не здесь, — голос становится ниже, чтобы звучать не так отчетливо. колокольный звон нужен, когда в очередной раз на методике появляется перечеркивающая полоса. маша не стала шутить и правда к началу учебного года подарила ему ту печать. “всё херня. переделывай”. это просто забавы ради, но кто бы мог подумать, да, что владислав константинович способен смеяться над такими забавами? печать лежит у него в столе. он её первым делом туда убрал, когда начал переделывать под себя порядок, наведённый ксюшей.

а им и правда нужно поговорить. о лете, о тех месяцах разлуки и не ожидания, о детях, которых теперь в пересчёте уже трое и с каждым из них нужно считаться. об университете и о том, а что дальше? что дальше, ольга романовна? работать вместе наверняка не получится. влад поднимается на ноги и отходит к окну, за которым продолжает моросить мелкий дождик. студентов он не останавливает, они бегают из корпуса в корпус раздетые, без зонтов. и хоть отсюда не слышно, а всё-таки влад знает: они сейчас смеются. плюсы молодости. — мне предлагали вернуться в москву. на мою старую должность, — не оборачиваясь. обхватывает сам себя за плечи, как будто пытается согреться. в кабинете тепло, но в душе — вечная мерзлота. такую далёкую лёлю воспринимать сложно. уже теперь слишком сложно. и если он сейчас, развернувшись, стремительно подойдет и поцелует, это растопит лёд, что образовался между ними? это вернёт их к тому, что осталось на берегу байкала? тогда он не сомневался ни секунды. делал то, что хотелось, отбрасывая ненужное. сейчас же так и стоит, словно навсегда утратил решительность. а она сама… может подойти и обнять? просто подойти и обнять? бесконечность вопросов, на которые в мутном, залитом дождём стекле почему-то не пишут ответов. — но мой дом уже здесь. и дети мои уже здесь. и вы… ольга романовна, тоже здесь, — последнее тонет, и можно сказать, что не вслух говорит, а как будто бы сам с собой.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

9

мир останавливается эхом ее собственного голоса в голове. простота тишины, в которой так легко затаить будущее нападение, сейчас отрезвляюще пугает. строптивостью можно гордиться, когда не задевается слишком важное. когда не созвучием слов подписывается финальное заключение по какому-то из отрезков жизни. в конце сентября самое время закрывать отчетность конца июля - что-то математическое. сама начала - сама терпи. размашисто так, пока эльберг тонет в случайностях - зажмуриваться, выдыхая раздражение. на себя, на него, на ксюшу, которая в приемной и вообще ни в чем не виновата. случайность - сказать ей ты, случайность - увидеть, как она выходит из воды на байкале полностью обнаженная, случайность вообще решить поехать на эту практику в ослепительной надежде не дать ей сломать хрупкую психику вчерашних детей своим шаманизмом, а в итоге, погрязнуть в нем самому? случайности, растущие в геометрической, не дающие как следует выдохнуть. лёля молчит сама с собой, потому что ни один из ответов ее не устроит - ни один из ответов не покажется правильным. искренним. настоящим. взрослые люди ведь могут поступать верно, а могут разносторонне ошибаться, осознавая просчет позже. когда исправлять уже поздно - приходится извиняться. обстоятельными фразами, до кристальной чистоты вылизанными сотнями поколений до. бери - пользуйся. ни в чем себе не отказывай. раньше помогало и сейчас сойдет. и какая разница, что не помогает совсем, делает только хуже, затягивает глубже в болотную заводь.
им надо поговорить, к о н е ч н о, они же сейчас вышивают крестиком. лёля знает откуда гнев, знает, почему ему распаляться всего несколько секунд, пробивая ей легкие пулеметной очередью. с невозможностью контролировать действия и слова - самое естественное чувство, когда очень долго пытаешься заставить себя что-то предпринять или не предпринимать вовсе. когда пытаешься прогнуть себя под неестественный барьер каких-то очень невыразительных оправданий. складывая жизнь в коробку с надписью - может еще пригодится. когда пускаешь себя на самотек, в какой-то момент становится слишком тошно, что все стерлось и выветрилось. но винить исключительно себя - это уже выше любого эгоцентризма. она ведь могла спросить в любой из дней в августе, могла все решить началом сентября - быстро и резко, пока расстояния были далекими настолько, что близость не пробивала так знакомо под дых. могла же, но ничего не сделала. они оба ничего не сделали, дотянув до самой разгоряченной точки. дотянув до сейчас. ей неудобно сидеть в позе, что сама выбирает, но не двигается в силу накопленного упрямства. если революции устраиваются вот из таких вот нелепых убеждений, лёля очень сочувствует историкам, которые дошли до сути вещей - тоска и беспробудный тлен. им надо поговорить, но не здесь, не в стенах кабинета? вуза? города? на байкале не нужно было, а здесь, но не здесь - нужно. или может быть это только ей здесь лучше не озвучивать н и ч е г о, а ему, пожалуйста, можно - лишь бы слушала. лёля пытается успокоиться, просчитывая каждый вдох про себя, но голову все равно мутит от бессилия и непонимания собственных чувств. кроме страха вообще сложно распознать хоть что-то. страха, что все закончится или начнется снова? на ольхоне все было понятно и легко, потому что как будто бы ограничивалось глубиной вод и жаром воздуха? или потому что летом особенно просто не задумываться о последствиях действий?
в последний раз такой страх внутри ольги заканчивается поданным заявлением на развод, когда привычный мир разрушается и ей кажется, что в ней не осталось ничего живого. смертью отца, что вырывает часть сердечной мышцы разом с невыносимой болью. пониманием, что в питере ей совершенно нет места. быстрой росписью в загсе и осознанием, что она заигралась в практическое применение собственной, казавшейся, нескончаемой энергией. бледностью. фатальностью решений. запереть себя в самую далекую недоступную темницу - единственное верное решение. и только на ольхоне, в июле, вдруг снова почувствовать ту самую дрожь, рябь позабытых ощущений под кожей, разъедающих грудную клетку серной кислотой, не убивая. возрождая наоборот. на ольхоне все можно свалить на алтарные столбы, обвязанные атласными лентами, да шаманские байки. в фундаментальности стен университета валить не на кого. просто сиди и признавайся себе уже на самом деле, что за пять лет отучилась чувствовать т а к, напоминая себе постоянно, к каким внутренним потрясениям приводят настройки, выкрученные на максимум. как потом дико больно. как потом не хочется жить в серости мира. в каком-то смысле это хуже любых наркотиков, потому что всегда остается с тобой. внутри. только сосредоточься и заполни себя до краев. и поэтому легче злиться, швырять что-то, прикрываясь надуманными эмоциями, чтобы скрыть настоящее - страх потери, не обретая до конца - самым главным ночным кошмаром. на ольхоне она не может себе отказать в том, что он ей ослепительно нужен. как кислород. каждым прикосновением, спелостью вкуса губ, непроизвольной задумчивостью и намеренно-едкими комментариями. нужен весь без остатка, случайностью выводов, пока едут в машине обратно в хужир после первой шаманской встречи. когда в самом противоположном человеке чувствуешь то самое. не обретенное, возможно, за всю прошедшую жизнь. вжимаясь в кожу пассажирского сидения. сейчас, в этом громадном кабинете, его движениями - чувствуя то же самое.
все
то
же
самое.
только боясь этого, как открытого опаляющего огня - подойдешь и сгоришь дотла. нити, натянутые внутри не выдерживают, разрываясь одна за одной. она знает, что неправильно, но не может себя ни остановить, ни помочь, болью пробивает висок, - а может лучше было остаться, владислав константинович? - чтобы у нее не было никакого шанса даже мысль допустить, что больше всего боялась, что он не вернется, - и разговаривать не пришлось бы, - подойдешь и сгоришь дотла. лёля поднимается со стула, чувствуя как по щекам катятся слезы. ей точно не нужно пытаться даже анализировать, у кого и где сейчас дом. и почему эльберг здесь, а не в москве. у нее вот сейчас кровь прямо из ладоней хлынет, если не остановит впиваться, чтобы больнее, еще больнее. быстротой шагов вырываясь из кабинета, под не сдержанный шоком взгляд ксюши и какие-то словесные попытки ее остановить. потом. смахивая ладонью соль из-под глаз, запираясь в пустой аудитории, потому что вроде как большой перерыв и все толпятся в столовой, чтобы урвать себе что-нибудь горячее и насыщающее. лёля съезжает прямо по двери на холодной пол, слишком неэффективно уговаривая себя не разрыдаться. растирая руками виски, лоб. в какой-то момент сентября ей, правда, кажется, что проще будет, чтобы он не возвращался вовсе. кажется, потому что тогда не придется разбираться в том, как она умудрилась за три недели раствориться в нем окончательно. жить себе дальше, уповая на роковое стечение обстоятельств. ксюше потом объяснит, что впервые довел ее своими нравоучениями. а не до осознания, что она просто любит его. и от этого только хуже, потому что всеми возможными отправными точками - неправильно. не вмещаясь в реальную жизнь.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

+1

10

он видит её в мутном стекле, но не оборачивается назад, боясь встретиться с ней глазами. неотвратимость происходящего бьёт под дых, и там, в глубине, рождается мучительная и напряженная боль. влад впивается в собственные плечи руками, мнёт пиджак и рубашку под ним. на самом-то деле он не знает, нужен ли ей вообще? и тот ли это дом, который он ищет? собственные слова эхом остаются в голове, в висках пульсирует от начинающейся мигрени. он не был готов к этой встрече. не запасся колкими и ядовитыми фразами, не подготовил список упрёков и критических замечаний. он оказался совершенно пуст — и также совершенно обезоружен. разве она не понимает? не понимает, сколько для него значило л е т о? затерявшиеся в её волосах солнечные зайчики и крохотные ямочки в уголках губ.

ему бы заткнуть рот прежде, чем вырвутся хриплые, никому из них ненужные слова. горечь оседает на корне языка и никак не проглатывается. застревает, встаёт поперёк глотки. пальцы и ладони продолжают зудеть. лёля задаёт ему вопросы, и они камнями летят в него. так закидывали марию магдалину те, кто считал себя праведниками. швыряли в неё, не боясь причинить зла. ну какое ему зло от неё? только боль от осознания: может и правда не стоило возвращаться? не стоило срывать детей с насиженных мест, оставлять свету без их помощи? может быть, стоило согласиться, вернуться в родные университетские стены и снова стать моложе на десять, а то и на все пятнадцать лет? ну зачем ей он? между ними разница в возрасте — больше, чем лет его сыну. он поступил в университет. она только-только появилась на свет. в следующее мгновение влад ломается. давится ответными словами, проглатывать их выходит гораздо лучше той горечи, что продолжает оставаться на языке.

лёля убегает, а он так и остаётся стоять. растерянный. запутавшийся. в себе. в ней. в, черт побери, этой любви, рождённой на берегу байкала. или гораздо раньше? эльберг не знает, эльберг в принципе крайне мало, что знает. и жизненный опыт оказывается бесполезным, когда сталкиваешься с женщиной, которую не понимаешь. он и правда её не понимает, как она, наверняка, не понимает его. между ними сейчас стена, подобная глухой бетонной, и они друг друга не слышат. не хотят слышать. и не видят. потому что видеть — тоже не хотят. желания медленно оседают внутри прогорклым пеплом, растворяются в безликой внутренней пустоте. так себя чувствуют бесконечно одинокие люди? влад всегда верил: он простой. самый обыкновенный. ему не нужна быстрая, мгновенно вспыхивающая страсть; не нужна драма. ему нужна самая обыкновенная жизнь. рядом с самой обыкновенной женщиной. такие, как он, не заводят любовниц и не изменяют жёнам. такие, как он, после работы спешат поскорее домой. по дороге заходят в магазин, чтобы купить продукты по списку и — обязательно — шоколадку для жены и дочки. такие, как он, не мечтают о чем-то великом. они простые. и всё у них простое. они женятся, приносят в дом коврики с милым, немного деревенским рисунком, клеят сами обои в детской и на всю жизнь остаются людьми маленькими. незаметными. даже если с карьерой всё ладится и напротив фамилии появляется звание “доктор”.

влад и сейчас чувствует себя обыкновенным. простым — в любом плоскости. но только сердце устало твердит, что ему стоит развернуться, выйти из кабинета и найти лёлю прежде, чем это сделает кто-то другой. в приёмной негодующее стучит чашками ксюша, а в кабинет не заходит. её хватает минуты на две. она не слышала разговора: они ведь даже не кричали. никакого взрыва не было. разве что только эмоциональный. влад продолжает стискивать плечи, а после — решительно шагает к столу. в этот момент в распахнутой двери кабинета появляется ксюша. осуждает. он видит по её лицу, что осуждает.
ольга романовна… — остальные слова тонут, его лицо она тоже видит. задушенные внутри чувства находят отклик во внешности. у него лицо, как будто скованное спазмом. испещренное гримасой боли. влад машет ей рукой, чтобы ушла и оставила его одного. нашла, может быть, лёлю и постаралась её успокоить. они не расставались по-настоящему. да они и не встречались по-настоящему. но больно почему-то внутри так, будто сердце, ещё живое и бьющееся, вырвали из грудной клетки и растоптали. лёля ничего не делала, лёля просто была рядом. и она оба, как два дурака, так и не поняли: что нужно было просто обняться. прижаться друг к дружке, поцеловать, куда дотянутся, и сказать, что очень скучали.

а он — очень скучал. и правда. она ему снилась. в тех мучительных предутренних снах, предшествующих пробуждению. образ ускользал от него, но влад продолжал за него хвататься. болезненность воспоминаний колет и сейчас. такого не было, даже когда разводился. они разошлись друзьями. просто каждый из вырос из брака, из отношений. они не перестали друг другу нравиться, они перестали друг другу подходить. и потому разошлись, не ведя баталий ни из-за совместно нажитого имущества, ни из-за общих детей. влад возвращается к работе, когда ксюша закрывает дверь за собой. строчки перед глазами плывут из-за слёз. фамилия маши — его собственная фамилия — скачет, скачет, скачет. так скакали пуговицы с его рубашки, когда лёля рванула, запутавшись в петельках. лишнее напоминание. и эльбрег самому себе — вкупе с этим разговором — кажется сплошным недоразумением.

влад нагоняет лёлю позже. уже в самом конце рабочего дня. он заглядывает в её расписание и караулит, как студент. ему докладывают с вахты, мол, ратнер собралась домой. сдала ключи от кабинета, расписалась везде. может, они оба уже подуспокоились, эффект от скомканной встречи улёгся. впрочем: не чувствует. внутри по-прежнему слишком много всего. боли. разочарования в самом себе. горечи от расставания, которое не обострило чувства, а сделало их невыносимыми. и любви. конечно, любви. он нагоняет её, идущую по университетской аллее туда, к остановке общественного транспорта. ему в ту же сторону. он садится обычно на троллейбус и проезжает шесть остановок. после пятнадцать минут идёт пешком. но сейчас ему нужно совсем другое. ксюша не рискнула задавать вопросы. ксюша в принципе больше в кабинет не заходила. к нему вообще больше никто не заходил, словно его и не существует. словно не вернулся ещё из поездки в чужую ему москву.

мне нужно было вернуться, — говорит это ей, обходя и вставая перед лицом. преграждая путь. на нём тонкий московский плащ, его полы треплет ветер. шарф на шее ни разу не закрывает груди, да и шею не защищает: тоже просто болтается на ветру. эльберг смотрит на неё, не зная, что сказать ещё. что красивая? что всё ещё е г о? — я хотел сюда вернуться, — к тебе, глупая. он берёт её за руку, как тогда, на байкале, взяла его она. может вырвать в любую секунду и тогда это будет одновременно и конец, и кошмар. влад в жизни боялся немного вещей: потерять детей. тяжело заболеть. снова потерять детей. и теперь к ним добавилась ещё одна, фундаментальная в своей ужасности: потерять лёлю. вот эту е г о лёлю, которая смотрит так, словно он собирается её убить прямо посреди парковой университетской аллеи. его пальцы нежно обвивают узкую ладошку. после — губы касаются костяшек. он прижимает её холодную руку к своей, ещё теплой от того, что не так давно вышел на улицу, щеке и закрывает глаза. мир может рухнуть в одночасье. и, кажется, он уже рухнул: в кабинете декана несколько бесконечных часов назад.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

11

успокоиться. успокоиться громким выдохом, злостью на себя и собственную слабость, замирающую в груди. вытирая глаза, поднимаясь с пола. как забытая всеми и вся кукла. у нее еще две лекции и никакого желания объяснять студентам, почему она выглядит именно так, когда с утра еще парировала каждой уместной и не слишком шутке. успокоиться только внешне, отсчитывая секундной стрелкой время схождения отека. не смотря в телефон, где ксюша вопросительные знаки сменяет бесконечным количеством голосовых, в которых, наверняка много требует, потом извиняется за требования, потом снова требует. она точно хочет помочь, но не знает как, в конце концов, стучась в дверь аудитории, заставляя лёлю отпереть настырностью. приносит влажные салфетки, воду и отсутствие потока вопросов, пока ратнер не будет готова. а ратнер не будет готова, кажется, никогда. что она ей ответит? что забыла ей рассказать, что у них с эльбергом случился спонтанный роман? что она, в своем обыкновении, протыкающая его целой коллекцией невозмутимых ремарок, теперь не может с ним просто поговорить? что единственное, о чем она действительно сейчас может думать, так это об увольнении, сборе вещей и побеге в глушь, откуда не возвращаются. потому что бежать всегда проще, чем расставить все точки правильно.

- не расскажешь?
лёля отрицательно мотает головой, выпивая полбутылки воды разве что не залпом. но быстро, - но если это все из-за того, что он не одобрил учебный план - я буду разочарована.
ксюше двадцать шесть и ей хочется громких интриг, красивых событий, вероломных обстоятельств. лёля впервые за последние полчаса улыбается. по-настоящему. ксения андреевна очень серьезным выражением лица заставляет ее выпить еще воды, открывая окно, подталкивая ее прямо под ветер - мол для кожи лучше. для общего морального состояния тоже, - без понятия, что у вас там случилось, но я его таким никогда не видела
- хватит
ксюша, скорее всего, что-то подозревает, о чем-то догадывается. вежливо надевая маску тактичности, потому что ее победные выводы сейчас никому не помогут. говорит, что обсудит все с преподавателями, у которых там недержание в понимании происходящего, сама. обсудит безопасно. красиво. без подозрений. ксюша уходит, когда лицо лёли снова приобретает привычный бледный оттенок, не выдавая ни чувств. ни боли. ни сожалений. обнимая напоследок так, словно своей мудростью и заботой решит абсолютно все существующие глобальные и не очень проблемы мира. и еще обязательно колонизирует марс. ну так, чисто из природной благородности намерений. если колонизирует, то пусть и лёлю с собой заберет - там другие законы гравитации и может не будет так сильно тянуть сердечную мышцу. вряд ли. лекции затормаживают поток самобичевания; монотонным голосом, правда, но ратнер справляется. к вечеру выдыхаясь во всех смыслах, не переставая раз за разом возвращаться в их незакончившийся разговор. в его кабинет, к его спине, вспоминая в детальности каждый изгиб ткани пиджака. краткость сказанных слов. отматывая, перематывая, набивая оскомину. доводя до предела как будто специально, вместо чувства вины за сказанное. за страхи. за то, что не может договориться с самой собой. достаточно глупо ведь вести себя вот так, словно срываясь - можно что-то решить. ничего нельзя. он ведь прав, им просто нужно поговорить и, может, и не придется ничего особенного решать. все как-то само собой сойдет на нет. лёля знает, что это снова просто страх, но ничего не может поделать. оставляя себе один единственный вариант, просто выжать все, дать себе волю на любые идиотские мысли. на глупое детское поведение. даже если просто в стенах аудитории без лишних зрителей. в своей идеальной голове, в которой обычно все так складно и великолепно идеями. отвечая на звонок вени, мол приехала ксения андреевна и они пойдут по магазинам в приготовлениях без нее. ксения андреевна, видимо, решает стать полноценной феей крестной, чтобы у лёли была возможность опомниться стать хорошей матерью. у нее там еще доставка торта и шаров к полуночи, потому что, по-традиции, всегда первые поздравления ровно в ноль:ноль. и ни одна из ее личных неурядиц эту традицию не разрушит. ей хочется верить в это. кутаясь в пальто, оставляя рабочую тетрадь с комментариями на работе - у нее не будет времени дома на проработку и тщательный анализ. прощаясь с охранником, утыкаясь лицом в сгущающийся вечер. хочется уйти и не возвращаться сюда. н и к о г д а. только вот это опять слабость, ничего не имеющая общего с ее истинными желаниями. в ее истинных желаниях только одно имя и все удивительно понятно.
тотальная пустота улицы обнимает бережно, унося подальше от всех терзаний и мук, которые сама на себя так тщательно навлекает. стоит только прислушаться к ровному дыханию, как ошпаривает голосом. не в кабинете он звучит совершенно иначе. свободно и громко. то ли борясь с ветром, то ли с желанием промолчать. лёля останавливает взглядом перед собой, из ее глаз уже вытекла вся вода, но дрожь никуда не прячется. не проходит. ей страшно, что он не вернется, хотя он всего в сантиметре от - самый необъективный страх, точно ли они не погорячились в уверенности, что смогут в этом возвращении не убиться ко всем чертям. у нее искусаны все губы отгремевшим утром, солоноватый привкус крови стекает по десне аккуратно. снова прокусывает - почти неизбежной зависимостью. у эльберга холодные руки, как тогда на ольхоне, и у нее нет никакой возможности продышать себе хотя бы сантиметр спокойствия, чувствуя горячительность дыхания, касаясь пальцами его щеки. поддаваясь. всегда. ей ведь никто не запрещал, кроме нее самой. глупо ведь врать, что не хочется. что способна вот так устоять ледяной глыбой. не способна. тянет так сильно, что спазмом сводит почти все тело. требовательно и дико. без возможности отстраниться. не смотрит ему в глаза, иначе сорвет вообще все, что еще держится на здравомыслии. едва ли. всего шаг вперед, чтобы обнять, щекой к плечу - почти невинно, - я боялась, что ты не приедешь, а теперь боюсь, что ты здесь, - потому что не возьмешь и не вычеркнешь их ольхон километрами, чтобы просто улыбаясь, перейти к привычной весенней тактике. но и как его вырисовывать в университетском быту - тоже никакой ясности, - бред какой-то, - голос на холоде оседает с сумерками на перегонки, теряется в его вьющемся на ветру шарфе. важные вещи всегда почему-то срываются в полутьме, - без тебя совершенно невыносимо, но я, правда, не понимаю, как быть дальше, - словно специально снова себя заковывая в порочный круг из детей, обязательств и огромного количества вытекающих итогов, которые посыпятся, стоит только развеять по факультету их привычные расприи новым видом взаимодействия. и нет смысла озвучивать, потому что он сам все прекрасно итак понимает. может, если они не сдвинутся с места и заледенеют всем станет легче, - у моего сына завтра день рождения, но об этом думает ксения андреевна, потому что я способна сейчас думать исключительно о тебе, - и ни к чему не приходить. отстраняясь в горечи, чуть увеличивая расстояния до видимо-безопасного. так себе мать, если честно. зато с прекрасным умением заводить хороших подруг. она силится найти в эльберге что-то чужое, чтобы перекрыть себе желание прижаться всем телом снова, но все это чужое остается под потолком его кабинета. сейчас снова знает его наизусть, натыкаясь на каждую морщинку вдумчивого лица в привычных расстояниях секунд.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

+1

12

вся суть в том, что эльберг и сам не понимает, как им быть дальше. вернуться к весенней жизни — невозможно. к летней, кажется, тоже. они ведь теперь совсем другие люди. осенние. растерянные и потерявшиеся. лёля бледнее обычного и владу пытливо хочется спросить почему. из-за него? из-за того что он в сорок восемь не умнее, чем был в двадцать? он боится открыть глаза и смотрит на неё сквозь ресницы. им бы замереть в этом мгновении, на век превратиться в статую. они оба — иллюстрация глупостей любви. но, может быть, всё это: боль, ощущение утраты и горечь — признаки, что чувства у них настоящие? что они им обоим не приснились? что владу они не приснились. он медленно дышит, борясь с накатывающими волной ощущениями. с собственными чувствами, что подобны цунами — того и гляди накроют с головой. он не выстоит. точно знает, что не выстоит. упадёт на колени прямо в лужи в своих дорогих наглаженных брюках со стрелками. где-то дальше бредут студенты. но у влада есть сейчас только лёля. все остальные в его мире стираются ластиком кем-то заботливым. может быть, даже самим богом.

я тоже не понимаю, — отвечает ей эхом, пока его рука обвивает её, прижимая к себе в объятии. от неё пахнет духами. шампунем. д о м о м. и влад тычется ей в висок носом, не зная, как вообще жил все эти долгие, длинные месяцы. без неё. как у него хватало сил подниматься и куда-то идти. собирать документы роди, договариваться о смене школы. обсуждать со светой, когда в первый раз дети приедут к ней в гости. они договорились, что новогодние каникулы — её, ведь именно он отметит с ними дни рождения. он не понимает и не может вспомнить, как засыпал один в пустой кровати, как читал книжки. как делал в с ё. у неё, конечно же, на это нет ответов. она просто жмётся к нему близко-близко, и от этого становится тепло. ветер гоняет по разбитому асфальту дорожки пожухшие листочки, швыряет им в лица свои холодные порывы. так лучше. так создаётся ощущение, что они ищут друг друга, чтобы не замерзнуть окончательно.

надо было подождать пару дней с выходом на работу, — владислав горько усмехается и позволяет ей отойти. ненамного. на каких-то пару десятков сантиметров. слишком близко для людей, которые всего лишь работают вместе. психологи называют такое расстояние расстоянием доверия. и оно всегда про близость. про ту, где они обнажённые лежали в одной постели и смотрели в потолок, покрытый трещинками. так обычно смотрят на звёзды, но для этого нужно было выйти из комнаты, а они, как завещал бродский, эту ошибку совершать не хотели. просто они совершили тысячу других — ни к чему взваливать на себя что-то ещё.

в москве я только и думал, что о тебе. а должен был организовывать переезд детей, — из него-то тоже отец так себе. он вздыхает, бездумно суёт руки в карманы серого плаща. они, на самом деле, похожи. в том, что касается чувств и мироощущения. оттого всегда так и спорили. — прошло время и всё стало казаться ненастоящим, знаешь? — он идёт, увлекая её за собой. стоять слишком уж холодно: влад одет не по погоде, поскольку никогда не смотрит прогноз. родя что-то говорил о дожде, но он прослушал. его голова была занята совсем другим. — а потом ксения андреевна огорошила. я не знаю, что в итоге осталось. что осталось, лёля? — спрашивает, вскидывая на неё глаза. встречаясь с её глазами. в зрачках всё та же бездна, а вокруг — всё та же стальная радужка. нетерпимая и нетерпеливая. красивая. в крапинку. у её сына — её глаза? или он больше похож на отца? его глаза унаследовала маша. у роди глаза до обидного ничьи. зелёные. цвета бутылочного стекла. в их семье ни у кого таких нет. причуды генетики. ведь в основном родя похож на родителей. взял помаленьку от каждого.

может… — эльберг замолкает неловко. облизывает пересохшие на ветру губы. сминает подкладку карманов, словно вот так пытается утолить тактильный голод. не помогает. и ничего уже не поможет. перед глазами всё те же кадры, вырванные из их летней жизни. там они были счастливы. сейчас, в противовес, абсолютно несчастны. во всяком случае, влад себя чувствует именно таким. радости от встречи не случилось. встреча и вовсе скомкалась, как первый блин. — ксения андреевна тактично не задавала вопросов, — он переключается, отвлекая и себя, и её. — но, по-видимому, всё она поняла, — дёргает плечом как-то невразумительно и продолжает просто идти рядом с ней. теперь уже в голову лезет тот факт, что у её сына день рождения, а он её делает такой несчастной. имеет ли он какое-то моральное право делать её несчастной? ответ однозначен в своей абсолютности: нет. — тебе стоит поехать домой и подготовиться к дню рождения ребёнка. они не так уж и долго остаются маленькими. вот мои уже хотят отмечать день рождения где-нибудь вне дома. а дома так, только чай попить с тортом, чтобы родители не обижались, — и вот снова затыкать рот другими, ненужными словами. не тем, о чем на самом деле хочется говорить. а говорить хочется о многом: о звёздах, о трепещущих ресницах и о том, что завтра её замучают вопросами, как он воспринял нововведения. никак. они о них почти и не говорили. и документы все он оставил на столе в кабинете, не захотел тащить домой. там дети. с новыми впечатлениями от начавшегося учебного года.

мы не вернёмся в лето, оно закончилось. но можем построить что-то другое. крепкое. ты этого хочешь? — вопрос тонет в шуме ветра, что снова с силой плюется им в лица и швыряется пожухлой листвой. он спрашивает, только потому что взрослый. только потому что сам — хочет до такой степени, что готов снова всё бросить и уехать, если она решит сказать “нет”. влад готов снова сорвать с места детей, снова привыкать к новому дому и к новым людям. но не признаётся в этом ей. он просто смотрит и думает, что радость её лицу идёт больше, чем горечь поражения. некоторые люди рождены, чтобы быть счастливыми. это про неё. он считает, что это про неё.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1

13

разговорам не место на холодной улице, чтобы терять обрывки отзвуков ветром, шумом далеко-проезжающих машин. словно пряча в вечерней суете истинные намерения, вдруг кто увидит и все поймет - они сами друг о друге поймут совершенно все, что не так очевидно с глазу на глаз в набитых книгами помещениях, можно еще попытаться скрыть. они умные, важные, способные на структурированный анализ всего, кроме происходящего между. с точным пониманием, что как привычно уже нельзя, нужно по-новому, а как это по-новому слишком неизведанная страница. он озвучивает ее мысли и лёля прячется внутрь себя еще больше, слишком уж откровенно вот так просто узнавать не в своем голосе свои же намерения. как вообще физически возможно так сильно друг другу быть нужными без возможности совмещать эту нужность с реальностью. ратнер, вообще-то, не верит во все эти сказки про безответное и драматично-упущенное, но сейчас мир кажется именно и только таким. быть к владу близко, касаться его без запретов, но с каждым движением осознавать разрушительность. будто им обоим теперь только сжигать, а не согревать. с той же самой неутихающей страстью, правда, склонной все превратить в пыль. когда сквозь холод называет ее лёлей внутри падает все. куда-то вниз. далеко - не поймаешь. так легко обозначая ту самую принадлежность. его рукам, словам, всему, что он, на самом деле, захочет. идет рядом автоматизмом, и если кто-то увидит - только подольет масла в итак разгоревшийся с лихвой костер их риторических к друг другу вопросов. да, впрочем, ничего уж такого нет - слишком медленный шаг и растерянность лиц, но тут какой угодно диалог по наполнению припиши - если очень захочется - все получится запаять в рамки приличия профессиональной этики. она боится отвечать на что-либо, словно бессильными интонациями может только навредить. не со зла. просто потому что сегодня у них иначе не получается. может быть, действительно, нужно было встретиться до с нелепостью повода - совсем ненатурально. правда, не факт, что в такой вот встрече получилось бы хоть что-то понять. сейчас пониманием лишь одно - они друг другу принадлежат беспрекословно, а вот мир им нет. старательно и наглядно в этом их убеждая с каждым дуновением ледяного ветра.
- все осталось, в этом и главная проблема, - с перерывом в два месяца просто горстью переносится то, что их накрывает на ольхоне в потухающий сентябрь. вот она - главная несовместимость. жаром, изнывающее тело, покрывается коркой льда из вымученных бытовых обстоятельств. они просто не успевают подготовиться к будущему, и оно наступает внезапно быстро. вырывая их из контекста. и вот теперь, хоть бросайся колкостями, хоть говори о важном - чувство чего-то упущенного будет плестись следом, пока не решишь просто жить. с ним или без него.

он говорит о детях и важности, но лёля слышит все едва ли, словно шума со всех сторон так много, а голос эльберга до безумия тих. ей действительно нужно домой, нужно вспомнить, что помимо личных чувств есть важные родительские обязанности и огромная, от всего спасающая, любовь к вене. где-то здесь же теряется злость на себя, что сегодня не поехала на машине. потому что хочет за секунду в защиту квартирных стен и не выходить, пока внутри не перестанет сжирать эта всепоглощающая тоска. как будто бы там, в свете настольной лампы, прекратит возвращаться к его силуэту каждую из свободных секунд, подрываясь минами на собственной неутоленной жажде сбежать к нему. и от него. разом. уезжая на практику с неумолимым предвкушением, как они разрушат друг друга до основания, не представляя, насколько близка и далека одновременно будет к собственным предсказаниям. рядом с ним сейчас каждым мгновением оживляя все то, что оставалось просто воспоминанием об июле, чувствуя как нервно наполняется электричеством каждая клетка тела. даже сквозь всю эту невыносимую болевую муть эльберг действует на нее как моментальный сбивающий наповал заряд. и как не старайся врать себе, что ничего, кроме остаточности чувств не осталось - просто прикоснись к шее, щекам, губам - обожжет. до костей прожжет.

лёля достает смартфон, чтобы вызвать себе такси - делить с каким-то другими людьми кислород она сегодня не уже сможет, - дай мне время, - впустить тебя навсегда. понять, как жить дальше. не разрушая секундным сомнением все, что им будет важно и дорого. зная себя, свою радикальность до одури, заглушить ее навсегда. важностью его присутствия рядом. лёля знает, что отдала бы все, чтобы просто сжать его запястье и уехать куда-то туда, где их никто не достанет. никто не сможет ничем помешать. рассказать, как им надо и как не надо. но слишком уж дорога цена подобного сумасбродства. взрослые люди так ведь не поступают, они считаются с обстоятельствами как самые верные ищейки соответствия социальным нормам. время на то, чтобы разрушить до основания любые но. не ведясь на поводу у мелких слабостей отказать в силу каких-то привычных обществу номенклатурных присказок. от разницы в возрасте до профессионального положения. поворачиваясь к эльбергу, когда машина почти подъезжает. у нее привычка уже, выскобленная на подкорке, уходить первой откуда бы то ни было, чтобы потом, видимо, все равно возвращаться. касаясь его губ своими секундно, просто напоминая себе, как в висках эхом отзывается любая тактильная близость, которая им, по всем законам сейчас, запрещена. невыносимо, всем обезвоженным, но живым нутром, - я люблю тебя, - так быстро, выдыхая в рот. чтобы даже не успел ни опомниться, ни ответить. сесть в такси, не позволяя себе даже обернуться толком. у нее веня. торт. день рождения. ксюша, которая обязательно будет на кухне греть ужин, потому что лёля вот-вот напишет, что уже подъезжает. подхватывая сына в объятия, стягивая пальто, запирая дверь. дома всегда все кажется слишком далеким и почти неважным. сбивая с толку огромным количеством событий, ксюша ей говорит, может взять отпуск. хотя бы на пару дней, до выходных. мало ли зачем - просто. коллеги не успеют на пересуд, эльберга возьму на себя. лёля устало смеется, не давая себе даже шанса принять какое-то единоличное решение сегодняшним вечером. почти в полночь, принимая от курьера огромную тучу шаров, пока веня засыпает от усталости в своей комнате. украшая гостинную, разрезая атласную ленту коробки с тортом. просто взять телефон, открыть диалог, быстрыми прикосновениями пальцев написать и отправить. ему.

правда.

[nick]лёля ратнер[/nick][icon]https://i.imgur.com/dsCWsIm.gif[/icon][sign]к себе легче
не так с т р о г о
https://i.imgur.com/XxH45WM.gif
[/sign][lz1]ЛЁЛЯ РАТНЕР, 31 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> кандидат филологических наук, фольклорист<br><b>home:</b> веня, 11 лет<br><b>purgatorium:</b> эльберг[/lz1]

Отредактировано Hargy Boydleen (2023-01-28 14:10:53)

+1

14

эльберг не знает: верить ли внезапно свалившемуся на него счастью или всё-таки нет. лёля говорит: всё осталось. и в глазах его кто-то зажигает две свечи: по одной в каждом. и погода на улице сразу перестаёт быть такой уныло-пасмурной, и день начинается казаться лучше. значит ли это, что ему не показалось? не привиделось в сказочном сне, а было п о-н а с т о я щ е м у? он не верит, не верит, не верит, но смотрит на неё так, словно она только что пообещала ему подарить всю вселенную. внутри, в самой глубине, вспыхивает радость. её уже не перекроет ощущение пустоты и глупости. влад не верит и прячет это неверие, чтобы позже, дома, наедине с собой, рассмотреть его со всех сторон. рассмотреть её со всех сторон, воображая, что она лежит рядом и обнимает. летом они так и спали: обнимаясь.

влад смотрит, как лёля достаёт смартфон и как вызывает такси. ей пора домой. у неё ребёнок, у которого завтра день рождения. а он так и не спросил самое главное: чьи у её сына глаза. не то чтобы это очень важно, просто ему интересно. её сын — её продолжение, что он взял от неё? матери обычно прозорливее отцов и всегда узнают в своих детях себя. влад вдруг улыбается лёле широко и счастливо, как только умеет это делать, и в подтверждение кивает головой: — хорошо.

ему, на самом-то деле, тоже нужно время. чтобы свыкнуться. снова прижиться в этом городе. наладить в доме быть. студентка и школьник наверняка не смогут поделить что-нибудь, как уже не смогли поделить домашние обязанности. эльберг не сомневается: дома его ждёт очередная баталия. дети спорят из-за всего, а потом объединяются против него. чтобы дружить им просто нужен общий враг. в лице отца, разумеется. впрочем, владу это всё нравится. как дети защищаются от его нападок и всегда делают одинаково кислые лица, когда речь заходит об уборке посуды. ни маша, ни родя вытирать тарелки и ставить их в шкаф не любят. у них к этому генетическая ненависть. влад знает: она передалась им от него.

он смотрит на лёлю, впитывая, и разочарованно выдыхает, когда подъезжает такси. ему не хочется, чтобы она уходила вот сейчас. ему хочется задержать её ещё на мгновение, но он лишь мельком касается её руки, цепляясь пальцами и утоляя тактильный голод, когда она также мельком касается его губ. её — теплые, обветренные. и такие же сладкие. горячий воздух с выдохнутыми внутрь в него словами заставляет его поперхнуться. он смотрит, как она садится в такси, убегая, подобно золушке, и уже совершенно точно ничего не понимает. ошарашенный, сбитый с толку, он стоит на асфальтированной дорожке ещё несколько долгих минут. такси быстро теряется в потоке машин, увозя от него лёлю. единственного человека, который нужен, как воздух. ему нужно дойти до остановки. сесть на троллейбус. но он выбирает пойти пешком. уже не чувствует непогоду, но чувствует, что ему нужен свежий воздух, чтобы утихомирить мысли. разбушевавшиеся чувства. и сердце, стучащее так, словно куда-то боится опоздать.

дома его встречают родя и маша. оба довольные, раскрасневшиеся. но родя тут же, прямо на пороге, сдаёт сестру: — а маша отказалась готовить ужин! сказала, что сегодня твоя очередь, — сын пытливо заглядывает в глаза, ожидая, когда же достанется сестре. но у эльберга хорошее настроение: не в пример лучше того, с каким он уходил утром. а всё из-за тех последних её слов. даже не сказанных. просто выдохнутых.
ну, моя, так моя, пошли, расскажешь мне, как прошёл день в школе, — это их маленькая традиция. рассказывать друг другу, как прошел день. что узнали, чему новому научились. родя плюхается на стул у стола и послушно берёт в руки нож и доску, ловко режет овощи на салат, не спрашивая, согласны ли на салат родные. родя не похож на обычных подростков. роде не нужен фастфуд, он радеет за здоровый образ жизни и правильное питание. эльберг слушает сына внимательно, изредка вставляя что-нибудь в его монолог. в новом лицее роде нравится, программа в ней такая же, как была и в его московской гимназии. следом к ним присоединяется маша, тут же получая в руки хлеб, который нужно нарезать. дома лёля как-то немного отходит, теряется за новостями детей. эльбрег целует и дочь, и сына в макушки, подставляет им суп в тарелках.
мне сказали, маша, что ты выбрала ольгу романовну в качестве научного руководителя? — спрашивает прямо во время ужина. огорошивает внезапностью вопроса.
ты не против? — маша отвечает вопросом на вопрос. — она мне нравится, мне есть чему у неё научиться, — родя пытается что-то вставить, но тут же получает пинок по ноге под столом от сестры. влад не замечает, только видит, как сын ещё внимательнее утыкается в тарелку.
нет, я не против. ольга романовна — замечательный специалист. просто я думал, что ты выберешь выпускающей кафедру новейшей литературы, — вообще-то его дочь мечтала стать писателем. не журналистом, а именно что писателем. она уже потихоньку писала рассказы и небольшие повести. некоторые были даже напечатаны.
я хотела. а потом передумала, так вот захотелось, — маша пожимает плечами и возвращается к супу. так вот захотелось ей, значит. на этой фразе эльберг понимает: больше из дочери ни слова по поводу вкр не вытянет. и правда: маша ловко переводит разговор на него самого, спрашивая, как прошёл его день. они с родей уже отчитались, теперь его очередь.

к полуночи он уже лежит в кровати. читает книжку. классическая детективная история. в соседней комнате засыпают маша и родя, успокоенные и умиротворенные. владу нужно бы спать, но после всего произошедшего ему кажется, что он не уснет. вдруг на тумбочке тренькает пришедшим сообщением телефон. лёля. она так и записана у него. л ё л я. не ольга романовна. не ратнер. а так по-душевному и по родному. лёля. её так зовут только самые близкие люди. и он. влад улыбается сообщению и посылает в ответ простое и краткое.

я тоже.

[nick]Владислав Эльберг[/nick][status]в начале было слово[/status][icon]https://i.imgur.com/dJO2l2i.gif[/icon][lz1]ВЛАД ЭЛЬБЕРГ, 48 <sup>y.o.</sup><br><b>profession:</b> доктор филологических наук, библеист, декан факультета<br><b>сhildren:</b> маша и родя[/lz1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » небо без имени'


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно